Читать книгу "Дорога в Китеж"

Волновался и Виктор Аполлонович. В непарадном углу Зимнего дворца должна была разыграться баталия, от исхода которой зависело очень многое.

«Как договорились» означало, что ждать вызова следует не перед дверью кабинета, а дальше, на лестнице. Это даст им с графом возможность коротко переговорить, прежде чем тот вернется к монарху.

Воронин вышел на площадку, стал прохаживаться вдоль перил.

Лестница была мраморная, но неширокая, безо всяких скульптурных красот. Александр, как и его отец, в повседневном быту излишеств и пышности не любил.

Но для царских апартаментов домашности всё же несколько с избытком, подумал Вика, наблюдая, как лакеи тащат по ступенькам какие-то коробки, узлы, корзины. Потом понесли нечто совсем неожиданное – игрушечную лошадку и нарядную колыбельку. Очень странно. Все великие князья и княжны из детского возраста давно вышли.

Размышлять над сим загадочным обстоятельством он однако не стал, готовясь к важному и очень короткому разговору с шефом.

Ожидание затягивалось. Хорошо это или плохо, было непонятно. Наверное, хорошо. Главная опасность заключалась в том, что государь вспылит и не пожелает ничего слушать. Для того Воронин сто раз и повторил шефу: заходить надо издали. Начать с невообразимой дороговизны строительства дороги, потом перейти на злоупотребления, сказать, что ниточка тянется в Петербург. Показать инкриминирующие письма, не говоря, от кого они. Назвать имя Вавы лишь после того, как государь прочтет и придет в справедливое негодование. И сразу же заявить, что коварная злодейка воспользовалась ангельской доверчивостью княжны Долгорукой, которая, конечно же, ни о чем не догадывается.

На лестнице Воронин протомился почти час. Наконец послышались шаги. Но из кабинета вышел не один человек, а двое.

Первым появился Бобринский. У него было белое лицо, остановившийся взгляд. Не посмотрев на чиновника и, кажется, даже его не заметив, министр стал спускаться по ступеням, прямой как палка. Споткнулся, ухватился за перила. Издал странный, всхлипывающий звук. Двинулся дальше.

– Что с графом Алексеем Павловичем? – спросил Воронин у вышедшего следом Шувалова.

Тот был не бледен, а багров.

– Отправлен в отставку.

У Виктора Аполлоновича в груди похолодело.

– А вы, ваше сиятельство?

Петр Андреевич хмыкнул.

– А мне велено ехать послом в Англию.

Невероятно. Самого могущественного человека в правительстве, восемь лет ведущего государственный корабль, – послом?! Эта была катастрофа. Правительственный переворот.

– Что… случилось? – глухо спросил Воронин. – Что пошло не так?

– Всё. У него вчера побывал Милютин. Сказал, что готовится атака на княжну. Что это заговор. Подобраны специально сфабрикованные доказательства… Я узнал про милютинский демарш только в самом конце. Сначала государь слушал меня с ледяным лицом. Едва я упомянул о том, что нить тянется в Петербург, закричал: «Знаю, к чему вы ведете! И не позволю никаких инсинуаций в адрес матери моих детей! Жена цезаря выше подозрений!». Мне бы остановиться, но я не сдержался…

Шувалов досадливо поморщился.

– Говорю: «Эта поговорка имеет противоположный смысл. Цезарь развелся с женой, сказав, что уже одно подозрение для супруги правителя губительно. А кроме того Екатерина Михайловна вашему величеству не жена».

Виктор Аполлонович схватился за голову.

– Как вы могли?!

– Он всегда ценил во мне прямоту. А тут сделался весь бронзовый. Вы знаете, как он это делает. Вспоминает родителя: выпучивает глаза, топорщит усы… «Она мне жена если не перед людьми, то перед богом! Да и люди более не посмеют на нее коситься! Читайте!». И сунул мне вот это.

В руке у Петра Андреевича был лист бумаги. На нем ровным писарским почерком выведено: «Указ Правительствующему сенату. Малолетним Георгию Александровичу и Ольге Александровне Юрьевским даруем мы права, присущие дворянству, и возводим в княжеское достоинство с титулом “светлейший”». Внизу размашистый царский росчерк.

– Вы понимаете, что произошло? Милютин откуда-то разнюхал про наш план. Побежал к Долгорукой, напугал ее. Она устроила истерику государю. И тот решил узаконить детей, чтобы сделать свою вторую семью неприкосновенной. Княжна и ее дети теперь будут жить прямо под царскими апартаментами. Переезд уже начался.

