Электронная библиотека » Артур Дойл » » онлайн чтение - страница 16


  • Текст добавлен: 3 октября 2013, 18:15


Автор книги: Артур Дойл


Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Глава XIX
Ночное происшествие

После я узнал, что Децимус Саксон не принял приглашения Стефана Таймвеля по соображениям дипломатического характера. Мэр был твёрдый и последовательный пресвитерианин, и Саксон боялся близостью с ним скомпрометировать себя в глазах индепендентов и других крайних сектантов. Да, дети мои, Саксон был чрезвычайно хитрый и лукавый человек. Всегда он держал себя таким образом, что сектанты его любили и считали своим вождём. Вёл он себя так потому, что был уверен в том, что в конце концов возьмут верх крайние элементы. Им-то он и старался угождать. Однажды он высказался совершенно откровенно в разговоре со мной.

– Фанатизм, – сказал он мне однажды, – означает ревность к делу; ревность к делу порождает трудолюбие, а трудолюбие есть главный источник силы.

И, основываясь на этом, Саксон строил свои планы.

Прежде всего Саксон позаботился о том, чтобы доказать всем, что он отличный воин.

Для этого он стал работать, причём старался, чтобы все его труды видели. Военное учение шло у нас с утра до полудня, затем после краткого отдыха мы опять принимались за муштру и кончали её только вечером. В конце концов это занятие нам страшно надоело. Добрые граждане Таунтона были от нас в восторге. Они говорили, что лучше Вельдширского полка Саксона нет во всей Англии, но это, конечно, было преувеличением. Нам приходилось сделать очень много дел в очень короткое время. Не только наши солдаты были неопытны, но и нам, офицерам, было нужно учиться командовать. Мы с рвением занимались всем этим. Труды наши не оставались без награды. Наши солдаты с каждым днём становились лучше. У них стала замечаться военная выправка, и своим оружием они уже хорошо владели.

По мере того как мы преуспевали, полк наш рос в численном отношении. Прельщаемые воинственной внешностью наших пуритан, новички то и дело просили о зачислении их в Вельдширский полк. Мы брали только избранных, но даже несмотря на это полк быстро увеличивался. Моя рота настолько разрослась, что её пришлось разделить на две половины. То же самое произошло с ротами моих товарищей. Вместо трехсот наш полк насчитывал теперь четыреста пятьдесят человек. Вид наш полк имел хороший, и все нас осыпали похвалами.

Однажды поздно вечером я медленно ехал верхом в дом мэстера Таймвеля. Вдруг ко мне подскакал Рувим и стал звать меня назад. Он прибавил, что я увижу нечто достойное внимания. Настроение у меня было неподходящее для того, чтобы смеяться или шутить, но я повернул Ковенанта назад, и мы поехали по Высокой улице, направляясь в предместье, называемое Шоттерном. Рувим подъехал к длинному строению, похожему на сарай, и сказал мне:

– Загляни-ка в окно!

Внутренность сарая представляла из себя одну огромную залу. Прежде здесь был склад шерсти, но теперь товара не было. Вся зала была освещена свечами и фонарями. О.ко-ло стен сидели и лежали много людей. В них я узнал солдат своей роты и роты Рувима. Одни из них курили, другие молились, третьи чистили оружие. Посередине залы стояли скамейки, на которых сидели верхом друг за другом все сто мушкетёров, состоящих под командою сэра Гервасия Джерома; каждый из них был занят плетением косы товарища, сидящего впереди. Вдоль скамеек ходил мальчик с горшком жира и тонкими верёвочками. Работа шла чрезвычайно оживлённо. Сам сэр Гервасий сидел на куче шерсти. В руках у него виднелся горшок с мукой… Все заплетённые косы сэр Гервасий внимательно оглядывал в свой лорнет и, если находил работу удовлетворительной, то собственноручно пудрил косу мукой. Делал он это так сосредоточенно и благоговейно, точно церковную службу правил. Наш друг был серьёзен в самой высшей степени. Ни один повар, приготовляющий изысканное блюдо, не мог бы быть таким важным и сосредоточенным, как он. Подняв голову вверх, сэр Гервасий увидал в окне наши улыбающиеся лица, но был слишком занят своим делом, чтобы с нами разговаривать. Мы постояли несколько минут и медленно поехали назад.

