Электронная библиотека » Артур Дойл » » онлайн чтение - страница 3


  • Текст добавлен: 12 мая 2018, 17:00


Автор книги: Артур Дойл


Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Шрифт:
- 100% +
Глава IV
Тайна сестры

– Скажите мне, пожалуйста, мисс Уокер, – вы все знаете, – какая самая лучшая профессия для молодого человека двадцати шести лет, который мало учился и не особенно понятлив от природы?

Слова эти были сказаны Чарльзом Уэстмакотом в тот же самый летний вечер, о котором была речь раньше, на лужайке для тенниса, хотя уже наступили сумерки и игра прекратилась.

Молодая девушка, подняв кверху глаза, посмотрела на него: его слова показались ей смешными и удивили ее.

– Это вы говорите о себе?

– Вы угадали.

– Что же я могу сказать вам на это?

– Мне не с кем посоветоваться. Я думаю, что вы мне посоветуете лучше, чем кто-либо другой. Я дорожу вашим мнением.

– Это для меня очень лестно.

Тут она опять посмотрела на его серьезное лицо, по которому было видно, что он ждет от нее ответа, – лицо с глазами саксов и падающими вниз белокурыми усами, – она подумала, не шутит ли он. Напротив, он с величайшим вниманием ждал, что она скажет в ответ.

– Это зависит, знаете ли, главным образом от того, что вы можете делать. Я не настолько вас знаю, чтобы сказать, какие у вас таланты.

Они шли медленными шагами по лужайке, направляясь к дому.

– У меня нет никаких талантов, то есть таких талантов, о которых стоило бы говорить. У меня плохая память, и я очень туп.

– Но у вас большая физическая сила.

– О, это ровно ничего не значит! Я могу поднять с земли стофунтовую железную полосу и держать ее до тех пор, пока мне не велят положить ее на место. Но разве это профессия?

В уме мисс Уокер мелькнула шутка, которая пришла ей в голову, потому что одно и то же слово «bar» означает и полосу железа и занятие адвокатурой, но ее собеседник имел такой серьезный вид, что она подавила в себе желание пошутить.

– Я могу проехать милю на велосипеде по мощеной дороге за четыре минуты пятьдесят секунд и за городом за пять минут двадцать секунд, но какая мне от этого польза? Я мог бы быть профессиональным игроком в крокет, но это нельзя назвать почетным положением. Что касается лично меня, то я совсем не забочусь о почете, но это огорчило бы мою старуху.

– Вашу тетушку?

– Да, мою тетушку. Мои родители были убиты во время восстания, когда я был еще грудным ребенком, и она с тех пор взяла меня на свое попечение. Она была очень добра ко мне. Мне было бы жаль расстаться с ней.

– Но зачем же вам расставаться с ней?

Они подошли к воротам сада, и молодая девушка, наклонив свой отбойник к верхней перекладине, смотрела с серьезным видом и с участием на своего собеседника в белом фланелевом костюме.

– Из-за Броунинга, – сказал он.

– Что это значит?

– Не говорите тетушке, что я сказал это. – При этом он понизил голос до шепота. – Я ненавижу Броунинга.

Клара Уокер так весело расхохоталась, что он позабыл все страдания, которые пришлось ему вынести от этого поэта, и сам расхохотался.

– Я его не понимаю, – сказал он, – я хоть стараюсь понять, но он слишком труден. Конечно, это происходит оттого, что я очень глуп, – я этого не отрицаю. Но так как я не могу его понимать, то ни к чему и делать вида, будто я его понимаю. И, разумеется, это очень огорчает ее, потому что она обожает его и любит читать его вслух по вечерам. Теперь она читает одну вещь под заглавием «Пиппа проходит», и уверяю вас, мисс Уокер, что я не понимаю даже и смысла этого заглавия. Вы, конечно, думаете, что я страшно глуп.

– Но, наверно, он уж не так непонятен, как вы говорите? – сказала она, пытаясь ободрить его.

– Он страшно труден. У него, знаете ли, есть некоторые очень хорошие вещи, например «Поездка трех голландцев», «Герве Диль» и другие, – они очень хороши. Но вот то, что мы читали на прошлой неделе, – моя тетушка была озадачена с самой первой строки, это много значит, потому что она понимает его прекрасно. Вот эта строка: «Сетебос, и Сетебос, и Сетебос».

