Читать книгу "Такая вот… Дети войны"

Муня побледнел, божась, зацепил ногтем большого пальца фиксу, с сожалением глянул на графинчик, не притрагиваясь к водке, быстро выпил пиво и, сказав мне: «Торчи здесь!», рванул к выходу.

Знакомый Толяна, не удостаивая меня своим вниманием, вылил в порожнюю пивную кружку водку их графинчика, быстро выпил и, уставившись на меня, стал соловеть. Раза два он пытался что-то изобразить длинными гибкими пальцами, но, уронив руки на столешницу, успокоился.

Теперь он меня и в упор не видел.

Сижу, жду, боязливо оглядываясь по сторонам. Место незнакомое, люди – тоже. Нарвешься так вот, нечаянно, на чей-нибудь кулак. Вон они какие все пьяные да злые…

Муни как не было, так и нет. Стало темнеть. «Ручеек», тихо журча, успокаивался. Кроме меня и Мунина знакомого, упавшего лицом на столешницу, еще трое-четверо мужиков о чем-то разговаривали без слов, странно жестикулируя руками и невозможно гримасничая. Мне стало совсем неуютно в этом полупустом зале, и я, вздохнув, отправился домой.

На сердитые вопросы бабушки пришлось отвечать односложно. Не рассказывать же ей, как я сидел в пивнушке допоздна с Муниным подельником. Хорошо еще, что от меня не пахло вином, к табачному запаху бабушка относилась равнодушно, может быть, потому, что сама иногда любила, особенно, когда была в хорошем настроении, втянуть в ноздрю из табакерки ментоловую темно-зеленую – нюхательный табак. Я как-то пытался получить от этого табака удовольствие, но кроме заразительного чоха ничего не получилось.

Ночи стояли жаркие, и я приспособился спать в сарае, где бабушка хранила разные старые вещи в надежде, что когда-нибудь понадобятся. В сарае было прохладно, пахло прошлогодней мятой, ржаной мукой из ларя и чем-то еще неуловимым, что придает прелесть обжитому месту. Сарай освещался электричеством, и это меня устраивало больше всего. Читать перед сном – одно из самых величайших наслаждений, и я этим всегда пользовался, вызывая неудовольствие своих родителей. Жечь керосин по-пустому у нас в селе считалось немыслимым, а электричества не было. А здесь – вольному воля! Читай хоть до самого утра – ты никому не помешаешь.

Прихватив с собой книгу Каверина «Два капитана», привезенную из Бондарей, я пошел устраиваться на ночлег.

Старый большой сундук, в котором хранились припасы, как нельзя лучше подходил для постели. Застелив его вместо матраса стеганым одеялом, я было уже пристроился в путешествие по страницам, с которых веяло юношеской любовью, верностью и мужеством, как в полуоткрытую дверь ко мне протиснулась долговязая фигура Муни.

– А хаза у тебя ничтяк! Здесь втихарца можно и в картишки перекинуться. Ты, как «Колобок», от бабкиных зенок сюда свалил. Полный кайф получается. Бабка не ругаласъ?

Я молча пожал плечами, обиженный, что он меня вот так, запросто, оставил одного в пивной с каким-то уголовником.

– Дело было! – на мой молчаливый упрек нервно ответил Муня. – Мой пахан Черемиса брал. Я к нему в «мусорскую» похилял, думал – толкач муку покажет. А мой легавый батя грозил и меня повязать, если я еще раз на счет Черемиса базар заведу. Черемису мотать срок за всех не в жилу, он и настучать может, хотя ему за это перо не миновать. Жар-птицей в рай улетит. Вене такие дела западло, он вор в законе, масть держит. Ему только пальцем пошевелить, как любого опустить могут, под землей найдут и опидорасят. Понял? Его на понта не возьмешь. Ты ничего, если я у тебя здесь ночки две-три перекантую? – вдруг переменил он разговор, перейдя с «фени» на обычный язык.

Я обрадованно кивнул годовой. Двое – не один. Веселее ночи будут. С Муней никогда не скучно.