«Вот что это за игрушечная лошадка», – понял теперь Воронин.

– Они будут жить прямо здесь? При живой императрице?

– Это уже не моя забота, – отмахнулся Шувалов. – Скажите лучше, Виктор Аполлонович, поедете ли вы со мной в Лондон? Я привык к вам.

– В Англию? – растерянно пробормотал Вика. – Что мне делать в Англии?

– Мы еще об этом поговорим. А сейчас пойду. Душно здесь…

Падший исполин двинулся вниз по ступенькам. Оглушенный Воронин – за ним.

В самом низу распахнулись двери. Вбежал резвый малыш в казачьем мундирчике. Закричал, показывая на монументального камер-лакея:

– Вава, Вава! К’асивый дядя!

Следом вошла дама в жемчужно-сером платье, с младенцем на руках. Приподняла вуаль, блеснула глазами на Шувалова с Ворониным. Громко сказала:

– Гляди, золотце, а вон еще двое красивых дядь.

Издевательски сделала книксен.

Шувалов, наклонив голову, молча проследовал мимо. Воронин, проходя, отвернулся от торжествующей миледи. Внутри у него всё клокотало.

Часть вторая
Six ans après

Голос оттуда

Мистер Юм смущенно поблагодарил хозяина за лестную интродукцию и заговорил – просто и доверительно, будто продолжал прерванный рассказ. Это была его всегдашняя манера, сразу располагавшая к медиуму даже самую недоверчивую публику.

– …Знаете, мой дар сам по себе в Шотландии не такая уж редкость. Все мои предки с незапамятных времен обладали ясновидением и умели слышать голоса из Другого Мира. Я говорю «дар», но вернее было бы назвать эту способность «проклятьем». Оно висит над нашим родом, как грозовая туча. Мы притягиваем к себе несчастья. Никто из нас не живет долго. И мои дни, я знаю, тоже сочтены…

Он закашлялся. Источенное чахоткой лицо было покрыто бледными веснушками, словно присыпано солнечной пыльцой. Рыжие кудри обрамляли его золотистым ореолом. В газетах часто писали, что в чертах г-на Юма есть что-то неземное, завораживающее. Особенно он нравился дамам. Мало какое женское сердце способно устоять перед сочетанием всеевропейской славы, интригующей таинственности, красоты и беззащитности. В британце особенно подкупала последняя. Он казался очень хрупким, будто некий драгоценный цветок на тонком стебле – того и гляди подломится.

Справившись с приступом кашля, выступающий продолжил:

– …Обычно этот… хорошо, пускай дар передается только по женской линии. И моя мать, и моя бабка, и моя прабабка были банние – так в наших горах называют ясновидящих. Я – прискорбная аномалия. Это обнаружилось еще в младенчестве. Однажды моя колыбель вдруг закачалась сама собой. Матушка сразу поняла, что означает этот знак, и заплакала по мне, как по покойнику. Мужчина-банние рождается один раз в сто лет, и это беда для семьи. Едва я подрос, родители, боясь за моих старших брата и сестру, отдали меня на воспитание дальним родственникам, которые отплывали в Америку. Матушке было видение, что вода защитит ее семью от «урода» – так она меня всегда называла.

Юм грустно улыбнулся. В гостиной некоторые дамы приложили к глазам платок.

– Но вода не спасла, а погубила ее детей. Мой брат утонул в реке. Моя сестра – в море. А теперь вода пенится у меня в груди, тянет в темную пучину…

Новый приступ булькающего чахоточного кашля, на сей раз продолжительный.

– Прошу вас, Данила Виллемович, – ласково сказала хозяйка, Анна Васильевна, подавая стакан воды.

Помимо способностей сверхъестественных Дэниел Юм обладал еще и поразительным талантом к языкам. В Париже он выступал на французском, в Вене на немецком, в Риме на итальянском, и по-русски говорил совершенно правильно, с легким, чарующим акцентом. Оно, впрочем, неудивительно. Прославленный ясновидец часто бывал в России и давно с нею сроднился. Его первая жена была русская. Когда она, сраженная злым роком, умерла молодой, Юм женился снова, и опять на русской барышне, которая не побоялась подвергнуть себя смертельной опасности. Его избраннице в Петербурге одни сочувствовали, другие завидовали.

Впрочем, на сеансах госпожа Юм никогда не присутствовала, это раздваивало бы внимание аудитории. Оно должно было концентрироваться только на выступающем.

Хозяин дома великий князь Константин Николаевич лукаво улыбался. Он отлично понимал тактику шотландца – тот разогревался, подготавливал себя и публику к предстоящему действу. Его высочество слушал взволнованный рассказ про родовое проклятье не в первый раз и смотрел не столько на оратора, сколько на гостей.

Их было немного, и все, что называется, штучные. Сеанс Дэниела Юма – угощение изысканное. Это ведь не какой-нибудь гастролер, выступающий за плату, а настоящий джентльмен, делающий избранному обществу любезность. Конечно, все сейчас увлекаются спиритизмом, столоверчением и оккультизмом, но такого, как Юм, в мире больше нет. Все знают, что великий медиум демонстрировал свое пугающее искусство и королеве Виктории, и французскому императору, и многим другим европейским монархам, решительно отказываясь от вознаграждения. Залучить к себе такую этуаль – удача даже для великого князя.

Попыхивая папиросой, Константин Николаевич поглядывал на взволнованные женские и хмурые мужские лица, думая, что каждый пол откликается на мистическое по-своему: женщин непонятное притягивает, мужчин настораживает. Неважно. Главное – никто не скучает.

Но тут на глаза великому князю попался Воронцов, председатель столичного съезда мировых судей. Граф, собственно, не был в числе приглашенных, а явился по какому-то неотложному делу, умоляя выделить ему десять минут. Сейчас Евгений Николаевич сидел у стены, тоскливо морщась, и единственный из всех, кажется, совсем не слушал откровений Юма.

«Бедный Эжен так постарел, – подумал Константин Николаевич, – а ведь он моложе меня, ему едва за пятьдесят. Волосы седые, лицо в морщинах, и этот вечно страдающий вид».

Оратор теперь должен был перейти к следующей части спектакля – рассказать, как при помощи науки он развивал свой «второй слух», позволяющий внимать беззвучным голосам Оттуда. Это занимало примерно четверть часа. Пока публика поражается и всхлипывает, можно было поговорить с Эженом.

Тихо поднявшись, великий князь встал и попятился в тень, чтобы пройти вдоль стены к Воронцову.

Евгений Николаевич, томившийся нетерпением, заметил это движение и повернул голову.

«Как же Коко опустился, разжирел, обабился, – грустно подумал он, глядя на рыхлое лицо хозяина дома. На миг в памяти мелькнул тот, прежний Константин – полный энергии и молодой силы, весь устремленный в полет, в будущее. – Господи, что же со всеми нами стало…»

Эжен не любил бывать здесь, в особняке на Английском проспекте. Недавно перестроенный и оборудованный всеми новшествами техники: электрическим освещением, горячею водой, ватерклозетами – этот дом теперь сделался для великого князя постоянным жилищем. Он почти все время находился здесь, рядом со своей невенчанной супругой Кузнецовой и тремя детьми. Огромный, неуютный Мраморный дворец пустовал. С оставленной женой его высочество встречался только на обязательных придворных церемониях.

В Петербурге все к этому привыкли. В конце концов государь поселил фаворитку прямо в Зимнем дворце, да и третий брат, Николай Николаевич, тоже жил по-семейному с бывшей танцовщицей, а свою немку-жену сплавил за границу.

Кризис монархии происходит, когда мелкое, частное, себялюбивое берет верх над служением и долгом, размышлял Воронцов, идя навстречу великому князю. Большой человек должен жить большим миром, а не эскапироваться в мир маленький, стремясь к личному счастью. Плата за такое дезертирство – превращение орла в курицу.

Здесь Евгений Николаевич себя одернул. Коко по крайней мере счастлив в своем маленьком мире, а ты? В большом мире ни черта не добился, год за годом колотишься как рыба об лед, а лед становится только толще. Стоило ли ради этого переезжать из деревни? Там было хоть и не огромное, но ясное и осмысленное дело. Теперь та жизнь представлялась потерянным раем…

Ну а про свой маленький мир Эжен сейчас думать себе не позволил, чтоб не расклеиться перед важной беседой.

* * *

Константин Николаевич приложил палец к губам, кивнул в сторону двери.

Вышли в коридор.

– Что за срочное дело, дорогой Эжен? И скажите, как ваша семья?

Последний вопрос был задан участливо. Воронцов поблагодарил кивком, но ответил только на первый:

– Мне сказали, что завтра государь дает обед в честь приезда принца Гессенского и что вы будете в Зимнем.

– Увы. Семейный реюньон обещает мало приятного. Все будут как на иголках, особенно Саша. Объясняться с братом отставленной жены, да еще в таких печальных обстоятельствах… Саша с его душевной деликатностью подобных ситуаций не выносит. Тут и чувство вины, и раздражение, и неловкость перед нами – всё намешано.

Обсуждать душевную деликатность государя и его семейные проблемы в намерения Евгения Николаевича не входило. Дождавшись первой же короткой паузы, он сказал:

– Я по делу студента Никонова, которого послезавтра должны казнить. Он отказался подать прошение о помиловании, но государь все же может проявить великодушие и заменить приговор.

– Помилуйте, но этот Никонов при аресте оказал вооруженное сопротивление полиции.

– Однако никого не убил и не ранил. Выстрелил всего один раз и промазал. У него сильнейшая близорукость.

– Все равно. Государь на Государственном Совете сказал: «Всякий, кто осмелится хотя бы замахнуться на защитника закона, повинен смерти». А граф Толстой прибавил: «Собака, зарычавшая на хозяина, должна получить удар плеткой, чтоб остальная свора притихла». Я сразу понял, что министр заранее обработал Сашу.

– Общество – не свора собак, – стал объяснять Воронцов. – Кто-то, конечно, испугается. Даже многие. Но на десять «поджавших хвост» найдется один, а то и двое непугливых. И они радикализируются. Неужто вы не понимаете, что́ у нас происходит? Государство постоянно помогает революционерам привлекать в свои ряды самых смелых, самых неравнодушных из числа молодежи! Оно обезвреживает тех, кто и так не представляет опасности, и ожесточает самую гремучую часть общества – студентов. Вместо одного повешенного вы получите сто новых врагов. И маловероятно, что все они окажутся близорукими.

Он задохнулся. Потому что трудно, мучительно все время повторять одно и то же, когда не слышат, не понимают самых очевидных вещей!

Взял себя в руки, заговорил спокойнее:

– Ваше высочество, в свое время вы вызвали меня из деревни, сказавши, что стране необходимы добронамеренные посредники между государством и обществом, способные вести диалог в обе стороны. Именно так я свою работу и рассматриваю. Я не противник государства. Мне больно видеть, когда оно само себя разрушает. Умоляю вас, спасите этого юношу. Тут вопрос не только об одной человеческой жизни, хоть и это очень много. Объясните государю, что он может, что он обязан выступить в качестве высшей силы. Закон законом, но милосердие выше его! Являя милосердие, монарх демонстрирует не слабость, но силу! Я знаю, что его величество человек добрый. Семейный обед – не заседание Государственного Совета, там не будет этого беса Толстого. Поговорите с государем. Вот петиция от нашего съезда мировых судей. Вот проект указа о помиловании, уже приготовленный. Но пусть он подпишет прямо при вас, сразу же – иначе Толстой опять его одурманит злобой. Обещайте!

– Хорошо, попробую, – вздохнул Константин Николаевич, беря бумаги и оглядываясь на дверь. – Надеюсь, Саша будет не слишком раздражен беседой с шурином… Однако идемте, идемте. Сейчас уже начнется. Уверяю вас – вы увидите зрелище, которое поколеблет ваш материализм.

– Благодарю, но мне надобно ехать. Есть еще одно дело, которое я нынче непременно должен исполнить.

Великий князь мягко взял Воронцова за руку.

– Право, идемте. Не обижайте Анну Васильевну, вы с ней даже не поговорили. Условимся так: вы исполняете мою просьбу, а я вашу.

Сравнил жизнь человека и эту чепуху, раздраженно подумал Эжен. Но сказал себе: то, другое дело лучше исполнить глубокой ночью, а сейчас только десятый час.

– Хорошо, ваше высочество. Но вы дали слово.

Вернулись в гостиную.

* * *

Там уже все было готово для сеанса. Зала погрузилась в полумрак. На ослепительно белой скатерти горели две свечи, освещая поигрывающий бликами начищенный колокольчик. Все смотрели на него, как завороженные, не в силах отвести глаз. Лицо медиума маячило сверху расплывчатым светлым пятном.

Раздался чарующий звук губной гармоники – Юм выдувал какую-то диковинную, вкрадчивую мелодию.

– Это магический зов, слышный по ту сторону Великого Занавеса, – тихо сказал он минуту спустя. – Сочетание звуков, выявленное еще в глубокой древности и многократно проверенное. Духи откликаются на него не всегда. Лишь если присутствует некто, кому необходимо передать весть или предостережение. Сейчас мы поймем, слышат нас или нет. Смотрите на скатерть…

Долгое время ничего не происходило, лишь покачивался, но не звенел колокольчик, зажатый в руке медиума. Мерцание сияющей меди отражалось на крахмальной ткани едва заметными отсветами.

Вдруг дамы заахали, а мужчины заскрипели стульями. На скатерти надулся небольшой пузырь, сдвинулся, словно в поисках некоей точки. Замер. Снова раздались тягучие звуки гармоники, хотя Юм на ней не играл.

– Я слышу голос, – напряженно произнес шотландец. Он вдруг поднялся, нагнул голову в почтительном поклоне. – Ваше императорское величество…

По гостиной пронесся шепот:

– Кто, кто это?

– Царь Николай. Он хочет обратиться к своему сыну, – странно сдавленным голосом молвил Юм, поворачиваясь к хозяину. – Слушайте, слушайте!

Константин Николаевич заморгал под пенсне. На прежних сеансах медиум всегда был с зажмуренными глазами, но сейчас веки были открыты. На великого князя смотрели совершенно белые глаза – словно два яйца. Это было жутко.

Губы Юма не шевелились, но послышался сип. Вначале тихий, так что ни слова не разобрать. Потом громче, отчетливей.

– …несчастье, – услышал Константин. – Заклинаю тебя… Не ходи…

– Куда, батюшка? – вскричал великий князь.

– …Завтра… Во дворец… Не ходи… Чернота и мрак… Шешшение…Сессетельство… Прссстация…

Речь стала невнятной.

– Я не понимаю! – залепетал великий князь. – Не понимаю!

– Обещщай, обещщай… – снова донеслось членораздельное. – Покориссь отцовской воле…

– Отвечайте скорей! – воскликнул Юм. – Дух отдаляется!

– Да-да, обещаю! – воскликнул потрясенный Константин.

Он много лет увлекался спиритизмом, навидался всякого, но никогда еще не получал грозных предостережений из Иного Мира. И от кого!

Пузырь на скатерти сдулся. Юм обессиленно упал на стул. Гости молчали, пораженные увиденным и услышанным.

– Неужто вы в самом деле не поедете? – раздался голос Воронцова. – Вы дали слово!

У великого князя стеклышки болтались на шнурке, глаза растерянно щурились на свечи.

– Вы же слышали… Я обещал духу отца. Как я могу не повиноваться!

– Тоже еще Гамлет! – довольно громко процедил председатель судейского съезда и в ярости вышел из салона, даже не поклонившись хозяйке, что для всегда учтивого Эжена было невообразимо.

* * *

Евгения Николаевича давили бешенство и бессилие – отвратительнейшее сочетание эмоций. Приличных слов, способных выразить это душевное состояние, в русском языке не существовало, а матерных Воронцов не употреблял. Грубо ругаться он умел только по-французски.

– Pute de merde de con! – бормотал он, принимая у швейцара шляпу, плащ и перчатки. Однако не забыл поблагодарить слугу. – Спасибо, голубчик… – И снова, уже в дверях: – Salaud! Connard!

Накатила ужасная усталость и еще одно, чрезвычайно неприятное чувство: ненависть к своим, к чудесным российским либералам. С их размашистыми речами и мелкими делами, с их народолюбием, в котором – только копни – одно себялюбие, со страстью распустить перья, но поджать хвост, а главное с их бессилием, бессилием, бессилием!

Речь шла о спасении молодой жизни, об общественной угрозе, но стоило какому-то заезжему шарлатану напустить туману, и угас, как светоч, дивный гений, увял торжественный венок. Духовный отец либерализма напугался тени.

Держиморды вроде графа Толстого при всей их пещерности по крайней мере люди действия и не прячутся за красивой фразой, горько думал Эжен. Без экивоков заявляют: «Мы – хозяева, вы – собачья свора, вот вам плетка. А кому ее покажется мало, вот вам виселица».

Господи, как тяжко жить в России! С теми быть невозможно, с этими тошно, а бездействовать не позволяет стыд.

Воронцов метался по темным улицам, не помня куда и зачем идет. Поздние прохожие недоуменно оглядывались на приличного пожилого господина с седой эспаньолкой, который сам с собой жестикулировал и жарко говорил что-то в воздух.

«Моя жизнь прошла, а почти ничего не сделано, – сказал Эжен, остановившись, потому что уперся в решетку набережной. – Я банкрот, никчемник, пустоцвет».

И скрипнул зубами, теперь уже от отвращения к самому себе. Всё «я», да «я», только о собственной жизни и сокрушаюсь.

Между тем на город уже спустилась ночь. Евгений Николаевич испугался, что провалит и второе дело. Тогда совсем беда – и помыслить страшно.

Он огляделся, увидел, что добрел до Коломны, и полубегом кинулся к Садовой, оживленной даже в самое позднее время.

Остановил извозчичьи сани, велел: «К Холерному кладбищу».

Про Россию больше не думал. Была забота понасущней.

* * *

За нехорошей Лиговкой, в совсем уж скверных трущобах, где полвека назад закопали холерных покойников, Воронцов велел ваньке дожидаться и оторвал половинку «митьки», пятирублевого кредитного билета с изображением Дмитрия Донского. Вторую посулил дать потом. (Этой уловке в свое время его научил тертый калач Питовранов.)

Следовало обогнуть церквушку, свернуть во двор кожевенных складов, и найти там в дальнем углу барак.

Дух от сырых кож был тошнотный, граф зажимал нос платком. Неприметную дверь полуподвала, к которой вели старые ступеньки, он обнаружил нескоро. Она казалась намертво вросшей в проем и к тому же запертой на большой ржавый замок. Однако инструкция предписывала постучать три раза, потом еще три и два.

Поколебавшись, Евгений Николаевич так и сделал.

С той стороны сразу раздался голос:

– Сево?

Граф вздохнул с облегчением. Отозвался, как было велено:

– Клиент.

Дверь открылась. Висячий замок оказался бутафорией.

Кто-то низкорослый (в полумраке лица было не разглядеть) пропустил посетителя в закуток с низким потолком. Запах тут был совсем другой, чем во дворе – сладкий и какой-то липкий.

Из коридора, покачиваясь, сочился сизоватый туман.

– Туда ходи, – подтолкнул Эжена привратник, или караульный, или то и другое.

Евгений Николаевич заглянул в длинный подвал, где на лавках лежали люди, окутанные дымом. Никто не разговаривал. Доносились только вздохи, тихие стоны, да что-то побулькивало, будто повсюду кипятили воду.

«Это инферно. Я в аду», – подумалось Воронцову.

– Лозись туда, – показал человек без лица на свободное место.

– Спасибо. Но я не за этим. Мне бы переговорить с господином Вусинем.

Он ждал вопросов, но вместо этого провожатый придвинулся ближе. Лицо у него имелось – неподвижное, скуластое, с узкими щелями глаз.

– Твоя зьди, – сказал китаец, ни о чем не спросив.

Евгений Николаевич отошел к стене, надвинул на лоб шляпу и поднял воротник. Вдруг представилось, что́ может случиться, если кто-то из опиоманов узнает председателя судейского съезда, человека в Петербурге известного. Или – еще хуже – если вдруг нагрянет полиция. Ладно собственная репутация, но каков выйдет подарок для катковской газетенки и для всей мракобесной клики. Скорей бы уж явился этот Вусинь.

Но тот заставил себя подождать, а когда наконец вышел – бокастый, неторопливый, щекастый, в черной шапочке и широченных штанах, – не поздоровался, не произнес ни единого слова, а просто уставился на графа.

Ужасно нервничая, Эжен сказал:

– Мне сообщил верный человек, что у вас можно купить снадобье под названием «Белый лотос»…

Хозяин вертепа пожевал толстые губы, осмотрел Воронцова с головы до ног. Произнес одно слово:

– Кто?

Евгений Николаевич назвал имя фармацевта, по секрету сообщившего ему о подпольном заведении. И протянул деньги:

– Цена мне известна. Вот, пятьдесят рублей.

– Сто, – сказал Вусинь.

– Как сто? Как сто? – заволновался Эжен. Столько у него с собой не было.

– Сто, – повторил толстяк и повернулся уйти.

– Погодите! Минуту…

Вынув из портмоне всё, что там было, Воронцов добавил еще и часы, подаренные коллегами на пятидесятилетие. Они, вероятно, стоили дорого, но это все равно. Снадобье необходимо было получить прямо сейчас, иначе предстоящая ночь будет пыткой.

Забрав деньги и часы, Вусинь ушел и опять очень долго отсутствовал.

Вынес склянку с мутной белесой жидкостью.

– Тли капля. Сетыле – много. Пять – калачун.

– Что? – не понял последнего слова граф.

Китаец провел большим пальцем себе по горлу.