– Это похоже на какое-то заклинание.

– Нет, это имя одного господина. Я сначала подумал, что тут три человека, а тетушка говорит, что это один человек. Потом дальше идет: «Думает, что живет при лунном свете». Это была трудная вещь.

Клара Уокер засмеялась.

– Вам совсем не следует расставаться с вашей тетушкой, – сказала она. – Подумайте о том, какой одинокой она будет без вас.

– Конечно, я думал об этом. Но вы не должны забывать того, что моя тетушка совсем еще не стара и очень красива собой. Я не думаю, чтобы ее нелюбовь к мужчинам вообще простиралась и на отдельных лиц. Она может опять выйти замуж, и тогда я буду пятым колесом в телеге. Все это было хорошо до тех пор, пока я был мальчиком и при жизни ее первого мужа.

– Но скажите, пожалуйста, неужели же вы намекаете на то, что миссис Уэстмакот скоро выйдет замуж во второй раз? – спросила Клара, которая была озабочена его словами.

Молодой человек посмотрел на нее, и по его глазам было видно, что он хотел что-то спросить у нее.

– О, знаете ли, ведь это может же случиться когда-нибудь, – сказал он. – Конечно, это может случиться, а потому мне хотелось бы знать, чем я могу заняться.

– Я очень бы желала помочь вам, – сказала в ответ Клара, – но, право, я очень мало знаю о подобных вещах. Впрочем, я могу поговорить с отцом, он – человек опытный.

– Пожалуйста, сделайте это. Я буду очень рад, если вы поговорите с ним.

– Непременно поговорю. А теперь я должна проститься с вами, мистер Уэстмакот, потому что папа будет обо мне беспокоиться.

– Прощайте, мисс Уокер. – Он снял с головы свою фланелевую шапочку и зашагал в темноте.

Клара воображала, что они были последними на лужайке, но когда она, стоя на лестнице, ведущей на галерею, оглянулась назад, то увидела две черные фигуры, которые продвигались по лужайке, направляясь к дому. Когда они подошли ближе, то она могла рассмотреть, что это были Гарольд Денвер и ее сестра Ида. До ее слуха донеслись их голоса и затем звонкий, похожий на детский, смех, который был ей так хорошо знаком. «Я в восторге, – говорила ее сестра. – Это мне очень приятно, и я горжусь этим. Я этого даже и не подозревала. Ваши слова удивили меня и обрадовали. О, как я рада!»

– Это ты, Ида?

– О, тут Клара! Мне пора домой, мистер Денвер. Прощайте!

И затем в темноте послышался шепот, смех Иды и слова: «Прощайте, мисс Уокер!» Клара взяла сестру за руку, и обе они вошли на эту широкую раздвижную галерею. Доктор ушел в свой кабинет, и в столовой никого не было. Одна только маленькая красная лампочка, стоявшая на буфете, отражалась в находившейся вокруг нее посуде и красном дереве, на котором она стояла, хотя ее свет плохо освещал большую комнату, в которой было темно. Ида побежала к большой лампе, висевшей на потолке посредине комнаты, но Клара остановила ее за руку.

– Мне нравится этот спокойный свет, – сказала она. – Отчего бы нам здесь не поболтать?

Она села в большое кресло доктора, обитое красным плюшем, и Ида уселась на скамеечке у ее ног, поглядывая снизу на свою старшую сестру с улыбкой на губах и каким-то лукавым взглядом.

На лице Клары видна была какая-то тревога; впрочем, это выражение исчезло, после того как она посмотрела в честные голубые глаза своей сестры.

– Ты хочешь что-нибудь сказать мне, милочка? – спросила она.

Ида немножко надула губки и слегка пожала плечами.

– Тогда прокурор начал обвинять, – сказала она. – Ты хочешь подвергнуть меня допросу, Клара? Пожалуйста, не говори, что это неправда. Я бы посоветовала тебе переделать твое серое фуляровое платье. Если чем-нибудь отделать и сделать к нему новый белый жилет, то оно будет совсем как новое, а теперь оно, право, очень некрасиво.

– Ты пробыла очень долго на лужайке? – сказала неумолимая Клара.