В городе уже царили покой и тишина. Жители Таунтона рано ложатся спать, и на улицах нам попадались только редкие прохожие. Медленно мы двигались по молчаливым улицам, и подковы наших коней гулко стучали по камням мостовой. Вели мы с Рувимом, как и подобает молодым людям, какую-то пустячную беседу. Месяц на небе ярко сиял, обливая своими лучами пустынные улицы. Дома с остроконечными крышами и колокольнями церквей отбрасывали странные, причудливые тени. Вот и двор мэстера Таймвеля. Я сошёл с лошади и стал её рассёдлывать, но Рувим, прельщённый красотой ночи, двинулся далее, к городским воротам.

Я уже кончал свою работу и убирал седло, как вдруг с улицы послышался крик и стук оружия. Я услышал голос Рувима. Он звал меня на помощь. Обнажив меч, я выбежал на улицу. Недалеко у ворот, посреди улицы, ярко освещённой лучами месяца, я увидал широкую фигуру моего приятеля. Он прыгал из стороны в сторону, обнаруживая необыкновенное проворство, и наносил удары трём-четырём людям, которые на него нападали. На земле лежала человеческая фигура, а позади Рувима стояла его лошадь. Она топала ногами и ржала, словно тревожась о своём хозяине.

Я бросился, крича и размахивая мечом, к сражающимся. Нападающие юркнули в переулок и побежали. Только один из них, высокий, жилистый человек, с остервенением накинулся на Рувима. Он наносил ему удары, крича:

– Вот тебе, проклятый, не суйся не в своё дело! И, подбегая к Рувиму, я с ужасом увидал, что шпага незнакомца вонзилась в грудь моего товарища. Рувим раскинул руки вверх и упал наземь. Нападающий скрылся в тёмном переулке, который вёл к реке.

– Боже мой, какое несчастье! – воскликнул я, становясь на колени перед распростёртым на земле приятелем. – Ты ранен, Рувим?

Рувим, отдуваясь как кузнечный мех, ответствовал:

– Рану он нанёс в воздух. Только башку немного зашиб я, падая, вот и все. Помоги-ка мне встать.

Я обрадовался, и помогая Рувиму встать, воскликнул:

– Очень рад, что ты цел и невредим, мне показалось, что негодяй тебя поранил.

– Ну, ранить меня так же легко, как краба с толстой раковиной. Спасибо сэру Иакову Клансингу из Сапеллабейского замка и Солсберийской равнины. Их рапиры только слегка оцарапали мои латы. Но что случилось с девушкой?

– С девушкой? – спросил я изумлённо.

– Ну да, я ведь её-то и защищал. Эти ночные бродяги пристали к ней, а я вступился. Гляди, она встаёт. Это они бросили её в то время на землю, как я на них напал.

– Как ваше здоровье, мисс? – спросил я поднявшуюся с земли женщину. Она была молода и грациозна. – Надеюсь, что вы не ушиблись? – добавил я.

– Нет, сэр, – ответила она приятным голосом, – я не ушиблась и обязана своим спасением храбрости вашего друга и милости Бога, который разрушает злые умыслы людей. Храбрый и благородный человек радуется, если ему удастся защитить слабую женщину, но знайте, сэр, что вы спасли девушку, которую вы знаете.

И она открыла лицо и взглянула на нас.

– Боже мой! Да это мисс Таймвель! – воскликнул я вне себя от изумления.

– Теперь пойдёмте домой, да поскорее! – произнесла девушка. – Соседи встревожены, и я боюсь, что пойдут сплетни. Уйдёмте поскорее.

В самом деле, окна стали отворяться, тревожные голоса спрашивали, что случилось. Мы поспешили домой. И действительно, скоро на месте происшествия появились люди с фонарями, началась беготня, появились сторожа. Но мы, пробираясь в тени домов, ушли благополучно и скоро очутились во дворе дома мэра.

– Надеюсь, сэр, что вы не ранены? – спросила Руфь моего товарища.

С момента, как девушка открыла лицо, Рувим не говорил ни слова. Выражение его лица было какое-то особенное. Он был похож на человека, который увидел очень хороший сон и боится проснуться; прошло несколько секунд, прежде чем он сумел ответить:

– Нет, я не ранен, но нам, мистрисс, очень хотелось бы знать, кто эти бродяги и где их искать? Девушка погрозила пальцем и ответила:

– Ну нет, это оставьте, лучше это дело совсем бросить. А что касается этих людей, то я не могу наверное сказать, кто они такие. Я ходила проведать вдову Клатворзей. Она больна перемежающейся лихорадкой. Засиделась я у ней, а вот на обратном пути и подверглась нападению. Кто их знает? Может быть, это политические противники моего дедушки. Нападение на меня, по всей вероятности, было сделано, чтобы отомстить ему. Но я хочу ещё раз злоупотребить вашей добротой. Скажите, господа, вы мне не откажете в одной просьбе?

Положив руки на рукоятки мечей, мы поклялись, что готовы исполнить все её желания.

– Я вас прошу оставить этих людей в покое, – произнесла девушка, – пускай их Бог судит! А кроме того, не говорите, пожалуйста, дедушке ничего. Он очень раздражительный и всякий пустяк выводит его из себя, и это несмотря на его престарелый возраст. Я вовсе не хочу отвлекать его внимание на ничтожное происшествие. Его ум с пользой работает над общественными делами. Пусть так будет и впредь. Обещаетесь ли вы исполнить эту мою просьбу?

– Обещаюсь, – ответил я, кланяясь.

– И я также, – добавил Локарби.

– Благодарю вас, мои добрые друзья… Ах, Боже мой, кажется, я обронила на улице перчатку? Ну да это ничего. Благодарю Бога, что ни с кем не случилось ничего худого. Ещё раз, благодарю вас, господа, и желаю вам покойной ночи.

И девушка легко взбежала по ступенькам крыльца и скрылась в доме.

Рувим и я стали рассёдлывать лошадей, а затем задали им корму. Все это мы проделали молча. Также молчаливо мы поднялись наверх и разошлись по своим комнатам. Только уже стоя на пороге своей комнаты, мой приятель вымолвил:

– А ведь голос этого долговязого малого мне знаком, Михей, я его где-то видал.

– И мне этот голос тоже показался знакомым, – ответил я, – старику следовало бы хорошенько приглядывать за своими подмастерьями и учениками. У меня даже есть намерение выйти погулять, да, кстати, поискать обронённую девушкой перчатку. Нахмуренное лицо Рувима прояснилось, и на нем засияла весёлая улыбка. Он разжал левую руку, и я увидел простую перчатку из оленьей кожи.

– Эту перчатку я не отдам за все золото, которое хранится в сундуках её дедушки! – воскликнул он с пылом.

А затем, смеясь и краснея, он скользнул в свою комнату. Я остался наедине со своими мыслями.

Итак, дети, в этот вечер я впервые узнал, что мой добрый товарищ-ранен стрелой маленького божка. В груди двадцатилетнего юноши любовь растёт так же быстро, как библейская смоковница, выросшая в одну ночь; Моя история была бы неполной, если бы я вам не сказал, что за человек мой приятель Рувим. Это был честный, откровенный малый с горячим сердцем и порывистым характером. Он не любил проверять разумом влечений своего сердца. Это был такой молодой человек, которого хорошенькая девушка тянет к себе, как магнит иголку. Такие люди, как Рувим, любят по той же причине, по которой дрозды поют, а молодые кадеты резвятся и играют. Другое дело – такие люди, как я. Я был тяжёлым на подъем и медленно соображающим парнем, кровь в моих жилах текла медленно и была не очень горячая. К любви я приближался, как лошадь, которую ведут по откосу в реку купаться. Я неохотно переступал с ноги на ногу, упираясь на каждом шагу. Рувим не таков. Эта лошадка была горячая. Одну секунду вы её на берегу видите, затем со всеми четырьмя копытами в воздухе, а следующий момент – она уже в воде, в самом глубоком месте пруда.