Толян снова нырнул в темноту и через несколько минут пришел, держа в охапке старый, военных времен, отцовский бушлат и байковое одеяло.

– А ночка тем-ная была-а! – пропел он, дурашливо появляясь в дверях.

Освободив в углу место, Толян раскинул на полу бушлат, сунул под голову висевший тут же, на гвозде, бабушкин плюшевый жакет, сложил свою верхнюю одежду на ящик, на котором только что сидел, и улегся, накрывшись одеялом. Для летних ночей постель в самый раз – зябко не будет, а жара не достанет.

Этой ночью знакомиться с героями «Двух капитанов» мне не пришлось, как и в другие ночи. Толян захрапел сразу же, как только уронил голову, пришлось выключать свет и самому ложиться на сундук.

Утром, когда я проснулся, Муни уже не было. Наверно, ушел на завод паять и лудить всякие медные штучки, за что получал для того времени совсем неплохие деньги.

Совместное проживание с Толяном сулило большое разнообразие впечатлений от городской жизни. В кино ходить – нужны деньги. Шататься туда-сюда по двору – скучно. А здесь – плечо друга, его бесконечные разговоры о прелестях блатной жизни, о воровских законах, нарушать которые никому не дано, даже самому пахану Вене. Рупь – вход, а выход – два! Позор смывают только кровью, лучше пиковину в бок, чем предательство или душевная слабость. Закон – тайга, хозяин – волк! Любой спор может рассудить только нож. А песни! Какие песни!

 
Нинка, как картинка,
С фраером идет.
Дай мне, керя, финку,
Я пойду вперед.
По-антирисуюсь,
Что это за кент?
Спорим на «косую»
Этот фраер – мент!
Нинка, я злопамятный.
Ножиком – ага!
Крест поставлю каменный
У тебя в ногах.
 

Или вот такое – широкое, раздольное:

 
Я родился на Волге в семье рыбака,
Мне волна о шаланду ласкалась.
Но однажды в окно постучала ЧКа —
От семьи той следов не осталось.
Малолеткою рос, словно в поле трава —
Ни пахать, ни косить, ни портняжить,
А с веселой братвой под названьем шпана
Я пустился по Волге бродяжить.
Крепко мы полюбили друг друга тогда,
Хоть встречались порою не смело.
И однажды они пригласили меня
На большое и крупное дело.
Ну, а ночка была хороша и темна,
А для вора она, как в обычай.
Поработали мы не больше, как с час,
И вернулись, как волки, с добычей.
Загуляла, запела вся наша братва.
То и дело баян и гитара.
Много девушек было в тот вечер у нас,
В этот вечер хмельного угара…
 

Особенно нравилась сладкая и жуткая строчка: «В этот вечер хмельного угара».

Одним словом, каникулы будут насыщенными и продуктивными, как сказала бы моя классная руководительница Нина Александровна. И я не обманулся…

Вечером пришел Муня, пружинистый, веселый. Под мышкой он держал скатанный в трубу лист ватмана, чем меня сильно и озадачил.

Несколько раз оглянувшись, он нырнул ко мне в сарай.

– Ты один?

– Как видишь! – я отложил в сторону только что начатый роман, который был так созвучен моему мальчишескому сердцу, и вопросительно посмотрел на Толяна.

Он, присев на корточки, развернул передо мной плотный лист бумаги, где размашистыми буквами в лучах кинопроектора было написано «КОМСОМОЛЬСКИЙ ПРОЖЕКТОР», и по листу – фотографии и карикатурные рисунки всяких пьяниц, хулиганов, стиляг, мешающих нам продвигаться вперед по рельсам в еще более светлое будущее. Под фотографиями и рисунками стояли стихотворные подписи. Помнится одна такая под смешной обезьяной, одетой в яркую, с пальмами рубашку навыпуск с широким галстуком, в узкие брюки, тяжелые ботинки на толстенной подошве с загнутыми носами:

Их наряд крикливо-модный.

Брюки – шланг водопроводный.

Не прическа – хвост фазана,

И гримаса обезьяны.

Стиляга! Ловкая рифмованная строфа!

Толян разгладил ладонями лист и почему-то поинтересовался, продолжаю ли я все так же писать стихи?

– Конечно! Об чем разговор. Давай тему!

Я не понимал, почему Муня заинтересовался «Комсомольским Прожектором». Неужели он переделался в «осадмилъцы», как тогда называли добровольные дружины содействия милиции? Да за это дело я с ним дружить не буду, не то чтобы стишки всякие в угоду легавым писать. Не, не буду!

– Да ты стой! Не ссы варом. Эту газету я только что сам сорвал со стены гастронома на Советской, у памятника Зои. Мне Веня, как узнал про тебя, что ты стишки стоящие сочиняешь, сразу задание подпряг – против этой комсюковской газеты мы будем свою вешать, и название Веня толковое, воровское придумал – «СОБАКИЩ-БРЕХИЩ» будет называться, орган Главфилона, понял? А на хохму поднимать мы будем «мусоров» всяких, ком-сюков, кто в передовики лезет, «мужиков, ломом подпоясанных», тех, кто «один на льдине», придурков в органах. Ты только будешь надписи придумывать. Не мандражи! Рисовать и расклеивать газету буду я. Отмазки тебе никакой не надо. Ты в этом деле «не куришь», схавать могут.

Да, я забыл сказать, что Муня был прирожденный рисовальщик. Тонкие пальцы «щипача» ловко орудовали и карандашом, и кистью. Он сам себе на коленях классные наколки сделал. Чудные такие. Согнет колено – зубастая веселая харя лыбится, разогнет – злобная рожа со стиснутыми зубами, перекошенная, глаза колючие, горло перережет – не моргнет. Я его сам просил такие же сделать, но Муня сказал, что это оригинал и тиражироваться не может.

Если бы не уголовные наклонности, быть бы Толяну художником. И, как знать, может быть и его портреты красовались где-нибудь на выставках, деньгу бы зашибал. На иномарках катался. Но, как говорится, если бы у бабушки была борода, то она бы была дедушкой. Свою судьбу Толян написал другими красками…

И вот мы в сарае, лежа на животах, делаем первый номер газеты, которая потом наделает много шума и определит жизненный путь Толяна, да и, в конечном счете, мой тоже.

До этого времени я сочиняя всякую ерунду на отвлеченную тему, а здесь мне нужно было работать, как Маяковский работал в своих «Окнах Роста», и я сам в своих глазах вырастал неимоверно. Появился вкус к творчеству. Во какой я! Свое перо я предоставляю для борьбы со злом в милицейской форме. Не любили милицию у нас в Бондарях! За карман зерна – срок, за сбыт самовязаных пуховых платков – срок. Этой весной тетю Нюру Грошеву, у которой детей восемь человек, месяц в тюрьме продержали за то, что она своих семейных кормила от мизерных барышей за торговлю на базаре хозяйственной мелочью, привезенной для продажи из города – спекуляция! У нас в доме несколько раз обыск делали, правда, ничего не нашли. Все искали то ли самогон, а то ли излишки керосина. Отец, работая на местном радиоузле машинистом, иногда приносил бутылку-другую солярки для разжигания кизяка в голландке. Так что я с удовольствием взялся сочинять разные подписи под милицейскими начальниками.

Эта подпольная работа меня воодушевила, и я с вдохновением ломал голову над темой. Получались рифмованные строчки, например, такие:

 
Из ствола-нагана
Я, тамбовский вор,
Мусора поганого
Застрелю в упор.
 

Припоминается и такое, не совсем приличное по тем временам:

 
Век свободы не видать,
Но пришьем мы эту блядь.
Будут плакать фраера
От такого вот пера.
 

И Толян с большим искусством нарисовал здесь же, рядом со стихами, финский нож с наборной рукоятью, который сам просился с белого листа в воровскую руку.

Первый номер газеты к утру был готов. Бабушка один раз с беспокойством заглянула к нам в сарай, спрашивая, что мы там делаем. На что Толян ей на полном серьезе сказал, что вот, мол, получил на заводе задание – стенгазету делать про передовиков разных, а я ему помогаю надписи сочинять. «Ну-ну!» – одобрительно кивнула головой бабушка, со спокойной душой уходя к себе домой досыпать ночь.

Первая подпольная газета была готова. Мы ликовали. По этому поводу Муня достал из своих широченных брюк голубоватую тачку «Казбека» и протянул папиросы мне:

– Веня велел передать!

Первый в жизни гонорар за мое творчество! Да еще от самого загадочного Вени – вора в законе. Я был до неприличия горд.

Широкий лист ватмана, прижатый по краям камешками, лежал на полу перед нами. Вверху, по углам листа ощерились в страшном оскале две песьи головы, шерсть на загривках поднялась, говоря о готовности к действию. Ниже, во всю ширину листа, большими валкими буквами стояло: «СОБАКИЩ-БРЕХИЩ», и под столь характерным названием в обрамлении из скрещенных кинжалов было четким каллиграфическим почерком выведено – «Орган Главфилона». Дальше шли карикатурные рисунки и злые шаржи на милицейских начальников, чьи фамилии не давали спокойствия уголовному миру Тамбова, мои подписи, выполненные не всегда качественно, но достаточно убедительно. В самом низу листа, так сказать, в подвале, после нескольких минут раздумья Толян подрисован очень похожим своего отца, пуляющего в небо из своего нагана всякие матерные слова.

Я с опаской напомнил своему другу, что отец таких фокусов ему не простит, но он, угрюмо посмотрев на меня, махнул рукой:

– Пусть знает, «мусор», что и за ним следят!

Газету Муня решил расклеить в ночь на огромном окне гастронома на Советской улице, где было самое оживленное место.

– Там всегда народу топчется базар-вокзал. Пусть читают! Хлопнув меня на прощанье по плечу, Толян отправился на работу, сказав, чтобы я аккуратно спрятал наше с ним творение и никому не показывал.

– Ни слова! – пригрозил он мне кулаком.

Я с восхищением смотрел на своего друга. Он пойдет сегодня на опасное задание, его могут поймать, заломить руки, посадить в тюрьму, а, может, даже и пытать, а ему хоть бы что, ушел, посвистывая, руки в карманах, малокозырка на глаза, и никто его не может остановить.

Летний день, и без того длинный, в ожидании ночных приключений тянулся бесконечно. Я уже переделал все дела: сам напросился сходить в булочную, простоял немалую очередь за молоком, прополол небольшой огородик за домом, сходил искупаться на Цну, а моего друга все не было. Вечер прошел также бестолково – я выбегал на улицу высматривать Муню, читал, потаясь, до одури курил свой «Казбек» и снова выбегал на улицу. Нет, Толяна все не было!

Поздно ночью, когда я уже спал, тихий, короткий стук в дверь разбудил меня. Отодвинув засов, я увидел своего друга и еще какого-то парня, который первым быстро нырнул в приоткрывшуюся щель, по-хозяйски отстранив меня. От обеих попахиваю водкой. Тот, что был с Муней, развернул газету, коротко хмыкнул и, снова свернув, сунул под мышку.

Они ушли так же быстро, как и появились, в уже чуть светлеющий остаток ночи.

Я торопливо, путаясь в брюках, оделся и тихо нырнул за ними – история все-таки! Не каждый день приходится выполнять подпольную работу. Как в книге «Белеет парус одинокий». Я представляя себя Гавриком, помогающим революции, матросам против ненавистных урядников и городовых.

Два темных силуэта скользили впереди, выделяясь в призрачном свете нарождающегося утра.

В городе было так тихо, что я слышал шаркающие по асфальту шаги молодых подпольщиков. Они, не оглядываясь, целеустремленно шли вперед и только вперед.

В сквере Зои Космодемьянской еще пряталась ночь. Туда, со стороны реки, крадучись пробирался туман. Огни фонарей были потушены. Советская улица пустым гулким коридором распахнулась на две стороны. Фигуры подпольщиков, прижимаясь к домам, скользили впереди. И все – никого! Светлеющие бельма окон придавали домам мертвенный нежилой вид. Какая милиция в этот час ночи! Самый сон, воровское время. Патрульно-постовая служба теперь бдит где-нибудь в укромном уголке, покачивая в сладкой дремоте красными околышами.

Два друга, оглянувшись, скользнули на другую сторону улицы к гастроному, где в огромных окнах притаился страх. Я спрятался за дерево, с интересом наблюдая за происходящим. Оба силуэта как-то разом прилипли к темному провалу окна и тут же быстро-быстро отпрянули, оставив после себя белый квадрат, который четко выделялся на фоне мертвого стекла.

Воровато оглянувшись, подельщики быстро нырнули в сквер и скрылись в наползающем с берега тумане. Я потоптался еще немного, ежась от утреннего озноба под раскидистым старым тополем и, разочарованно вздохнув, повернул к дому. Все произошло так быстро – ни тревожных милицейских свистков, ни ночной погони, на стрельбы, ничего такого, чем можно было бы потом похвалиться. Все произошло обыденно и скучно.

Нырнув в уже остывшую постель, я тут же уснул, не обремененный никакими заботами.

Самое интересное то, что газета оставалась там, где ее расклеили мои товарищи, до самого полудня. Власти или не читали, или не желали читать нашу сатирическую, подрывающую их авторитет перед населением газету, орган того самого «Главфилона», с которым так безуспешно боролась милиция.

Я с утра специально прохаживался по противоположной стороне улицы, невзначай кося глазами на продукт нашего с Муней творчества.

Надо отдать должное чрезвычайной занятости утренних прохожих. Они сновали туда-сюда по улице, не поднимая головы, озабоченные по самую макушку. А газета озорно кричала, изрыгая ругательства на ненавистных блюстителей закона, но ее никто не слышал. Некогда. Опоздание на рабочее место грозило большими неприятностями.

И только к обеду возле окна гастронома, где висела наша газета, стали останавливаться люди. Иные отходили, недоуменно пожав плечами, но были и такие, которые, смеясь, показывали пальцами на карикатурные рисунки и щупали руками бумагу, однако не пытаясь ее сорвать.

Заинтересовавшись собравшимся народом, совсем близко к газете подошел старшина милиции и, медленно шевеля губами, стал читать, опустив правую руку на пустую кобуру нагана. Затем, почесав затылок, заскреб ногтями по стеклу, отдирая ватман. Но ребята, видимо, крепко постарались – бумага не отклеивалась, и старшина, достав из кармана синих галифе складной нож, стал лезвием соскребать газету, отрывая от нее полосы. Ветер подхватывал обрывки бумаги и, протаскивая их по асфальту, относил к бордюру.

Выполнив работу, старшина сложил нож, вытер руки носовым платком и пошел по своим делам – то ли на службу, а то ли со службы, не предполагая, что агитационная против власти печать является злобной вражьей вылазкой. Старшина явно потерял бдительность, или ее вовсе не имел. Надо было сфотографировать объект, составить протокол и разработать метод борьбы с проявлением нелояльности к органам.

Следующую газету мы делали через неделю или больше уже в двух экземплярах. Номера вышли еще краше, еще наряднее, все в голубой татуировке воровских символов и моих стихотворных строк, где я, кажется, превзошел самого себя, изощряясь в остроумии и стихосложении.

Эти подрывные листы Муня со своим дружком расклеили: один на выносной афише у кинотеатра «Родина», а другой – на окне старого ювелирного магазина, что на Коммунальной улице. Не знаю, сколько висели те листы, но слышал, как соседка тетя Щура, всплескивая руками, говорила моей бабушке, что в городе снова объявилась «Черная кошка», расклеивает по городу какие-то листы и обещает всех перерезать.

На этот раз воровское слово «Главфилона» попало в самое сердце городского обывателя. Я несколько раз, стоя в очередях, был свидетелем панических слухов, что вот «уже милицию запугали, те с наганами и то боятся по ночам по городу ходить, Главлимон на Петропавловском кладбище в склепах обитает, надо замки менять, не приведи, Господа, коли обворуют!» Хотя в эти лихие годины у большинства говоривших брать, кроме нужды, ничего не было.

Скоро, распрощавшись с Муней, так и не дочитав «Двух капитанов», я вернулся в Бондари, начинались школьные занятия.

Муня на прощанье снова сводил меня в «Ручеек», на этот раз более удачно. Придя домой, я все норовил отвернуть лицо при разговоре с бабушкой, уж очень не хотелось скандала.

Не знаю, сколько потом номеров «Собакищ-Брехищ» было выпущено, но слава о воровской газете дошла и до самого моего села, обрастая невероятными подробностями.

В школе время проходит быстро. Я уже учился в десятом классе и подглядывать за девочками считал теперь непристойным и зазорным, хотя иногда приходилось где-нибудь в раздевалке накоротке потискать одноклассницу. На весенние каникулы мать меня снова отпустила в Тамбов.

– Съездий. Говорят, бабушка заболела, проведай ее. Она ж тебя больше всех любит. Лекарство ей отвези. В городе все по блату доставать надо, а здесь, у нас, в Бондарях, своя аптека, и переплачивать не надо…

Я, обрадованно хмыкнув, подхватил собранный матерью узелок и отправился к утреннему автобусу на Тамбов. Люблю дорогу. Сидишь, поглядываешь в окошко, места разные проплывают, люди…

К моему приезду бабушка была уже на ногах, хлопотала у печки, от которой тянуло пахучим жаром.

– А, ласточка моя прилетела! – и все поглаживала меня руками, поглаживала. – Спасибочки матери твоей за настойку, а то прошлогодняя уже давно кончилась, а такую настойку в Тамбове не достанешь.

Я прямо с порога хотел кинуться к своему другу Толяну, уж очень хотелось узнать про ту нашу с ним газету. Кто теперь вместо меня ему рифмованные строчки сочиняет?

– Некуда тебе идтить. Отдышись. Анатолия, твоего друга, месяца два назад как посадили. Говорят, ему завтра суд будет. Вроде и парень был ничего, воды иногда принесет, за хлебом сбегает. А вот видишь, со шпаной связался, газету какую-то собачью на стенах расклеивал. Смотри и ты – будь поаккуратнее. Оглядывайся с дружками-то. Не дай Бог, куда еще заведут тебя…

Я испуганно присел на краешек сундука. Два первых номера газеты, самое начало, было мое. Вот докопаются… Или Муня невзначай чего скажет, тогда – кранты. Школу не дадут кончить. Загребут.

Я стал осторожно выспрашивать у бабушки суть да дело. Она толком ничего не знала. Только сказала, что и отца из-за Анатолия с милиции выгнали. Говорят, сына не досмотрел. Он теперь грузчиком на Егоровой мельнице работает. Семья бедствует, а он все пьет по-прежнему, дебошир. Вон я тебе газету оставила, там про все прописано.

Бабушка грамоты не знала, а газету по привычке выписывала каждый год на разные хозяйственные нужды – селедку завернуть, там, или еще что. Подходящей бумаги не было, а газета была в самый раз.

Я развернул протянутую бабушкой газету «Молодой сталинец» – выходила когда-то такая молодежная газета в Тамбове. На последней странице, в самом низу было короткое сообщение о предстоящем суде над группой опасных преступников, оболгавших наши правоохранительные органы и терроризирующих наших граждан. Суд будет открытым в клубе «Городского Сада» в десять часов утра. Следующий после моего приезда день был как раз и днем суда.

Утром, наскоро позавтракав, я, сказав бабушке, что иду в кино, потопал в «Горсад». Мартовское солнце стояло уже достаточно высоко, и вековые деревья в парке, отбрасывая тень на ослепительной белизны снег, разлиновывали его в косую линейку как тетрадочный лист. Во всем чувствовалось движение весны. Особенно воробьи, опьянев от солнышка, резко перекрикивались на ветках, решая свои проблемы.

Клуб «Городского Сада», длинное приземистое здание барачного типа, было уже заполнено под завязку. У входа, подчеркивая всю серьезность происходящего, стояли на страже два милиционера, вооруженные карабинами. На входивших они смотрели, правда, безучастно, весело разговаривая о чем-то отвлеченном.

Боязливо прошмыгнув между ними, я нашел в уголке место и встал на деревянную скамейку, чтобы лучше видеть происходившее. Рядом со мной на скамейке стояли точно такие же пацаны, шумно разговаривая между собой. Но вот откуда-то со стороны импровизированной сцены под конвоем из четырех солдат внутренней службы ввели подсудимых.

Муню я разглядел сразу же в тонком длинношеем пареньке с круглой отливающей синевой стриженой головой. Рядом с Толяном на скамье подсудимых сидели еще два человека, в одном я узнал того парня, который тогда подсел к нам в «Ручейке», выпив купленную моим другом водку. Теперь он не выглядел уж так самоуверенно. Нервно оглядываясь по сторонам, он, вероятно, в присутствующей толпе старался найти своих знакомых или бывших подельников.

По центру скамьи, между двумя ребятами сидел несколько старше их по возрасту человек, скривив в нехорошей усмешке тонкие синеватые губы. Длинные пролысины белыми языками обхватывали от висков его тоже стриженую голову. Сцепив татуированными пальцами колено, он, казалось, не смотрел никуда, как будто предстоящее его не касалось.

– Веня! Веня! – восхищенно зацокали языками рядом со мной мальчишки. – Во как держится! Вор в законе. Он всех монал!

Когда вошли судьи, Веня, нехотя встав, выпустил на пол сквозь передние зубы длинную пенистую струю и тут же сел, но конвойный, сунув стволом карабина ему в спину, заставил снова встать.

Суд был длинным. Зачитывали кипы непонятных бумаг, говорили и говорили слова, гневные речи и слезливые просьбы родственников, а может адвокатов – мне было не понять.

Слушая всю эту сумятицу, я догадывался, что моего друга Муню обвиняют не только в распространении ложных представлений о нашей доблестной милиции, но и за участие в ограблении ювелирного магазина, на котором он прошлым летом расклеивал воровскую газету. Правда, роль в ограблении ему отводилась маленькая – он стоял «на стреме».

Вся вина за выпуск подрывной прокламации ложилась на «Глав-филона», то есть вора в законе по кличке «Веня». Когда встал вопрос, а кто же сочинял такие стихотворные надписи под рисунками, я в это время струхнул здорово и даже спустился со скамейки, чтобы не попасть на глаза Муне. Но я боялся напрасно. Мой друг Толян со спокойной гордостью все взял на себя, сказав, что он давно балуется стишками и даже пробовал сочинить поэму, но она у него не получилась.

Учитывая чистосердечное признание, Толяну суд определил шесть лет исправительно-трудовых лагерей. На «Вене» и на его рядом сидящем подельнике висело много, и не только организация подрывной газеты, а и вовлечение в преступную организацию Анатолия Малкина, по кличке «Муня», молодого рабочего завода «Комсомолец», медника по профессии, но и кое-что посущественней.

Когда зачитывали приговор, то «Венину» подельнику определили пятнадцать лет строгого режима, а самому «Вене» высшую меру наказания – расстрел.

Как только приговор был зачитан, «Веня», вскочив со скамьи, тут же пустился плясать вприсядку, выкидывая вперед ноги, руки его были скованы за спиной наручниками. Зал ахнул. Даже мальчишки, гомонящие рядом со мной, приутихли. Было что-то жуткое и потустороннее в этом страшном переплясе. Даже грозный прокурор не нашелся что сказать, так и стоял с растопыренными руками за казенным столом.

Этот отчаянный жест «Вени» еще долго потом обсуждался в народе.

Я, трепеща всем телом от необъяснимого ужаса, вытянув шею, смотрел, как два охранника, опомнившись, подхватили «Веню» под мышки и поволокли к служебному выходу. Пока его тащили, ноги «Вени» все еще дергались в неудержимом переплясе. Увели и Толяна.

С тех пор я с ним больше не виделся. Я уходил, всем нутром ощущая свою вину и неотвратимость закона. После всего увиденного во мне как-то сразу исчезла романтика блатной жизни.

Такая вот Собакищ-Брехищ…