– Да, я немножко запоздала. Да ведь и ты тоже. Ты хочешь что-нибудь мне сказать? – И она засмеялась своим веселым звонким смехом.

– Я разговаривала с мистером Уэстмакотом.

– А я с мистером Денвером. Кстати, Клара, скажи мне по правде, что ты думаешь о мистере Денвере? Нравится он тебе? Ну, говори правду?

– Правду сказать, он мне очень нравится. Я думаю, что он – самый порядочный, скромный и отважный из всех молодых людей, с которыми приходилось мне встречаться. Я опять спрашиваю у тебя, милочка, не хочешь ли ты что-нибудь сказать мне?

Клара, точно мать, погладила золотистые волосы своей сестры и наклонила к ней свое лицо для того, чтобы услыхать ожидаемое признание. Она ничего не желала так, как того, чтобы Ида вышла замуж за Гарольда Денвера, и, судя по тем словам, которые она слышала вечером, когда они шли домой с лужайки, она была уверена, что между ними был какой-то уговор.

Но Ида ни в чем не признавалась, – только опять та же самая лукавая улыбка на губах, а в глубоких голубых глазах что-то насмешливое.

– Это серое фуляровое платье… – начала она.

– Ах ты, маленькая мучительница! Ну, теперь я, в свою очередь, спрошу у тебя о том же, о чем ты спрашивала меня: нравится тебе Гарольд Денвер?

– О, это такая прелесть!

– Ида!

– Ведь ты меня спрашивала. Это то, что я о нем думаю. А теперь, милая моя любопытная старушка, ты от меня больше ничего не узнаешь: значит, тебе придется подождать и не быть слишком любопытной. Пойду, посмотрю, что делает папа.

Она вскочила со скамеечки, обвила руками шею сестры, прижала ее к себе и ушла. Ее чистый контральто, которым она пела хор из «Оливетты», становился все менее и менее слышен, наконец, где-то вдали хлопнули двери, и пение совсем прекратилось. Но Клара Уокер все сидела в этой тускло освещенной комнате, опершись подбородком на руки и смотря задумчивыми глазами на сгущающуюся темноту. На ней, девушке, лежала обязанность играть роль матери и направлять другую на тот путь, которым ей не пришлось еще идти самой. С тех пор как умерла ее мать, она никогда не думала о себе, а только об отце и о сестре. Она считала сама себя очень некрасивой и знала, что у нее манеры часто бывали неграциозны и именно в такое время, когда она больше всего хотела быть грациозной. Она видела свое лицо в зеркале, но не могла видеть той быстрой смены выражений, которая придавала ему такую прелесть – глубокого сожаления, сочувствия, нежной женственности, которая привлекала к ней всех, кто был в сомнении или в горе, как, например, она привлекла к себе в этот вечер бедного непонятливого Чарльза Уэстмакота. Сама она, по ее мнению, не могла никого полюбить. Что касается Иды, веселой, маленькой, живой, с сияющим лицом, то это совсем другое дело, – она была создана для любви. Это было у нее врожденное. Она была юным и невинным существом. Нельзя было дозволять того, чтобы она пустилась слишком далеко без помощи в это опасное плавание. Между нею и Гарольдом Денвером был какой-то уговор. У Клары, как у всякой доброй женщины, таилась в глубине души страсть устраивать браки, и она из всех мужчин уже выбрала Денвера, считая его надежным человеком, которому можно будет поручить Иду. Он не раз говорил с ней о серьезных вещах в жизни, о своих стремлениях, о том, какие улучшения в свете может оставить после себя человек. Она знала, что это был человек с благородным характером, с высокими стремлениями и серьезный. Но при всем том ей не нравилось то, что это держится в тайне, что Ида, такая откровенная и честная, не хочет сказать ей, что произошло между ними. Она подождет, и если только возможно, сама на следующий день наведет Гарольда Денвера на разговор об этом предмете. Очень может быть, что она узнает от него то, о чем не хотела сказать ей сестра.