Тайны любви непостижимы, и я совершенно не понимаю, как это чувство действует на настроение. Взять хотя бы Рувима. Я наблюдал за ним. Один час он ходит грустный и пасмурный, а там, гляди, развеселился – такой светлый и радостный стал, что прямо удивляться нужно. Любовь, однако, нехорошо повлияла на его характер. Он утратил свою весёлость, перестал острить и сделался похожим на мокрую курицу. Я прямо не понимаю, дети, почему поэты называют любовь счастьем? Какое это счастье быть похожим на мокрую курицу? Впрочем, что же тут удивляться? Печаль и радость близки друг другу. Это две лошади, стоящие в соседних стойлах. Одно стойло от другого отделено тонкой перегородкой. Ударила одна лошадь копытами в перегородку – и нет её… Поглядите на влюблённого человека: весь он начинён вздохами и похож на гранату, набитую порохом. Лицо грустное, глаза опущены долу, ум в эмпиреях. Ну, подойдёте вы к такому молодцу, пожалеете его, а он вам и выпалит в ответ, что свою грусть ни за какие богатства в мире не отдаст. У влюблённых слезы считаются за золото, а смех – за медную монету. Но чего это я заболтался, друзья мои? Объясняю я вам вещи, которых и сам не понимаю. Говорят, будто в мире нельзя найти двух людей, у которых были бы совершенно одинаковые ногти. А если одинаковых ногтей не найдёшь, то что же сказать о сокровеннейших чувствах? В чужой душе не разберёшься… Сказать вам, дети, как я сватался за вашу бабушку? Я не был похож на гробовщика во всем его наряде. Подошёл к вашей бабушке улыбаясь, хотя на сердце было немножко тревожно… Взял её за руку и сказал: «Эге-ге, куда это, однако, я заехал?» Это совсем не касается города Таунтона и восстания 1685 года. Вернёмся к рассказу.

В среду ночью на 17 июня мы узнали, что король – так звали Монмауза на западе – находится со своим войском в десяти милях от города и что назавтра он вступает в верноподданный Таунтон. Как вы, конечно, понимаете, к прибытию короля были сделаны приготовления. Таунтон всегда считался оплотом протестантизма и либерализма и не хотел ударить лицом в грязь. У Западных ворот была устроена из хвойных веток арка, а на ней была сделана надпись: «Привет королю Монмаузу». Другую такую же арку устроили при входе на базарную площадь. Одним концом она упиралась в верхнее окно гостиницы «Белого оленя», на арке виднелась надпись: «Да здравствует вождь протестантов». Третья арка была у входа во дворец; кажется, так, и надпись на ней тоже была, но какая – позабыл. Я вам уже говорил, что главное занятие Таунтона – это шерстяной и суконный промысел. Купцы этих товаров не пожалели и очень богато украсили улицы. Все окна и балконы были отделаны роскошными драпировками из ковров, бархата и расшитой парчи. Особенно богато были украшены Восточная, Высокая и Передняя улицы. Все дома на этих улицах сверху донизу были также разукрашены. На высокой колокольне храма святой Марии Магдалины развевалось королевское знамя, а на соседней колокольне св. Иакова развевался голубой флаг Монмауза. Приготовления шли деятельные; несмотря на то что уже наступила ночь, на улицах повсюду шла работа. Слышался стук молотков, крики, повсюду ходили толпы настроенных по-праздничному людей.

Когда в четверг 18 июня над городом взошло солнце, то оно осветило восхитительную картину. Таунтон точно по волшебству превратился в цветущий сад.

Мэстер Стефен Таймвель принимал деятельное участие в этих приготовлениях, но в то же время он не забывал и о военных надобнастях. Он знал, что самым лучшим и драгоценным подарком для Монмауза может быть возможно больший отряд вооружённых людей, готовых последовать за ним. Войск в городе было шестнадцать сотен. Из них две сотни имели лошадей и были расположены таким образом, что король мог их осмотреть во время своего шествия по городу. Войска, набранные из горожан, стояли тремя рядами на базарной площади. По улице стояли войска из крестьян. Наш отряд находился у Западных ворот. Солдаты имели отличный вид. Оружие горело на солнце, ряды были сомкнуты, на шляпах виднелись свежие ветви хвои. Любому военачальнику такие солдаты должны быть по сердцу.

Народ стал располагаться на улицах. Горожане и их жены и дочери были в праздничном наряде, на лицах всех была радость, девушки несли корзины с цветами. Все к приёму высокого гостя было готово.

Саксон подъехал к нам и сказал:

– Мой приказ таков. Я и вы, офицеры, присоединимся к свите короля, когда он приблизится, и проводим его до базарной площади. Солдаты должны отдать королю честь и стоять на своих местах, ожидая нашего возвращения.

Все мы вынули из ножен мечи и отсалютовали.

– За мной, господа, – произнёс Саксон, – мы станем на правой стороне ворот; когда король со свитой будет проезжать мимо, я вам сообщу кое-что о тех лицах, которых я знаю; я военным делом уже тридцать лет занимаюсь и воевал в разных странах, стало быть, я имею право считать себя военных дел мастером, а на вас глядеть как на своих учеников.

Мы с радостью приняли предложение Саксона и направились к воротам, которых, собственно говоря, не существовало. Был только широкий проход между развалинами, говорившими о том, что прежде здесь были стены.

Саксон, выехав на пригорок, глянул вдаль и произнёс:

– Их ещё не видать! Я полагаю, что король прибудет вон по той дороге, которая вьётся по долине. – Затем, помолчав, он прибавил: – Плохие генералы бывают двух сортов. Первый сорт – это те, что чересчур торопятся, а второй сорт – которые чересчур медлят. В первом недостатке советников Его Величества упрекнуть, кажется, нельзя. Но именно у них есть много других недостатков. Я знавал старого маршала Грунберга. Под его начальством мне пришлось сражаться в Богемии более двадцати шести месяцев. Грунберг летал с места на место во весь дух. Кавалерия, пехота и артиллерия превращались у него в какую-то кашу. Грунберг вечно торопился, точно дьявол у него сидел в пятках. Ошибки он делал на каждом шагу, но неприятель не мог пользоваться его ошибками по причине этой скоропалительности старого маршала. Помню я, как мы сделали вторжение, в Силезию. Шли мы дня этак два по горам. Является к Грунбергу начальник его штаба и докладывает, что артиллерия не может двигаться далее. «Оставьте её позади», – ответил маршал. Итак, орудия бросили и пошли далее. На следующий день приехал начальник штаба, по-ихнему обер-гауптман, опять является к маршалу и докладывает, что пехотинцы изнурены до последней степени. «Они и версты больше не пройдут», – говорит обер-гауптман. «Оставьте их позади», – опять ответил маршал. И вот идём мы одни, кавалерия. Я тогда служил в полку Пандура. С неприятелем мы имели несколько стычек, но они были не в нашу пользу. Наконец, измученные дурной дорогой, наши лошади отказались служить. «Лошади никуда не годятся», – сказал обер-гауптман, а маршал опять закричал: «Оставьте их позади!» Я готов держать пари, что Грунберг ушёл бы в Прагу с одним своим штабом, но только штаб не согласился. Так мы и прозвали после этого Грунберга генералом Гинтерлассеном (Оставь позади).

– Какой, однако, смелый начальник! – воскликнул сэр Гервасий. – Я с удовольствием бы служил под его начальством.

– Ну, это едва ли! – засмеялся Саксон. – У Грунберга была своя манера воспитания солдат. И эти манеры едва ли понравились бы почтённым английским гражданам. Помню я один. случай во время осады Зальцбурга. После того как мы взяли главные укрепления, к нам присоединилось несколько тысяч свежей пехоты. Все это были плохо обученные, ещё не нюхавшие пороха солдатики. Навербован этот народ был по особому указу императора в Далмации. Ну вот, когда эти полки подходили к нам, трубя в трубы и крича приветствия, старый маршал Гинтерлассен велел зарядить все стенные орудия и дать по приближающимся войскам залп. Приказаниебыло исполнено. Человек шестьдесят было убито, а остальных охватила паника. В объяснение поступка маршал сказал: «Рано или поздно, а плутам надо приучаться к огню. Пусть учатся поскорее».

– Да, строгий учитель! – произнёс я. – Все-таки зачем же стрелять в своих? Это надо предоставить неприятелю.

– И однако, солдаты любили маршала Грунберга, – продолжал Саксон, – он был добрый генерал. Бывало, возьмём штурмом город и делаем что хотим. Едет маршал по улицам, а рядом в доме какая-нибудь девочка визжит. Другой черт знает что бы наделал, а наш старик и виду не подаёт, что слышит. Едет себе дальше, и делу конец. За грабежи он тоже с нас не взыскивал. Бывало, придут к нему горожане на нас жаловаться, а он возьмёт и прогонит их. Да, хороший был человек – генерал Гинтерлассен. Бригадир Баумгартен был полной противоположностью Грунбергу. Главным достоинством его была медлительность. Служил он также императору. Что это за человек был! Подойдёт, бывало, к крепости, которую надо брать, расположится на зимние квартиры и начинает потихонечку да полегонечку осадные работы. Тянет-тянет, и, наконец, один вид крепости солдатам опротивеет. А Баумгартен хоть бы что – играет себе с крепостью как кошка с мышью. Продолжается это до тех пор, пока осаждённым это не надоест, и вот они начинают готовиться к сдаче. Завтра, скажем, крепость ворота должна отворить, а сегодня Баумгартен снимает осаду и уходит в другое место. Я с Баумгартеном две компании сделал и не получил ничего – ни славы, ни вина, ни денег и никаких других удовольствий. Жалованье я получал маленькое – три гульдена в день, да и это жалованье платилось с опозданием. О, глядите-ка, господа, стоящие на колокольне, махают платками; уж не увидали ли они королевскую армию?

Я прикрыл глаза рукой от солнца и стал вглядываться в поросшую редкими деревьями долину. Вдали виднелись зеленые Блакдаунские горы.

– Решительно ничего не вижу! – сказал я.

– Вот и на крышах люди стали махать руками и указывают вдаль, – произнёс Рувим, – глядите-ка, вон там за деревьями точно сталь сверкает.

– Так и есть! – воскликнул Саксон, поднимая руку, обтянутую в белую замшу. – Они идут по западному берегу Тона, приближаясь к деревянному мосту. Следите за направлением моего пальца, Кларк, и вы увидите то, что мы видим.

– Верно-верно, – сказал я, – я вижу, как что-то сверкает и блестит. А вот там, влево, около горы, я ясно вижу густую толпу людей. Теперь уж совсем ясно видно – главная часть отряда вышла из-за деревьев.

Стоял безоблачный, ясный день. Было очень жарко, и над долиной стоял точно белый пар. Особенно густ этот пар над рекой. Он закутывал перистыми облачками её берега. По временам из-под этой белой пелены сверкали латы и шлемы приближающихся воинов. Лёгкий летний ветерок доносил до нас звуки воинственных мелодий. Мы слышали рёв труб и стук барабанов. Войско постепенно приближалось. И вот наконец из-за деревьев появился авангард армии Монмауза. Белая дорога в долине стала чёрной. Что-то узкое и длинное, похожее на гигантскую чёрную змею, покрытую блестящей чешуёй, поползло, извиваясь, вперёд, и вот наконец мы увидали всю революционную армию с её пехотой, кавалерией и артиллерией. Оружие блестело на солнце, развевались многочисленные знамёна и перья на шляпах офицеров. Пехота двигалась сомкнутыми стройными рядами. Это зрелище подействовало возбуждающим образом на горожан. Стоя на развалинах стен и на крышах домов, они с восторгом глядели на этих защитников веры и свободы.

Один вид марширующего полка заставляет волноваться. Представьте же себе, какое впечатление производит армия, вставшая на защиту всего того, что для вас свято и дорого? Что вы должны чувствовать, видя перед собой ВОИНОВ, только что одержавших победу над вашими врагами? Пускай ваши противники многочисленны, но вы знаете, что эти-то люди стоят за вас, и сердце ваше стремится к ним, – это ваши братья, ваши друзья, общая опасность объединяет людей лучше всего в мире.

Мне по моей неопытности армия наша показалась очень воинственной и крепкой. Любуясь ею, я полагал, что победа уже теперь должна считаться нашей. Велико поэтому было моё удивление, когда Саксон вдруг стал сердито отплёвываться. Сперва он молчал, а затем, точно не будучи в силах сдержать своего негодования, заговорил:

– Взгляните-ка, как спускается с горы авангард! Взгляните только на это! – воскликнул он. – Спрашивается, где передовой отряд авангарда, то, что у немцев называется Vorreiter? И затем между авангардом и главными силами совсем нет промежутка, как полагается. А знамён-то и флагов сколько? Прямо не перечтёшь. Армия эта не на армию похожа, а на толпу паломников. Видал я этих богомольцев в Нюренберге у св. Себальда. Аккурат то же. А там, в центре, видите ли вы кучу всадников? В этой куче, по всей вероятности, и находится новый монарх Англии. Как жаль, что при нем нет человека, который мог бы превратить эту кучу мужиков в нечто сносное. А пушки-то, пушки! Их тащат позади, точно четыре хромые овцы за стадом бредут. Ей-Богу, все это глупо. Представьте себе, что я сделал бы, если бы был офицером короля. Дайте мне отряд конницы и позицию вон на том холме. Я разогнал бы всю армию, как ястреб разгоняет куликов. Налетел бы на них и пустил бы первым долгом в ход сабли, затем двинул бы вперёд канониров и карабинеров, – и тогда прощай-прости повстанческие пушки. Вы какого мнения на этот счёт, сэр Гервасий? Баронет, немного оживившись, ответил:

– Что же! Хорошее дело, полковник. Я убеждён, что вы командовали Пандурами, как следует.

– Да, сэр Гервасий, эти плуты знали, что должны работать или быть повешенными. Выбора для них не было. Однако армия Монмауза вовсе не так многочисленна, как говорили. Я так рассчитываю, что у них не более тысячи кавалерии и пяти тысяч двухсот пехотинцев. Моя способность оценивать людей по глазомеру признана всеми. В городе войск полторы тысячи. Итого мы имеем почти восемь тысяч людей. Этого маловато для вторжения в королевство и завоевания короны.

– Но позвольте, – возразил я, – восемь тысяч дал только один запад, а сочтите, сколько людей дадут остальные графства. Мне кажется, что мы можем бодро глядеть в будущее.

– Монмауз пользуется на западе наибольшей популярностью, – ответил Саксон, поднимаясь на стременах, – он сам это знал и поэтому высадился на западе.

– А знамён-то, знамён у них сколько! – воскликнул Рувим. – Право, армия имеет такой вид, словно сушкой белья занимается.

– Это правильно. Солдат мало, а знамён много. Никогда не видывал ничего подобного, – ответил Саксон, – глядите-ка, одно знамя – голубого цвета, а другие все белые. Кажется, так? На солнце плохо разберёшь.

Пока мы беседовали таким образом, передовые отряды, составлявшие авангард, приблизились к нам на четверть мили. Затем раздался резкий звук трубы, и войска остановились. Сигнал был повторён во всех частях и постепенно угас в отдалении. Войска стояли теперь на извилистой белой дороге, и снова мне пришло в голову сравнение с гигантской змеёй.

– Право, это какой-то удав-великан, – заметил я, – он охватывает собою весь город.

– А я скорее сравнил бы эту армию с гремучей змеёй, – ответил Рувим, указывая на пушки в арьергарде, – глядите-ка, главный шум-то змеи в хвосте.

– А вот, если я не ошибаюсь, и голова змеи к нам приближается, – произнёс Саксдн, – займём-ка наши места у ворот. И действительно, от армии отделилась группа живописно одетых всадников и направилась прямо к городу. Во главе кавалькады мчался высокий, худощавый молодой человек. Он хорошо, как опытный кавалерист, управлял своим конём. Одет он был гораздо богаче окружающих его лиц. Когда молодой человек подскакал к воротам, раздался громкий рёв приветствий. Крики, захватывая все большее и большее расстояние, охватили весь город. Жители Таунтона узнали о прибытии короля.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации