Читать книгу "Дорога в Китеж"

Поскакал за упрямой переселенкой. Любопытный есаул не отставал.

– Она одна осталась. Возьмете ее к себе в станицу? – крикнул на скаку Адриан.

– На кой она нам? Пускай едет, откуда приехала.

– Вряд ли ей есть куда ехать. Переселенцы, собираясь в дорогу, продают дом и землю.

Рыбин равнодушно пожал плечами:

– А мне-то что? Станица не богоугодный приют.

Уговаривать его Адриан не стал. Появилась другая мысль.

– Эй! – крикнул он издали. – Постой-ка!

Девушка обернулась. Лицо хмурое, твердое. Глаза сухие, губы сжаты. Будто и не было рыданий.

– Чего тебе?

И голос спокойный.

– Погоди. Я с тобой землекопов пошлю.

– Не надо.

Он вздохнул.

– Тогда вот что. Похоронишь – оставайся в лагере. Я без прислуги живу. А стирать нужно, есть нужно. Пойдешь?

Насупила брови.

– Стирать – ладно, а еть не дам.

– Есть не дашь? Почему?

Сверкнула глазами:

– Лучше руки на себя наложу!

Адриан сообразил, что она ослышалась. Рассердился.

– Сдалась ты мне – еть тебя, лягуха! Есть. Еду готовить.

– Сам ты жаба! – крикнула девушка.

Есаул засмеялся. Диалог его развеселил. Но у Ларцева времени на препирательство не было.

– Умеешь кухарить?

– Только кашу варить. Хлеб маманя пекла. Похлебку бабаня. Обещали обучить, не поспели…

– Кашу так кашу. Мне все равно. Ночью вернусь – чтоб горячая была. Поняла, лягуха?

* * *

На равнине идти по следу шайки было легко, поэтому двигались быстро. Потом начались травяные холмы, там отпечатки копыт виднелись тоже хорошо. Но повыше, на камнях, Адриан спешился. Шел, пригнувшись, глядел под ноги. Смотреть вверх и по сторонам поручил стражникам – они держали свои «берданы» наготове. Заказанные через владикавказскую контору многозарядные «винчестеры» на линию еще не поступили.

Есаул сначала шагал рядом, давал советы, но скоро увидел, что инспектор в помощниках не нуждается, и закурил трубку.

Погода была ясная, солнце жарило умеренно, время от времени прячась за облака. Еще и свежий ветерок поддувал.

Часа через три, когда Ларцев уже начал сомневаться, не ошибся ли он насчет близости разбойничьего лагеря, атаман наконец пригодился.

– А, я знаю, где они встали! – сказал он. – Вон там, на Шлеме. Удобное место.

И показал на небольшую возвышенность посреди долины. Холм был правильной конической формы, весь поросший густым кустарником.

– Там наверху пустая площадка, обзор во все стороны. На спусках колючие заросли, не продерешься. Подняться можно только по тропке. Никто тайно не подкрадется. Но оно же и плохо. Спуститься можно тоже единственным путем. – Рыбин был доволен. – Вы правильно рассудили, Адриан Дмитриевич. Клайнкуй уверен, что его не будут преследовать, и допустил неосторожность. Он в капкане. Надо ночью залечь в траве, а когда они утром спустятся, дадим залп.

– Нет, не годится, – ответил Ларцев. – У нас винтовки однозарядные. Всех залпом не уложим. Кто-нибудь уцелеет или будет только ранен. Уйдут обратно на холм. Начнут оттуда стрелять. Они в укрытии, мы на открытом месте. Перестреляют, как перепелок. Плохой план.

– Так придумайте получше! – обиделся атаман.

А Ларцев уже придумал. Он прикидывал окружность холма Шлем, по привычке считая на ярды.

Примерно триста. Стало быть, хватит пятнадцати костров.

Собрал людей, разъяснил задачу сначала всем, потом каждому по отдельности.

Стражники отправились собирать хворост, а Ларцеву больше делать было нечего. Он улегся на траву и уснул, велев себе пробудиться после заката.

* * *

В темноте перетаскали хворост к подножию, разложили кучами.

Подожгли, когда луна скрылась за плотными облаками.

Сухой хворост занялся сразу. Холм осветился со всех сторон. С запада дул ветер, перекинул огонь на кусты. Вверх быстро поползла желто-красная полоса. Трещали ветки, сыпались искры, по склону поднимался дым. Зрелище было впечатляющее. Уж на что Ларцев был нечувствителен к красоте, а огненным шлемом на черном фоне залюбовался.

Люди лежали полукругом, целясь в то место, где тропинка спускалась на поле. Через несколько минут на ярко освещенное пространство один за другим вынеслись всадники. Один, в белом, как и предполагал Адриан, остановил коня, собрал остальных вокруг себя. Что-то кричал, размахивал рукой.

Всадников было не шестеро, а семеро. Один, должно быть, во время набега оставался сторожить лагерь.

Сигналом должен был стать выстрел Ларцева. Адриан приложился, целя под белую папаху.

Гулкий удар. Белый, всплеснув руками, вывалился из седла. Сразу же загрохотали «берданы». Потом револьверы.

Абреки даже не пытались отстреливаться. Трое упали сразу. Остальные попробовали уйти в темноту, но ни одному не удалось. Расстрел длился недолго. Через полминуты все семеро лежали на земле. Уцелела только белая лошадь вожака, превосходная крепконогая кабардинка. Она храпела и дрожала, боялась страшной черноты, изрыгавшей гром и молнии.

– Ай, лихое дело! – восхитился станичный атаман. – Жалко похвастать будет нельзя. И кобылу жалко, ей цена тыща рублей.

Приложился к своему семизарядному «спенсеру», застрелил лошадь.

– Зачем? – удивился Ларцев.

– Прознают в горах – беда. У каждого из абреков родня. Станут мстить, таков ихний обычай. Налетят, как осы. Вы своим строго-настрого накажите, чтобы рты на замок. Людские и конские трупы мы закопаем. Мало ли куда Клайнкуй джигитов увел. Может, в Дагестан или еще куда.

Адриан кивнул. Совет был ценный.

– Всем оставаться на месте!

Медленно, осторожно он один вышел на освещенную площадку. Каждому из абреков издали всадил по две пули, для верности.

Над главарем присел. Проверил свой выстрел. Хороший, точнехонько в висок. Стал осматривать мертвеца дальше.

Одежда тонкого сукна. Дорогое серебряное оружие. Видно, бандита неплохо кормил его кровавый энтерпрайз. Из нагрудного кармана, с газырей, свешивалась золотая цепочка. Сунул пальцы, нащупал часы. Что-то там лежало еще. Какая-то картонка.

* * *

В лагере никто не спал. Вернувшихся стражников обступили со всех сторон, начали расспрашивать, как и что. Те скупо отвечали, что абреки ушли в сторону Главного хребта, пешком не угнаться.

К Адриану подошла насупленная переселенка. Сунула котелок, ложку.

– На. Каша.

Он попробовал, скривился.

– Ты куда столько соли насыпала?

Сверкнула глазами.

– Будешь лягухой называть – жри такую.

Пересоленное Ларцеву есть не хотелось.

– А как тебя называть?

– Тоська. А то «лягуха»!

– Я тебя буду звать Тосей и даже Антониной. Только готовь съедобное.

– Нá коли так, – проворчала суровая девица.

Подала другую миску, и там каша была какая надо.

Он, обжигаясь, стал есть.

– Читать-писать умеешь?

– Зачем это?

– Затем, что стирать белье и кашу варить мало. В лагере всякий человек должен работать на полную силу. Хочешь у меня служить – выучись читать, писать и считать.

– Зачем это? – подозрительно повторила она.

– Придется еду покупать. Счет деньгам вести. У меня на это времени нет. Учись у кого хочешь. Десятника Михайлова попроси, он добрый. Через неделю проверю. Это называется «сдавать экзамен». Сдашь – положу жалованье. Не сдашь – выгоню. Я людей, которые ленятся или тупые, не уважаю.

– Не желаю я! – объявила Антонина.

– Тогда катись на все четыре стороны прямо сейчас. Другую найду.

Он отставил кашу, потому что уже наелся. Повернулся. Пошел.

– Ладно! – крикнула ему вслед девушка, но Ларцев о ней уже забыл. Он думал о том, что нашел в кармане мертвеца.

Истинная алхимия

«Я, Микишов Харитон Лукьянович, главный инженер «Общества Северо-Кавказской железной дороги», православного вероисповедания, 49 лет от роду, сим подтверждаю, что за шесть тысяч рублей нанял абрека Клайнкуя произвести диверсию на строительстве линии и убить инспектора Ларцева. Однако же сделал я это не по собственному умыслу, а единственно исполняя указание Варвары Ивановны Шилейко, каковое указание было мне переслано в письменном виде с особым курьером из Санкт-Петербурга. Неподписанный, но составленный хорошо мне известной рукой г-жи Шилейко листок предписывал следующее: «По получении незамедлительно примите необходимые меры к остановке всяческих работ до особого моего распоряжения. Также повторяю писанное ранее про Индуса и смотрите, чтоб более повторять не пришлось». «Индусом» в переписке она называла инспектора Ларцева по причине имеющейся у него на лбу родинки, а «писанное ранее» – это про умерщвление инспектора Ларцева, к которому г-жа Шилейко выказывала сугубую враждебность. На первый раз я отписал, что задание это затруднительно к исполнению, желая тем самым избавиться от греха смертоубийства, однако же в новом письме содержалась явная в мой адрес угроза, посему сызнова уклониться я побоялся. Обе записки от г-жи Шилейко, равно как и прежние ее указания, хранятся в надежном месте и будут мною выданы при условии обещанного мне снисхождения. Признаюсь также в намеренном завышении сметных расходов по строительству, но таковы были поставленные мне условия при назначении на должность главного инженера. Я обязан был каждомесячно добывать для г-жи Шилейко по сто тысяч рублей любыми средствами, что и исполнял, оставляя себе сверх того суммы сравнительно незначительные.

Для добывания потребных денежных средств мною предпринимались следующие действия…»

Оторвавшись от захватывающего чтения, Воронин восхищенно посмотрел на невозмутимого Ларцева.

– Невероятно! Я, конечно, надеялся, что Вава обломает об тебя зубы и что ты поможешь вывести ее на чистую воду, но это… Это железное, неопровержимое доказательство! Притом речь идет не только о воровстве, но о преступлениях более серьезных! Не могу поверить! Наш Д’Артаньян сокрушил несокрушимую миледи!

– Разве она англичанка? – удивился Адриан.

– Господи, за двадцать лет он так и не осилил роман, – проворчал Виктор Аполлонович и вернулся к чтению показаний.

Да, от всех этих цифр, фактов, деталей даже хитроумной Варваре Шилейко не отвертеться.

– Как ты его раскрыл? И, главное, как заставил написать этот документ?

– Раскрыть было просто. У главного абрека в кармане была моя фотография. Половина карточки, на которой Микишов со мною снялся. На обороте надпись «Индусъ». А в седельной сумке пакет с тремя тысячами и тою же рукой написано «Первая половина». Почерк я хорошо знаю. Заставить Микишова написать признание тоже было просто. Показал улики, взял за шиворот. Мякиш он и есть мякиш. Как надавишь, так и сомнется.

– Желал бы я видеть, как это происходило, – вздохнул Воронин.

– А вот так.

Адриан быстрым движением схватил его левой рукой за воротник, в правой руке невесть откуда появился револьвер. Дуло уперлось действительному статскому советнику в переносицу.

– Я и забыл, что ты никогда не выражаешься фигурально, – сказал Вика, завороженно глядя на вороненую сталь. – Спасибо, я понял. Убери эту штуку, пожалуйста. А не откажется Микишов от показаний, оправившись от страха? Не отопрется?

Вопрос Адриана удивил.

– Как же он отопрется, если у него ключа нет?

– Какого ключа?

– От двери. Я его запер. Стерегут мои ветераны, от них не сбежишь. А еще я привез письма, про которые он поминает. От Вавы. Сначала Микишов не хотел их отдавать, пока не получит гарантий, но я взял его за шиворот…

Ларцев хотел показать, но Воронин поспешно сказал: «Да-да, ясно».

– Отдал как миленький. Он должен был по прочтении эти инструкции сжигать, но, будучи человеком предусмотрительным, берег для страховки. Там всё подробно описано: сколько, когда, через кого и прочее.

Он положил на стол пачку писем в одинаковых сиреневых конвертах. Виктор Аполлонович посмотрел на сургуч. Там остались следы хорошо ему знакомой печатки.

– А вот и клеймо лилии, – прошептал Воронин.

– Почему лилии?

– Неважно. Ты пока никуда из Петербурга не уезжай. Можешь понадобиться.

– Не уеду. Много всяких дел. Я привез отчетность для министерства, буду делать доклад акционерам, нужно заказать оборудование для трассы. Главное же, я придумал одну штуку для быстрой погрузки угля в тендер. Вот смотри, это интересно.

Он взял со стола листок, начал рисовать и объяснять, но Вика не слушал. Мысленно он уже беседовал с шефом.

* * *

– Вы были правы, кобра разозлилась и совершила ошибку, – довольно улыбнулся Шувалов, изучив доказательства. – Браво, браво.

– Как вы намерены действовать, Петр Андреевич? Тут напролом нельзя.

– Именно что напролом, – уверенно ответил граф. – Лобовой кавалерийской атакой. При свидетеле. Возьму с собой Бобринского. Он министр путей сообщения, это его прямая компетенция. Наворовано-то на миллионы.

– Только, заклинаю вас, никаких обвинений против Долгорукой. Даже намеком, хоть мы теперь и знаем, что деньги через Ваву шли прямиком княжне. Она – святое, невинное, доверчивое существо, угодившее в сети низкой интриганки, которая поставила под угрозу доброе имя дорогой его величеству особы. И очень осторожно – про то, что может быть запятнана и честь самого государя. Нам ведь довольно избавиться от Вавы. Без нее Милютин не сможет так ловко вертеть Долгорукой – она просто не поймет его намеков и маневров. Княжна Екатерина Михайловна ничем кроме дамских пустяков не интересуется, до политики ей дела нет.

– О, без чертовой Вавы всё пойдет иначе! – мечтательно произнес Шувалов. – Вы не представляете, как я устал тащить этот воз. Государь, сами знаете, нерешителен, убедить его в чем-нибудь очень непросто. А потом он попьет с ней чаю, потешится в спальне, она ему что-то нашепчет или нарыдает – и всё прахом. Как это было с ужасной милютинской реформой, которая России еще аукнется. Развалили армию профессионалов, создававшуюся трудом многих поколений! Вместо этого будут учить крестьянских парней обращению с оружием, а потом распускать по домам. Я ему говорил: «Ваше величество, вообразите пугачевщину, в которой участвуют крестьяне, обладающие военной выучкой». Вроде заколебался. А через несколько дней заявляет: «Побеседовал про это с Катей. Она умница. Говорит: в армии призывников обучат грамоте, а грамотный народ за топоры не возьмется и красного петуха помещику не подпустит». Мой агент, приставленный к Милютину, собственными ушами слышал, как тот втолковывает Ваве: пусть-де княжна при случае ввернет государю, что в армии крестьян обучат грамоте, это самое лучшее средство от топора и красного петуха. Повторила слово в слово!

– Ваше высокопревосходительство, вы иногда бываете слишком напористы, – гнул свою линию Вика. – Как все мягкие люди, государь сначала поддается, но упаси боже пережать. Особенно в вопросе, касающемся его частной жизни. Не обрушивайте на него всё сразу.

– Это верно, – согласился граф. – Давайте вот как сделаем. Вы пойдете со мной, но останетесь в приемной. С документами. Когда дойдет до доказательств, я скажу государю, что они у моего помощника. Выйду к вам, коротко расскажу, как идет дело. И решим, насколько далеко мне заходить. Быстро решим, в полминуты – как мы с вами умеем… Великое дело, великое. Господь поможет России.

Его высокопревосходительство, будучи человеком религиозным, перекрестился на образа. Его превосходительство просто постучал по дереву.

* * *

От Воронина кавказский гость отправился в редакцию газеты «Заря» – повидаться с Мишелем Питоврановым, которого предупредил о своем приезде телеграммой.

Там находился другой приезжий, Эжен Воронцов, прибывший с недальней Новгородчины. Все были рады друг друга видеть. Даже деревянный Ларцев немного помягчел. Нечто, совсем чуть-чуть похожее на улыбку, скользнуло по малоподвижному загорелому лицу.

– …В общем, трудится писарем и в столицу пока возвращаться не собирается, – закончил Воронцов рассказ про какого-то их общего с Мишелем знакомого. – Пишет крестьянам прошения бесплатно, они беззастенчиво этим пользуются, и все довольны. Часто бывает у нас. Моя Ариадна в него прямо влюблена.

– Отлично. Это просто отлично, – сиял Питовранов. – А теперь рассказывайте оба, по какой надобности вы в Питере. Сначала ты, Адриан. У тебя вечно какие-нибудь приключения.

– По делам железной дороги, – коротко ответил тот. Зная, что с Ворониным эти двое в ссоре, говорить о том, где был, не стал. Да и зачем? То дела рабочие, а тут приятельская встреча. У Ларцева за минувшие годы было много соратников, компаньонов, помощников, но приятелей, с которыми не выполняешь никакой общей работы, а просто приятельствуешь, почему-то никогда не заводилось. Только вот эти «мушкетеры», промелькнувшие в жизни двадцать лет назад, отчего-то воспринимались как… свои. Ощущение было странное, но Адриан над этим не задумывался. Свои так свои.

– А у меня, пожалуй, приключение, – сказал Воронцов. – Намечается перемена в жизни…

– Что такое? Не мямли, выкладывай, – вцепился в него журналист.

– Коко еще в марте сделал мне одно предложение… Чтобы я возглавил Петербургский съезд мировых судей.

– Ого!

– Я тогда подумал-подумал и решил, что у себя в уезде я нужнее. И к тому же Коко, сам знаешь…

Он замялся. Мишель подсказал:

– Отставной козы барабанщик?

– Я хотел сказать, что он не обладает былым влиянием, – перевел Воронцов неделикатное выражение на пристойный язык. – Сорвусь с места, разволную Лиду, а потом ничего не выйдет. Из уездных судей в председатели столичного съезда не попадают.

– Нахвастал Коко, – кивнул Питовранов. – Это большая должность, для больших дел. Никто не даст барабанщику ей распоряжаться. Так зачем же ты приехал?

– Я получил письмо с тем же предложением от человека… м-м… более серьезного.

– От кого?

– От господина Милютина.

Ларцева удивило, с какой стати военный министр распоряжается судейской должностью, но Питовранову это странным не показалось. Съезд мировых судей считался одним из оплотов российского либерального общества. Что ж диковинного в том, что глава либералов хочет провести на место председателя своего кандидата?

– Если Милютин, то дело верное. Поздравляю.

– Я еще не дал согласия. Приехал сюда для разговора с министром.

– И когда вы встречаетесь?

Эжен виновато улыбнулся.

– Понимаешь, он очень занятой человек. Я вчера вечером отправил ему записку. Спросил, когда ему угодно меня принять. Он прислал адъютанта. Тот объяснил, что у его высокопревосходительства весь нынешний день расписан по часам, намечены три поездки. Во время одной из них Дмитрий Алексеевич непременно ко мне заедет. Только пока не знает, когда именно, и просит сообщить, где я буду находиться. Номер у меня двухрублевый, принимать министра неловко. Я сказал, что буду в редакции газеты «Заря». И потом, у меня была еще одна мысль. Хочу, чтобы при разговоре присутствовал ты.

– Нужен мой совет? – понимающе кивнул Мишель. – За этим дело не станет. Однако должен тебя предупредить…

О чем он собирался предупредить приятеля, осталось неизвестным, потому что за дверью кто-то крикнул:

– Господа, кто к нам пожаловал! Я только что видел выходящего из кареты министра Милютина! Предупредите Ивана Пантелеймоновича!

Питовранов выглянул наружу.

– Он не к главному редактору, а ко мне. Когда поднимется, ведите сюда, в кабинет.

А с лестничной площадки уже входил генерал, которого Ларцев видел в марте на юбилейной встрече. Походка у Милютина была стремительная, не министерская, фуражку он держал в руке, обмахивая разгоряченное, улыбчивое лицо.

– Приветствую свободолюбивую прессу! – поздоровался он с уставившимися на великого человека журналистами. – Не угодно ль показать, где кабинет господина Питовранова?

– Я здесь, – шел ему навстречу Мишель. – И тот, кто вам нужен, тоже. Пожалуйте, ваше высокопревосходительство.

– Помилуйте, я только что из Генерального штаба. По горло напревосходительствовался. Для вас, грозный и ужасный господин Тригеминус, я Дмитрий Алексеевич. А можете звать меня «Бифстек с кровью» – ведь именно так вы меня аттестовали в недавней статье.

Министр беззлобно рассмеялся.

– Вы заслужили это вашей кровожадностью в среднеазиатском вопросе, – сказал Питовранов. – Впрочем, поговорим об этом в другой раз. Вас ожидает граф Евгений Николаевич.

Войдя в комнату, Милютин сердечно поприветствовал Воронцова и пожал руку Ларцеву, сказав, что много хорошего слыхал о нем и от великого князя, и от терского областного начальника Лорис-Меликова.

– Важное дело вы там делаете. И отлично делаете, – сердечно сказал министр. – Очень славно, что вы здесь, господа. Прошу вас присутствовать при нашей беседе. Надеюсь, вы поможете мне убедить дорогого Евгения Николаевича.

Великий человек был прост и обаятелен. Даже суровый к правительственным воротилам Мишель несколько оттаял от такого демократизма.

К предмету высокий гость приступил не сразу. Сначала заговорил, неторопливо и серьезно о перекрестке, на котором находится Россия. На пути дальнейших реформ, совершенно необходимых стране, слишком много препятствий. Враги и справа, и слева. Справа – «графская партия» Шувалова. Главный ее метод – воздействовать непосредственно на государя, эксплоатируя его страх перед революцией. Поскольку у Шувалова в руках вся тайная полиция, он без конца подсовывает царю секретные доклады о подпольщиках, заговорщиках, пропагандистах. Твердит, что Россию надобно вести твердо, поводьев не отпускать, иначе эта норовистая лошадь пустится в бешеный галоп, скинет седока и сама себе свернет шею. Слева графу Шувалову помогают те, на кого он охотится: господа революционеры. Своим покушением на государя они в свое время привели шуваловцев к власти и усердно удерживают наверху всю эту мракобесную клику, баламутя крестьян, распространяя подрывные листовки, устраивая студенческие беспорядки. К сожалению, мало кто в обществе понимает, что две эти вроде бы враждующие силы – реакционеры и революционеры – на самом деле союзники и были бы невозможны друг без друга.

– А вам, сударь, не кажется, что виной всему та общественная сила, которая на словах поддерживает борцов за свободу, а на деле – тех, кто ее давит? – прервал лекцию Мишель, не сдержавшись. – Если бы наши светлоликие мечтатели о европейской демократии перестали болтать и вилять, а решительно соединились бы с так называемыми радикалами и потребовали конституции, парламента, свободы, политических партий, ничего бы ваш Шувалов не сделал. И царь бы попятился! Вспомните историю. Вспомните, как было в Англии, во Франции!

– Вы про отрубленные головы, баррикады и гражданскую войну? Помню про них, как не помнить? – все так же любезно ответил министр. – И государь, смею вас уверить, помнит. Равно как и о том, что у нас, увы, не Европа. «Третьего сословия» пока что не возникло. Чтобы народ захотел парламент и конституцию, нужно достичь определенного уровня развития. России до него еще карабкаться и карабкаться. Суть нашей деятельности в том, что мы, либералы, бережно, за руку, ведем народ вверх, а шуваловские пытаются пинками и кулаками спихнуть его назад, вниз. Кому в этой борьбе помогают и кому мешают господа революционеры? Как по-вашему?

Тратить порох на бессмысленный спор Питовранов не стал. Такого, как Милютин, все равно не переубедишь. Пока жизнь не стукнет либерала башкой о камень, он так и будет красоваться, воображать себя светочем и народным спасителем.

– Но вы совершенно правы насчет светлоликости и мечтательности, – дружелюбно признал Дмитрий Алексеевич. – Это родовая болезнь российского либерализма. Наши враги – иное дело. Они прагматичны и нещепетильны. Средств не выбирают. И действуют слаженно, не чета нам. Мы ведь все индивидуалисты, все павлины, распускающие хвост. Каждому хочется себя показать во всей красе. Состязаемся между собой, кто умнее и возвышенней выскажется. И ужасно заботимся о пресловутой чистоте рук. Упаси боже манжеты запачкать! А надобно думать о деле, не о том, как ты выглядишь. Нашим Обломовым пора стать Штольцами. Перестать чистоплюйничать. Использовать всё, что на пользу главной цели. Любые открывающиеся возможности, рычаги, лазейки.

– Я не стану лазить в лазейки даже ради высокой цели, – сказал доселе молчавший Воронцов. – Чего стоят принципы, в которые я верю, и правила, которых я придерживаюсь, ежели я буду от них отступаться? Чем я буду лучше какого-нибудь жандарма или Вики Воронина?

– От вас я никакой штольцевщины и не жду, – перешел наконец к цели визита Милютин. – Византийство оставьте махинаторам вроде вашего покорного. Я с волками живу, по-волчьи вою. Или, если угодно, тяну за кулисами канаты и кручу колеса, чтобы раздвигать занавес, поворачивать сцену и прочее. Публика о моей пыльной работе и не догадывается. Она смотрит на сцену. А там нужны люди вроде вас, Евгений Николаевич. Безупречные, благородные, вызывающие уважение. Ведь быть председателем съезда мировых судей – это не только заниматься юридическими вопросами. О нет! Судебная реформа – единственное великое преобразование, которое нам удалось провести до конца. В особенности это касается системы мирового суда. Вот где царят независимость, гласность, торжество закона. Больше в России нигде такого нет. Главный мировой судья Петербурга на виду у всего столичного общества. А именно столица, ее настроение определяет пульс и вектор русской жизни. Я даю в ваши руки инструмент, которым убежденный, мужественный человек может сделать очень многое. Нынешний председатель человек порядочный, но робкий. Пользы от него мало.

– Но председателя еще должны избрать, – пробормотал Воронцов. Аргументы министра привели его в волнение.

– Разумеется. И вас, несомненно, выберут, потому что помнят по прежней деятельности и наслышаны о ваших новгородских свершениях. Мы тоже со своей стороны поможем. Такие возможности у нас есть. Хотите, я расскажу, в чем состоит мой стратегический план? – Голос министра вдохновенно затрепетал. – Консолидировать здоровые общественные силы при помощи уважаемых персон вроде вас, Евгений Николаевич, и прогрессивных журналистов вроде господина Питовранова. Дать развернуться предпринимателям вроде вас, господин Ларцев. Потому что капитал, промышленность, деловая конкуренция кровно заинтересованы в свободе и демократическом устройстве государства.

Адриан кивнул. Он слушал министра очень внимательно и был почти со всем согласен.

– Только одно, – сказал он. – Правительственные администраторы вроде вас [он не собирался передразнивать или иронизировать, просто повторил] должны уяснить, что вы нам, строителям, не вожди, а помощники. Настоящее дело делаем мы. От вас нужно, чтобы вы помогали. Или хотя бы не мешали.

– Так и я о том же! – воскликнул Милютин. – Работайте, стройте, созидайте! А всю вспомогательную черновую работу будем исполнять мы, администраторы. Можете всегда рассчитывать на мою поддержку.

– Тогда и вы можете рассчитывать на мою, – ответил Ларцев. – Мне такие министры нравятся.

Эта короткая реплика решила сомнения Эжена.

– Хорошо, я согласен, – сказал он генералу.

Тот просветлел.

– Уф, честно говоря, не был уверен, что сумею вас убедить… А можно, господа, я просто посижу у вас, отдохну. Очень хочется перевести дух. У меня есть полчаса свободного времени.

Он расстегнул шитой ворот, улыбка стала еще мягче и приятней. Заговорил доверительно, как совсем со своими.

– Ах, господа, если б вы знали, какими пружинами двигаются у нас в России великие дела… Попробуйте угадать, куда поедет отсюда ваш покорный слуга, генерал-адъютант и кавалер тысячи орденов, боясь опоздать к назначенному часу?

– На заседание Государственного Совета? – предположил Воронцов.

– Берите выше. На ленч к княжне Долгорукой. Кушать бульон и тянуть за пресловутые рычажки.

– Понятно, – усмехнулся Питовранов. Кивнул и Ларцев.

– Это которая Долгорукая? – спросил Эжен.

– Сразу видно деревенского жителя, – улыбнулся министр. – Княжна Долгорукая очень важная птица. У вас в деревне таких называют «ночными кукушками». Прелестная Екатерина Михайловна кукует по ночам государю императору. А я кукую ей днем, за чашкой бульона, который, по правде сказать, с детства ненавижу.

Воронцов был шокирован.

– Боже, какой стыд! Но монарх обязан являть собой пример нравственного поведения!

– Все мы люди. Даже монархи. Нихиль хуманум им не чуждо, – откровенничал Милютин. – И умному человеку грех этим не пользоваться. Рассказываю вам об этом, чтобы вы понимали, каким ужом приходится вертеться во имя высоких целей… Девять десятых времени уходит на пустейшие разговоры. Надо ведь княжну занимать тем, что ей интересно. Сплетнями, парижскими новостями, обсуждением театральных премьер. Потом между делом ввернешь важное, а она, пташка, пропускает мимо ушей. Слава богу, у Екатерины Михайловны есть близкая подруга, женщина исключительного ума. Она на нашей стороне и очень помогает. Вот каковы, господа, будни российского политика.

– Подруга – это госпожа Шилейко? – нахмурясь, спросил Адриан.

– Да. Вы о ней слышали? – удивился Милютин. – О ней мало кто знает, а между тем это влиятельнейшая особа.

– Берегитесь ее. С этой грязной тварью нельзя иметь дело, – сказал Ларцев с несвойственной ему горячностью.

Адриану действительно очень понравился толковый министр, от которого в будущем можно было ожидать много пользы. Нельзя было допустить, чтобы связь с «Вавой» скомпрометировала такого человека – особенно ввиду предстоящего разоблачения преступницы.

Дмитрий Алексеевич метнул на железнодорожника заинтересованный взгляд, но спрашивать ни о чем не стал.

– Грязь – часть природы, ей тоже можно сыскать применение, – философски заметил он. – Кто-то вымажется, кто-то завязнет, кто-то даже утонет. А умный человек вылепит из грязи кирпичи и построит что-нибудь нужное. Может быть, даже красивое. Обращать грязь в красоту – вот где истинная алхимия.

И повернулся к Эжену.

– Граф Евгений Николаевич, я приготовил резюме о вас, которое будет разослано перед выборами судьям. Проглядите, пожалуйста.

Воронцов взял бумагу, отошел к окну, где было светлей.

– Михаил Гаврилович, – обратился тогда министр к Питовранову с милой улыбкой. – А водится ли у вас в редакции чай? Был бы ужасно признателен.

Мишель вышел распорядиться.

Тогда Дмитрий Алексеевич наклонился к Ларцеву и тихо спросил:

– Чем вам нехороша госпожа Шилейко? Мне очень важно знать про эту женщину как можно больше.

Ларцев коротко объяснил. Пусть министр знает, что из такой грязи никаких кирпичей не вылепишь.

* * *

В частных покоях императора Вике бывать еще не доводилось. Он знал от шефа, что государь принимает в своем «домашнем» кабинете только самых ближних соратников. Какой-то чиновник особых поручений в их число, конечно, не входил.

Не попал в заветный чертог Воронин и теперь. Остался в удивительно несановной прихожей, где не было даже секретаря – только несколько кресел, да тусклые голландские картины на стенах.

– Как договорились, – шепнул Шувалов, перекрестившись, и прошел в неширокую дверь. За ним – покашливающий от нервозности министр Бобринский.