Глава V
Победа на море

Доктор и адмирал имели обыкновение ходить гулять вместе между первым и вторым завтраком. Жители этого мирного местечка, где были проложены три дороги, обсаженные деревьями, привыкли видеть две фигуры – долговязого, худого и сурового на вид моряка и низенького, подвижного, одетого в костюм из твида доктора, которые ходили взад и вперед и появлялись всегда в одно и то же время с такой аккуратностью, что по ним можно было заводить остановившиеся часы. Адмирал делал два шага, в то время как его спутник делал три, но тот из них, который был помоложе, отличался большею быстротой, так что оба могли сделать не менее четырех с половиной миль в час, а может быть, и больше. За теми событиями, которые были описаны в предыдущей главе, наступил чудный летний день. Небо было темно-голубого цвета, и по нему плыли белые перистые облачка; воздух был наполнен жужжанием насекомых, которое вдруг слышалось сильнее, когда мимо них пролетали со своим дрожащим протяжным гудением пчела или шпанская муха, – гудением, которое как будто служило камертоном насекомым. Когда оба приятеля поднимались на те возвышенности, которые ведут к Хрустальному дворцу, они могли видеть темные облака дыма, окутывающие Лондон и тянущиеся по линии горизонта на север, и среди этого тумана показывались то колокольня, то купол. Адмирал был очень весел, потому что с утреннею почтой получены были хорошие известия для его сына.

– Это удивительно, Уокер, – говорил он, – прямо удивительно, как выдвинулся вперед мой сын за эти последние три года. Мы получили сегодня письмо от Пирсона. Пирсон – это, как вам известно, старший компаньон фирмы, а мой сын – младший, фирма называется «Пирсон и Денвер». Этот Пирсон – ловкий старик, он такой хитрый и такой жадный, как акула в Ла-Плате. Но теперь он уезжает на две недели и передает все дела моему сыну, а дел у него множество, и вместе с тем предоставляет ему полную свободу действовать по своему усмотрению. Каково доверие? А ведь он только три года на бирже.

– Всякий может питать к нему доверие. За него ручается уже самое его лицо, – сказал доктор.

– Уж вы скажете, Уокер! – Адмирал толкнул его в бок локтем. – Вы знаете мою слабую сторону. Впрочем, это совершенная правда. Бог наградил меня хорошей женой и хорошим сыном, и, может быть, я еще больше ценю их оттого, что долго был с ними в разлуке. Мне нужно только благодарить за это Бога.

– То же самое я скажу и о себе. У меня такие две дочери, каких не скоро найдешь. Вот, например, Клара: она изучила медицину и знает ее настолько хорошо, что могла бы получить диплом, и делала это только для того, чтобы иметь возможность интересоваться моими трудами. Но, погодите, кто это там идет?

– На всем ходу и по ветру! – воскликнул адмирал. – Четырнадцать узлов, может, только без одного. Да ведь это она, та женщина, клянусь святым Георгием!


«На всем ходу и по ветру!» – воскликнул адмирал.


Быстро несущееся облако пыли обогнуло поворот дороги, и среди него показался высокий трехколесный тандем, который стрелою летел по дороге. Впереди сидела Уэстмакот, на ней была надета твидовая матросская куртка цвета вереска, юбка немного пониже колен и штиблеты из той же самой материи на толстых подошвах. Она держала под мышкой большую связку каких-то красных бумаг; между тем как Чарльз, сидевший позади нее, был одет в норфолькскую куртку с заправленными в сапоги панталонами, и из обоих его карманов торчал сверток точно таких же бумаг. В то время когда оба приятеля стояли и смотрели, эта парочка убавила ход велосипеда, дама спрыгнула с него, прибила одно из своих объявлений к садовой решетке пустого дома и затем, вскочив опять на свое место, хотела стремительно лететь дальше, но племянник обратил ее внимание на двух джентльменов, которые стояли на тропинке.

– О, я, право, не заметила вас! – сказала она и, сделав несколько поворотов ручкой, направила к ним велосипед. – Какое прекрасное утро, не правда ли?

– Чудное, – ответил доктор. – Кажется, вы очень заняты?

– Да, я очень занята. – Она указала на цветную бумагу, прибитую к решетке, которая все еще развевалась по ветру. – Мы ведем свою пропаганду, как видите. Мы с Чарльзом занимаемся этим с семи часов утра. Тут дело идет о нашем собрании. Я желаю, чтобы оно увенчалось полным успехом. Вот посмотрите! – Она разгладила одно из объявлений, и доктор прочел свою фамилию, напечатанную большими черными буквами в конце.

– Как видите, мы не забываем нашего президента. К нам придут все. Эти две милые старые девы, которые живут напротив – мисс Вильямс, держались некоторое время в стороне от нас, но теперь я добилась того, что они дали обещание прийти. Адмирал, я уверена, что вы нам сочувствуете.

– Гм! Я не желаю вам зла, сударыня.

– Вы придете на платформу?

– Я буду… Нет, кажется, я не могу этого сделать.

– Ну, так на наше собрание.

– Нет, сударыня, я никогда не выхожу после обеда.

– О, вы, конечно, придете! Я зайду к вам, если у меня будет время, и поговорю с вами об этом, когда вы вернетесь домой. Мы еще не завтракали. Прощайте.

Затем послышался шум колес, и желтоватое облако опять покатилось по дороге. Адмирал увидал, что кто-то успел всунуть ему одно из этих противных объявлений, которое он держал в правой руке. Он скомкал его и бросил на дорогу.

– Пусть меня повесят, Уокер, если я пойду, – сказал он, продолжая свою прогулку. – До сих пор меня еще никто не мог заставить сделать что-нибудь – ни мужчина, ни женщина.

– Я никогда не бьюсь об заклад, – ответил на это доктор, – но по-моему, шансы скорее за то, что вы пойдете.

Адмирал только что успел прийти домой и усесться в столовой, как на него опять было сделано нападение. Он, не спеша и с любовью, развертывал номер «Таймс», приготовляясь к долгому чтению, которое должно было продолжаться до второго завтрака, и уже укрепил золотое пенсне на своем тонком носу с горбинкой, как вдруг услыхал, что хрустит песок, и, выглянув из-за газеты, увидал, что по садовой дорожке идет миссис Уэстмакот. На ней был надет все тот же странный костюм, который шокировал моряка, бывшего человеком старого покроя, так как не согласовывался с его понятиями о приличии, но смотря на нее, он не мог отрицать того, что она была очень красива собой. В разных странах он видел женщин различных оттенков кожи и разного возраста, но он не видел такого красивого лица с правильными чертами и такой прямой, гибкой и женственной фигуры. Смотря на нее, он перестал сердиться, и на лбу у него разгладились морщины.

– Можно войти? – сказала она, показываясь в окне на фоне зеленой лужайки и голубого неба. – Мне кажется, что я вторгнулась внутрь неприятельской страны.

– Это очень приятное вторжение, сударыня, – сказал он, откашливаясь и одергивая свой высокий воротничок. – Садитесь в это садовое кресло. Чем могу я вам служить? Не позвонить ли мне и не велеть ли сказать миссис Денвер, что вы здесь?

– Пожалуйста, не беспокойтесь, адмирал. Я зашла к вам только по поводу нашего разговора сегодня утром. Я хочу, чтобы вы не отказали нам в вашей сильной поддержке на нашем будущем собрании, где будет обсуждаться вопрос об улучшении участи женщины.

– Нет, сударыня. Я не могу сделать этого. – Он сжал губы и покачал своей начинающей седеть головой.

– Почему же вы не можете?

– Это против моих принципов, сударыня.

– Почему против ваших принципов?

– Да потому, что у женщины свои обязанности, а у мужчины свои. Может быть, я человек старого покроя, но таков мой взгляд. Да скажите, пожалуйста, до чего же, наконец, дойдут? Я только вчера вечером говорил доктору Уокеру, что у нас в скором времени явится женщина, которая захочет командовать Ламаншской эскадрой.

– Это одна из тех немногих профессий, в которых не может быть прогресса, – сказала миссис Уэстмакот с самой приятной улыбкой. – В этом случае бедная женщина должна искать защиты у мужчины.

– Я не люблю этих нововведений, сударыня, и говорю вам откровенно, что не люблю их. Я люблю дисциплину и думаю, что всякий становится от нее лучше. Теперь женщинам дано много такого, чего у них не было в то время, когда жили наши отцы. Мне говорили, что у них есть свои университеты, и я слышал, что есть женщины доктора. Кажется, следовало бы им быть довольными этим. Чего же им еще нужно?

– Вы – моряк, а моряки всегда относятся к женщине по-рыцарски. Если бы вы знали, как обстоит дело, то вы переменили бы свое мнение. Что делать этим бедняжкам? Их так много, а таких занятий, которые они могли бы взять на себя, очень мало. Идти в гувернантки? Но теперь совсем нет мест. Давать уроки музыки и рисования? Но из пятидесяти женщин не найдется ни одной, у которой был бы талант к этому. Сделаться доктором? Но для женщин эта профессия все еще сопряжена с затруднениями: нужно учиться долго и иметь небольшое состояние для того, чтобы получить диплом. Идти в няньки? Но это тяжелый труд, который плохо оплачивается, и вынести его могут только те, у которых крепкое здоровье. Что же, по-вашему, они должны делать, адмирал? Сидеть, сложа руки, и умирать с голода?

– Ну, ну! Их положение не так уж плохо.

– Нужда страшная. Напечатайте в газетах, что нужна компаньонка на жалованье десять шиллингов в неделю, – а это меньше, чем жалованье кухарки, – и вы увидите, сколько вам пришлют ответов. Для этих тысяч женщин, борющихся за существование, нет никакой надежды, никакого исхода. Их скучная жизнь, при которой они бьются из-за куска хлеба, приводит к безотрадной старости. Но когда мы стараемся внести в нее какой-нибудь луч надежды, обещать им хотя бы в отдаленном будущем, что их участь несколько улучшится, то рыцари-джентльмены говорят нам, что помогать женщинам – это против их правил.

Адмирал поколебался, но покачал головою, выражая этим, что не согласен с ней.

– Вот, например, служба в банках, занятие адвокатурой, ветеринария, казенные должности, гражданская служба – по крайней мере, эти профессии должны быть открыты для женщин, если у них хватит настолько ума, чтобы с успехом конкурировать и добиваться их. А потом если бы оказалось, что женщина не годится в этих случаях, то она должна бы пенять сама на себя, и большинство населения нашей страны уже не могло бы жаловаться на то, что для них существует другой закон, чем для меньшинства, и что их держат в бедности и рабстве, что им закрыта всякая дорога к независимости.

– Что же вы намерены делать, сударыня?

– Поправить наиболее бросающиеся в глаза несправедливости и, таким образом, подготовить реформу. Вот посмотрите на того человека, который копает землю там, в поле. Я его знаю. Он не умеет ни читать, ни писать, пьяница, и у него столько же ума, сколько у того картофеля, который он выкапывает из земли. Но у этого человека есть право голоса; его голос может иметь решающее значение на выборах и оказать влияние на политику нашего государства. А вот, чтобы не ходить далеко за примерами, я – женщина, которая получила образование, путешествовала, видела и изучала учреждения многих стран, – у меня есть довольно большое состояние, и я плачу в казну налогами больше денег, чем этот человек тратит на водку, а между тем я не имею прямого влияния на то, как будут распределены те деньги, которые я плачу, все равно как вон та муха, которая ползет по стене. Разве это справедливо? Разве это честно?

Адмирал беспокойно задвигался в своем кресле.

– Вы составляете исключение, – сказал он.

– Но ни у одной женщины нет права голоса. Примите в расчет то, что женщины составляют большинство населения. Но если бы был предложен какой-нибудь законодательный вопрос, и все женщины были против него, а мужчины за него, это имело бы такой вид, что дело решено единогласно, между тем как более половины населения было бы против. Разве это справедливо?

Адмирал опять завертелся. Моряк, дамский угодник, чувствовал себя в очень неловком положении: его противницею была красивая женщина, она бомбардировала его вопросами, и ни на один из них он не мог ответить. «Я не мог даже вынуть пробок из своих пушек», – так объяснял он свое положение в тот же день вечером доктору.

– Вот на эти-то вопросы мы и обратим особенное внимание на собрании. Свободный доступ к профессиям, окончательное уничтожение зенаны, как я называю это, и право голоса для всякой женщины, которая платит казенные налоги свыше известной суммы. Конечно, в этом нет ничего неразумного, ничего такого, что могло бы противоречить вашим принципам. У нас будут доктора, адвокаты и духовные лица, – все они соединятся в этот вечер для того, чтобы оказать защиту женщине. Неужели же из всех профессий будут отсутствовать только флотские офицеры?

Адмирал вскочил из своего кресла, и у него было на языке бранное слово.

– Позвольте, позвольте, сударыня! – воскликнул он. – Оставьте это на время. Я довольно наслушался. Вы убедили меня относительно одного из двух пунктов. Я этого не отрицаю. Но мы на этом и остановимся. Я буду считать дело конченным.

– Конечно, адмирал. Прежде чем решиться, вы должны подумать, мы торопить вас не будем. Но мы все-таки надеемся увидеть вас на нашей платформе.

Она встала с места и начала переходить, не спеша, как мужчина, от одной картины к другой, потому что все стены были увешаны картинами, напоминавшими о рейсах, сделанных адмиралом.

– Э! – сказала она. – Наверно, этот корабль должен был бы свернуть свои нижние паруса и зарифить марсели, если бы он находился у подветренного берега и ветер дул в его корму.

– Конечно, он должен был бы так сделать. Художник нигде не бывал дальше Гревсэнда. Это «Пенелопа» в том виде, как она была 14 июня 1857 года, в узком месте Банкских проливов с островами Банка на штирборте и Суматрой на левом борте. Он нарисовал ее по описанию, но, конечно, как вы совершенно справедливо говорите, все было подобрано внизу, на ней были поставлены штормовые паруса, а на марселях взяты двойные рифы, потому что с юго-востока дул циклон. Вам делает честь, сударыня, что вы это знаете. Право, так!

– О, я и сама немножко плавала, насколько может пуститься в плавание женщина, знаете ли. Это Фунчальский залив. Какой прелестный фрегат!

– Прелестный, говорите вы? Ах, да, он, действительно, был прелестный! Это «Андромеда». Я был на нем подштурманом, или младшим лейтенантом, как говорят теперь, хотя мне больше нравится старое название.

– Как хорош уклон ее матч, и как красиво очертание ее носа! Должно быть, это был клипер.

Старый моряк потер себе руки от удовольствия, и глаза его заблистали. Он так же любил свои старые корабли, как свою жену и сына.

– Я знаю Фунчальский залив, – сказала небрежным тоном дама. – Два года тому назад у меня была яхта «Бэпши» в семь тонн, оснащенная как катер, и мы отправились из Фальмута в Мадеру.

– Как, сударыня, вы отправились на яхте в семь тонн?

– Да, с двумя молодыми парнями из Корнваллиса вместо матросов. О, это было чудесное плавание! Я провела две недели на открытом воздухе; никто мне не надоедал, не было ни писем, ни посетителей, и мне не приходило в голову никаких пустых мыслей, когда я видела перед собою только великие дела рук Божьих, волнующееся море и необъятный небесный свод. Вот говорят о верховой езде: я и сама страстно люблю лошадей, но что же может сравниться с быстротою маленького судна, когда оно скатывается вниз с крутого бока волны и затем трепещет и подпрыгивает, когда его опять бросает вверх? О, если наши души переселяются в животных, и мне было бы предназначено переселиться в какую-нибудь птицу, которая летает по воздуху, то я желала бы быть морской чайкой! Но я задерживаю вас, адмирал. Прощайте!

Старый моряк был в таком восторге и так сочувствовал ей, что не мог вымолвить ни слова. Все, что он мог сделать, это только пожать ее широкую мускулистую руку. Она прошла уже до половины садовой дорожки, но вдруг услыхала, что он зовет ее, и, оглянувшись, увидала, что из-за драпировки выставились его поседевшая голова и загорелое лицо.

– Вы можете меня записать, я приду на платформу, – крикнул он и затем, сконфузившись, исчез за номером «Таймс»; за чтением этой газеты и застала его жена, когда наступило время второго завтрака.

– Кажется, у тебя был долгий разговор с миссис Уэстмакот? – сказала она.

– Да, и я думаю, что это одна из самых разумных женщин, с какими приходилось мне встречаться.

– Разумеется, за исключением вопроса о правах женщины.

– Ну, не знаю. Что касается этого, то она может много сказать за себя лично. Дело в том, мать, что я взял билет на ее собрание на платформе.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 | Следующая
  • 4.8 Оценок: 5

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации