Читать книгу "Дорога в Китеж"

Августейшая диэтология

Вокруг государя шла упорная маневренная война между сторонниками Манифеста и его противниками. На поверхности ничего не происходило – ни заседаний, ни дискуссий, ни конфронтаций. Всё это напоминало шахматную партию, в которой оппоненты долго раздумывают над каждым следующим ходом.

Инициативой владел Лорис-Меликов. Пользуясь своим положением начальника всех правоохранительных сил, отвечающего за безопасность государя, Михаил Тариэлович уговорил царя перебраться из опасного Петербурга в Гатчину, которая будет превращена в неприступную крепость. Фокус был не в безопасности, а в особом режиме, который устанавливался в загородной резиденции. Доступ к особе императора строжайше ограничивался вплоть до изловления всех подпольщиков. Даже члены кабинета министров могли являться во дворец не иначе как по вызову и в строгом соответствии с протоколом.

Замысел Лориса был очевиден. Голосование 8 марта выявило всех противников Манифеста. Министр намеревался изолировать императора от их вредоносного влияния. Даже обер-прокурор, ближайший советник Александра, прежде часами не выходивший из царского кабинета, теперь должен был предварительно списываться с лорисовской канцелярией, обосновывая необходимость каждой аудиенции.

Получив доступ к венценосной особе, высшие сановники государя могли попасть в Гатчину не иначе как специальным поездом, состоявшим из локомотива и единственного вагона.

– Он переиграл вас! – сказал Воронин начальнику, узнав об этих новшествах. – Сам будет проводить в Гатчине столько времени, сколько пожелает, а вас станет пускать изредка и ненадолго. К Лорису присоединится Константин – ему как члену августейшей семьи можно приезжать в Гатчину когда угодно. Вдвоем они заморочат царю голову. Государь внушаем и… – Он хотел сказать «недалек», но нашел более уместное слово: – …И бесхитростен.

Победоносцев слушал причитания помощника безмятежно.

– Что вы волнуетесь? Бог на нашей стороне, надобно доверять Его промыслу. А также новейшим открытиям науки.

– Какой науки? – удивился Воронин.

– Диэтологии. – Победоносцев важно поднял палец. – Науки о здоровом питании. Ученые доказали, что человек есть то, чем он питается. И в химическом смысле, и в медицинском. Коли пища здоровая, организм здоров. Коли вредная – тело болеет.

Вика смотрел на обер-прокурора в недоумении.

– То же, и в еще большей степени, относится к пище умственной, – тоном лектора продолжил Константин Петрович. – Мысли и сведения, которыми кормят человека, определяют его взгляды и поступки.

– И я о том же! Лорис и его присные будут пичкать государя своей отравой!

– Иногда полезна и отрава. Но еще благотворней лечебное голодание. Пусть либералы монополизируют государя, перекормят его собой и до смерти ему надоедят. Лорис будет давить на царя своей самоуверенностью, требовать решений по массе сложнейших вопросов, чтобы продемонстрировать свою ценность и незаменимость. Я знаю моего Сашу, ему это не понравится. Всю жизнь ему давали понять, что он недостаточно остр умом, недостаточно образован – одним словом, недостаточен. Константин Николаевич со своей миной мудрого старшего родственника будет государю особенно докучен. Александр дядю не выносит. У него есть особая категория: «мамины мучители» – те, кто был на стороне фаворитки. Царь будет скучать по разговорам со мной, но я-то в Гатчину ездить не стану. Пусть сначала как следует проголодается. Тогда каждое мое слово будет проглочено с жадностью.

– Не рискованно ли прерывать ваши доверительные отношения? – засомневался Воронин.

– А они не будут прерваны. Я каждый день буду писать государю. Среди прочего поминая о том, что препятствием к нашим очным встречам является Лорис. А когда государь пришлет мне прямое приглашение, я расхвораюсь. Незачем настораживать армянина. Пусть считает, что все козыри у него. В письмах я буду безошибочно угадывать чаяния государя, разрешать его сомнения, вовремя давать нужные советы. Не по наитию свыше. Мне поможете вы.

– Каким образом?!

– Я посоветовал государю обновить ближайшее окружение. Секретари и адъютанты, обслуживавшие его в бытность наследником, – люди лично ему приятные, но, увы, безо всякого государственного опыта. С ними хорошо выпивать и охотиться, но не управлять державой. То есть, разумеется, прогонять их незачем, в Гатчине государю без приятелей будет тоскливо, однако надобно обзавестись умными и умелыми помощниками. Вас, Виктор Аполлонович, вечно всем одалживают. Такова доля хорошего работника. Будете временно состоять при особе императора в качестве секретаря по статским вопросам. Всё уже решено. С Михаилом Тариэловичем затруднений не возникло, он горячо поддержал вашу кандидатуру.

Обер-прокурор слегка раздвинул бледные губы в улыбке.

– Будете отправлять мне подробнейшие отчеты. Ими я и стану руководствоваться. Вся корреспонденция из Гатчины наверняка будет перлюстрироваться, но мы с вами установим связь через курьера. Корнелии Львовне жить с вами во дворце нельзя, но она может каждый день вас навещать. Она будет забирать ваши доклады и передавать вам мои инструкции.

«Лорис хороший шахматист, а этот – гроссмейстер», – с восхищением подумал Вика.

Потом был разговор с Лорисом, который сказал, что назначение действительного статского советника временным секретарем его величества – превосходная идея, и тоже попросил делиться наблюдениями.

Так Виктор Аполлонович в Гатчине и жил: министру внутренних дел докладывал явно и устно, а обер-прокурору – тайно и письменно, через жену.

* * *

Как и предвидел Воронин, жизнь в золотой клетке оказалась невыносимо скучна.

Начать с того, что клетка была не особенно золотой. Гатчинский дворец давно находился в полузапустении, три последних царя его не жаловали и бывали здесь редко. Безопасность и комфорт плохо сочетаются друг с другом, пример тому – средневековые замки.

Повсюду стоял грохот, под ногами хрустела известка, в воздухе летала пыль, топали сапожищами люди в рабочей одежде. Это в корпусе, предназначенном для проживания императорской фамилии, срочно меняли водопроводные трубы и проводили электричество, сигнализацию, рыли подземный ход на случай аварийной эвакуации. Делали всё это не мастеровые, ведь посторонних в резиденцию не пускали, а чины дворцовой полиции, у которых получалось неважно. То зальет половину этажа, то перегорит свет, то кого-нибудь пришибет отвалившейся с потолка штукатуркой.

Сами апартаменты были узкие, тесные, с низкими потолками, потому что находились в антресолях. Зато все двери выходили в прямоугольный коридор, что очень облегчало охрану. Большинство же комнат огромного дворца – их насчитывалось не менее пятисот – стояли пустые.

Император, запуганный министром внутренних дел и обер-прокурором, чувствовал себя мишенью, и всё расположение тоже походило на мишень в тире: маленькая «десятка» посередине – самодержец, а вокруг концентрические круги разноведомственной охраны. Само здание находилось в компетенции дворцовой полиции. В любое время суток близ особы государя находились личные телохранители; в коридоре расхаживали часовые; по периметру Арсенального каре под каждым окном торчали караульные. Далее, на плацу и в парке, в несколько слоев, располагались цепочки жандармских постов. За оградой дежурила лейб-гвардия. В городе Гатчина полиция проверяла всех приезжающих и проезжающих, улицы кишели филерами. По окрестным полям курсировали казачьи разъезды.

Воронина поселили в «девятке», то есть в непосредственной близости от царя. Это создавало массу неудобств. Каморка была крошечная. При полоумном царе Павле здесь хранились парики, сладкий запах пудры намертво впитался в крашеные стены. От этого Виктор Аполлонович чихал. Ночью дверь снаружи запирали – так предписывал регламент. Действительному статскому советнику выдали фаянсовый горшок с вензелем «П I» – в сущности, музейная вещь.

Житье было, как в тюрьме. Прогулки под присмотром – в парке чуть не за каждым кустом торчал служивый. При возвращении во дворец несколько раз нужно показать пропуск. Общение только с сокамерниками и охраной. Свидания с женой по расписанию. Еще и кормили дрянью: жирными кашами, щами, жареным мясом да пирогами – всякой нездоровой пищей, которую дома у Виктора Аполлоновича не употребляли. Ничего не поделаешь, государь любил русскую кухню. Корнелия Львовна привозила мужу баночки с овощными и фруктовыми пюре.

Вика ужасно завидовал агенту Водяному, который пытался найти таинственного Толстяка: методично опрашивал извозчиков, чтобы разыскать того, кто побывал в закладбищенской слободе в последний день зимы. Может быть, уже нашел?

Дни в гатчинском заточении были неотличимы один от другого.

Секретариат всероссийского самодержца состоял всего из трех человек.

Дежурный генерал-адъютант, ведавший военными делами, только назывался «дежурным». Это всегда был генерал Черевин, тот самый, что в свое время номинально начальствовал в Жандармском корпусе, не создавая проблем Лорису. Шумный, цветущий, с преогромными усами, он вообще никому не создавал проблем. Сидел Черевин в приемной, запросто заходил к государю и просиживал там подолгу. Судя по хохоту, рассказывал какие-то байки или анекдоты. Для государя в его отшельническом существовании это был человек безусловно полезный. Для государства – вряд ли.

Слева от приемной находилась комната личного секретаря его величества егермейстера князя Белоземского. Этот господин, тоже очень приятного нрава, занимался частными надобностями августейшей семьи, а также охотой и рыбалкой. На письменном столе у него обычно лежали крючки, блесны, двустволки. К Белоземскому император заходил сам. Они оживленно обсуждали, пора ли ловить плотву в дворцовом пруду, хороша ли дробь третий номер для стрельбы по воронам и прочие подобные вещи.

Новым сотрудником был только Воронин, секретарь по остальным вопросам. К нему стекалась корреспонденция и документация из всех гражданских министерств и ведомств. Каждый день курьеры доставляли сотни конвертов, пакетов, телеграмм. Виктор Аполлонович раскладывал их на трех столах по степени важности и срочности.

Выглядела царская канцелярия, если поглядеть со стороны, чуднó. Двери нараспашку, верней вовсе отсутствуют – всё на виду. В центре, в приемной, мурлычет песенки, нафабривает усы бравый генерал Черевин; слева изучает устройство новейшего английского спиннинга князь Белоземский; справа в своей пещере Воронин, как царь Кощей, над бумажками чахнет.

К новому секретарю царь зашел в первое же утро и замер на пороге, с ужасом глядя на груды еще не разложенных документов.

– Ваше величество, я буду готов к докладу в полдень, – отрапортовал Воронин.

– Хорошо, – обреченно вздохнул Александр. – Я после зайду.

Когда он появился вновь, ровно в двенадцать, бумаги лежали аккуратными стопками.

– На первом столе всё, что вашему величеству читать незачем, – показал Виктор Аполлонович. – На втором столе то, что прочитать желательно, но, в сущности, необязательно. На третьем – необходимое. Вот стопка просто для ознакомления. Стопка для отправки графу Лорис-Меликову, пусть внесет свои предложения. Эта, самая маленькая, требует личного решения вашего величества. С красными наклейками то, на что явно надо ответить отказом. С зелеными – то, что вы скорее всего сочтете возможным разрешить. Желтыми наклейками обозначены вопросы, по которым давать рекомендации я не возьмусь. С них лучше и начать. Таких документов только три.

– Вас мне Бог послал! – воскликнул государь. – То есть Константин Петрович, а это почти одно и то же. – И пожаловался: – Когда я был в Зимнем, Карл Христофорович, секретарь отца, обрушил на меня такой бумажный водопад, что я в нем захлебнулся… Пожалуй, не буду вас бояться.

Грубое лицо осветилось обаятельной улыбкой.

Назавтра сцена повторилась.

Бумаг из Петербурга поступило еще больше – бюрократический документопоток приспособился к новой топографии высочайшего делопроизводства, а всё же под руководством Воронина царь решил все насущные вопросы за полчаса.

– Мне кажется, я полюблю работу с бумагами, – сказал Александр, очень довольный. – С ними проще, чем с людьми. Даже самый сложный документ в конце концов дает в себе разобраться. Про человека же никогда не знаешь, что он может выкинуть.

– Здесь тот же принцип, что с документами, – объяснил Виктор Аполлонович. – Просто нужны помощники, которые умеют сортировать людей: сначала отсеют тех, кто не пригодится вашему величеству, а на остальных – их окажется немного – приклеют наклейки разного цвета.

Некоторое время царь молчал, обдумывая эту несложную идею, которая ему, кажется, понравилась.

– Послушайте, Воронин, а если я попрошу Константина Петровича отдать вас навсегда? Не отвечайте сразу. Знаете что, мы по вечерам ужинаем в узком кругу и музицируем. Присоединяйтесь, милости прошу.

По вечерам откуда-то действительно доносилась музыка, что было очень странно, а один раз небольшой хор стройно запел что-то народное. Странно – ни музыкантов, ни песельников Вика во дворце не видел.

Никогда он не проводил столько времени, просто глядя в окно.

После знаменательного разговора сидел на подоконнике, курил. Наблюдал удивительную картину. После обеда государь император вышел во двор в поддевке и рубил дрова. Наверное, это была такая гимнастика. А может быть, могучее полнокровное тело требовало физической работы. Силища у царя была богатырская – поленья разлетались от удара, будто картонные.

Участь монарха ужасна, размышлял Вика. Особенно, если судьба обрушивает эту тяготу на совершенно обычного, заурядного человека. Либералы называют Россию «самодержавной тюрьмой», но самый несвободный ее узник – самодержец.

В пять часов приехала Корнелия Львовна. Передала записку от Победоносцева.

– А где твой отчет? Я обещала Константину Петровичу вечером завезти.

– Я не написал там одну вещь. Хотел посоветоваться с тобой.

Он рассказал о предложении государя.

– Не соглашайся, – сразу сказала умная женщина. – Это будет ошибкой. Оставайся с Победоносцевым. Настоящим правителем будет он. Если свалит Лориса. А возьмет верх Лорис – вернешься к нему. Ты ведь мостов не сжигал.

– Но не могу же я ответить государю отказом?

– Не можешь. Однако нужно сделать так, чтобы он свое предложение не повторял. Думай.

Вечером лакей не принес ужин в комнату, а проводил Воронина в царскую столовую.

Там, в очень простой обстановке, безо всяких церемоний, сидели царь с царицей, Черевин и Белоземский.

Кормили с той же кухни, той же пакостью: борщ, гусятина с гречкой, расстегаи, вместо вина – ягодные настойки. Царь ел много, не особенно заботясь о манерах. Ее величество, миниатюрная дама, несколько похожая на комнатную собачку, первого и второго съела по чуть-чуть, а от пирожка отщипнула кусочек.

Молчали. Очевидно, во время трапезы разговаривать было непринято. «Как у крестьян», – подумал Вика. Он сидел прямой, как палка, с деревянным выражением лица.

– Дважды два? – спросил император, закончив есть.

– Не пугай господина Воронина, он человек новый, – с улыбкой произнесла Мария Федоровна. По-русски она говорила с акцентом.

Чиновник внутренне насторожился.

– Да уж давайте сразу трижды три, – прогудел генерал. – Поглядим, наш ли человек.

Он махнул лакею. Тот зачем-то принес целый поднос маленьких стопочек и ловко наполнил их разноцветными водками.

Перед каждым из мужчин поставили по девять шкаликов (так они, кажется, назывались): три белых, три желтых, три красных.

– Батарея, пли! – рявкнул его величество.

С поразительной сноровкой, совершенно синхронно, царь, генерал и егермейстер девять раз запрокинули голову. Пустые рюмки стучали по столу в такт. Чувствовалась большая практика. Императрица звонко смеялась.

– А вы что же? – удивился Черевин.

– Алкоголя не пью, – объяснил Вика. Это было, допустим, неправдой, но кто проверит?

На действительного статского советника уставились с изумлением.

– Хм, – кашлянул император, словно желал замять бестактность. – А бить любите?

– В каком смысле, ваше величество?

– Острогой. Ночную рыбалку с фонарями любите? На пруду, через прорубь. Увлекательнейшее занятие!

– Прошу прощения, ваше величество, но если я не посплю ночью, то утром не смогу выполнять свои обязанности, – твердо отвечал Виктор Аполлонович.

– Да-да, конечно, – сконфузился самодержец и в растерянности обернулся к супруге.

– Не спеть ли нам, господа? – спросила та с обворожительной улыбкой. – Вы какую музыку предпочитаете, Виктор Аполлонович? Духовную или светскую?

– Я скучен, ваше величество, – развел руками Воронин. – Моя любимая партитура – докладные записки.

Царица была женщина определенно неглупая. Что-то в ее глазах мелькнуло, какая-то искорка.

– Саша, не будем мучить серьезного человека. Отпусти его с богом.

– Да, Воронин, вы ступайте, если вам нужно выспаться, – обрадовался император. – Мы обычно допоздна засиживаемся.

Когда Вика вышел в коридор, отлично спевшийся квартет грянул «Херувимскую» Львовского – три мужских голоса, один женский, одно из любимых песнопений действительного статского советника.

«Вся-акое ныне житее-ейское отложим попече-е-ение», – отменным тенором подхватил Воронин, уверенный, что повторного приглашения в постоянные секретари не последует.

* * *

Как и предсказывал обер-прокурор, в Гатчине чаще всего бывал министр внутренних дел, каждый раз заглядывавший и к Воронину. Отношения с бывшим начальником оставались прекрасными, и это Виктора Аполлоновича немного мучило, он чувствовал себя двуликим Янусом, но терпеливо сносил этот моральный дискомфорт. Говорил себе, что не иудствует ради тридцати сребреников, а спасает отечество, да и Лорис отнюдь не Иисус Христос.

Иногда у государя появлялся брат Владимир, но не часто. Он был увлечен своей «Дружиной» и к тому же получил пост командующего гвардией. Назначение великому князю устроил хитрый Лорис, который, разумеется, знал и о «Священной дружине». Чересчур энергичного Владимира Александровича лучше было отвлечь посторонними делами.

Зато каждый день – Победоносцев опять угадал – к племяннику заезжал Константин Николаевич.

В один из последних мартовских дней великий князь прибыл, когда у Воронина в кабинете находилась жена.

Его высочество вошел поздороваться. Они с Корнелией Львовной были давние приятели.

– Что, Лисистрата, соскучились по мужу? – весело сказал он, пожимая госпоже Ворониной руку, и перешел на заговорщический шепот: – Ничего, осада скоро закончится. Руслан Тариэлович одолеет старика Черномора – с помощью нашего Арамиса – и семья воссоединится.

– Я запуталась. Слишком много литературных отсылок, – изобразила непонятливость госпожа Воронина. – Кто Руслан Тариэлович, поняла, но «Черномор» – это вы о ком? И в чем заключается помощь моего Вики? Он всего лишь временно исполняет секретарские обязанности.

– Бросьте, – засмеялся великий князь. – Я всё знаю от Лориса. Что ваш муж приставлен доглядывать за éminence grise[8]8
  Серый кардинал (фр.).


[Закрыть], коли сравнение с Черномором вам кажется неудачным. Ну а то, что у мужа от вас секретов не бывает, мне тоже известно.

Лукаво подмигнул и пошел к племяннику, победительный, благоухающий одеколоном.

Донесся легкий, для проформы, стук в дверь, раскатистый голос:

– Саша, что ты сидишь с задвинутыми шторами? В мире весна, солнце! Сядем у окна, я расскажу тебе кое-что прелюбо… – Дверь закрылась.

– Константин Петрович ошибается в одном, – тихо сказала Корнелия Львовна. – Недооценивает этого бонвивана. Государь за один год лишился матери и отца, еще и сам превратился в отца нации. Ему одиноко и бесприютно, он ведь внутренне очень в себе не уверен. Его тянет к людям, перед которыми можно не изображать царя, а просто быть собой. Константин отлично на этом играет. Каждое его появление для государя – праздник. Ты знаешь, каким душкой бывает его высочество, когда ему нужно. Уверена, что былая неприязнь между дядей и племянником поблекла. Посмотри, что происходит. Лорис пытается завоевать ум Александра, Победоносцев – душу, а Константин Николаевич – осиротевшее сердце. Неизвестно, какой из этих рычагов сильнее.

– Даже если так, разве я могу что-то сделать? – нахмурился Вика. Жена, как обычно, была права. Император действительно очень переменился по отношению к Константину. Сегодня, например, уже дважды спрашивал, не приехал ли дядя.

– Конечно, можешь. Ты способен на многое, потому я тебя и люблю. Победоносцев считает себя шахматистом, а тебя – важной фигурой в его игре. Может быть, даже ферзем. А ты перемени роли. Шахматист – ты, это Победоносцев твой ферзь. Разрабатывай собственную партию.

– Например, какую? – спросил внимательно слушавший Воронин.

Жена наклонилась ближе, перешла на шепот.

Когда великий князь вышел от государя и, проходя через приемную, дружески помахал Воронину рукой, тот сделал двойной жест: сначала приложил палец к губам, а потом поманил к себе – со всей возможной почтительностью. Немного удивившись, Константин Николаевич зашел в секретарскую.

– Вы желаете мне что-то сообщить?

Вика бровями показал на дверной проем. Его высочество оглянулся на зевающего за столом генерала, кивнул и подошел ближе.

– Что такое? – шепнул он.

– Ваше высочество, – тихо заговорил Виктор Аполлонович, изображая мучительные колебания. – Я могу на эту… болезненную тему только с вами… Только вы можете предпринять действие, которое на уме у всех, однако же ни у кого не хватает смелости… – Запнулся и, словно набравшись мужества: – Вы ведь тоже об этом думаете. Не можете не думать…

Чрезвычайно заинтригованный, великий князь придвинулся.

– Да о чем я должен думать?

– О том, что произойдет, если… если террористы убьют императора, – одними губами, беззвучно произнес Воронин.

– Это невозможно при таких мерах предосторожности!

– А взорвать Зимний дворец было возможно? Народовольцы – сущие дьяволы, способные пролезть в любую щель. Поверьте, я знаю, что говорю. Я ведь состоял в Следственной комиссии. Вообразите, что произошло ужасное – новый государь тоже убит. Наследнику Николаю двенадцатый год. Значит, править империей будет регент. В ситуации еще более тяжелой, чем нынешняя. А кто будет регентом, не определено. Все боятся говорить об этом с его величеством. Случись беда – начнется безвластие, смута. Страшнее этого ничего не бывает.

– Разве не очевидно, что регентом должен быть старший родственник, я? – спросил Константин Николаевич, сдвигая брови. Кажется, перед ним только сейчас открылась подобная перспектива.

– Закон прямо этого не устанавливает, но по династической логике регентом скорее станет следующий по возрасту брат императора.

– Владимир?! Но он для этого совершенно негоден!

– Вот и я об этом, – многозначительно молвил Виктор Аполлонович, а больше ничего говорить не стал.

Великий князь пришел в волнение.

– Нет, я с Сашей про это говорить не могу… – прошептал он, подумав. – Лорис? Чересчур осторожен, не захочет расстраивать царя…

– Если позволите, заговорить с его величеством на эту тему могу я, улучив правильный момент, – предложил тогда Вика. – Я не боюсь вызвать на себя гнев. Вы меня знаете много лет. Наши пути сходились и расходились, но вам известно, что я никогда не дорожил карьерой. Я до сих пор в том же чине, который получил еще при вас.

– Это верно, – кивнул Константин. – Я знаю, мой дорогой Арамис, что вы всегда были паладином империи.

– Пусть государь на меня рассердится. Пусть выгонит. Но кто-то должен поселить эту мысль в его голову. Всё, что мне нужно, – ваше соизволение.

На глазах у великого князя выступили растроганные слезы.

– Когда вы это сделаете, мой верный мушкетер? – прошептал Константин.

– Завтра же. Приезжайте к обеду. Если у нас не будет возможности перекинуться словом, я подам вам вот такой знак. – Воронин почесал подбородок. – Это будет означать, что разговор состоялся и прошел успешно. Можете без опасений беседовать об этом с его величеством с глазу на глаз.

Из приемной генерал Черевин с любопытством наблюдал за загадочным перешептыванием.

– Благодарю вас, благодарю, – с чувством сказал великий князь и пошел к выходу.

– Вы уверены, ваше высочество? – громко спросил вслед Вика.

– Абсолютно, – обернулся Константин. – Обязательно сделайте это. Tâtez le terrain.[9]9
  Прозондируйте почву (фр.).


[Закрыть]

Тряхнул кулаком, что, очевидно, должно было придать секретарю твердости. Удалился.

– О чем это он? – с любопытством спросил генерал.

– Не спрашивайте, – озабоченно отвечал Воронин. – Это важное дело, касающееся только государя.

* * *

На следующий день, после обычного доклада по корреспонденции, перед самым обедом, Воронин, кашлянув, сказал царю:

– Ваше величество, я провел бессонную ночь… Я долго колебался, но в конце концов понял, что мой долг… Я… я считаю бесчестным кривить душой перед монархом. Мой долг всё вам рассказать.

Царь смотрел на бормочущего невнятицу секретаря, всегда такого четкого и бесстрастного, с удивлением.

– В чем дело?

– Вчера у меня состоялся разговор с его высочеством… Я оказался в очень трудном положении… У меня ведь с великим князем Константином Николаевичем многолетние отношения, я из «константиновцев»…

– Я знаю. И что же?

– Его высочество удостоил меня своим доверием, и мне очень нелегко. Но долг перед государем выше, чем личные чувства…

– Да говорите же, черт бы вас побрал! – рявкнул не на шутку обеспокоенный император. – Что затеял дядя?

– Он заботится о государстве, я понимаю. И в сущности, прав. Просто мне тяжело, что он попросил меня выяснить этот… вопрос околичным образом. Попросил – это его выражение – «прозондировать почву».

– Какую почву?

– Касательно регентства.

– Регентства?

– Да. В случае, если… если вас постигнет участь августейшего родителя… – Виктор Аполлонович опустил глаза. – Мне был очень тяжел этот разговор. Генерал Черевин отчасти при нем присутствовал и может подтвердить, что настойчивость его высочества повергла меня в смятение.

Царь насупился.

– Что ж, это правда. О регентстве надо позаботиться заранее. Только ведь дядя Костя, конечно же, считает наилучшей кандидатурой себя, а я не уверен… Как вы полагаете, Воронин, хорош ли он будет в качестве регента? Спрашиваю вас как человека честного и откровенного.

– Поэтому я и не мог уснуть, – мрачно ответил Виктор Аполлонович. – Представлял себе… всякие ужасы. А также вспомнил прошлогоднюю историю, со взрывом во дворце. Константин Николаевич тогда отсутствовал.

– Да, я помню. Он был нездоров.

– Не совсем так. Он сказался нездоровым. Я участвовал в расследовании и выяснил, что великого князя убедили не ходить во дворец. Сделал это английский медиум на спиритическом сеансе. У нас возникло подозрение, впоследствии не доказанное, но вполне правдоподобное, что британцы от своей агентуры знали о предстоящем покушении и почему-то решили спасти именно великого князя Константина…

– Так-так, – поторопил император умолкшего секретаря. Все-таки помазанник был очень небыстр умом. Нужно всё разжевывать и класть в рот.

– Причина может быть только одна. Британская империя заинтересована в том, чтобы в России к власти пришел именно такой правитель. И у меня как у русского человека возникает вопрос: выгодно ли мне то, что выгодно нашему главному политическому противнику?

– Дело не только в британцах! – крикнул царь, раскрасневшись. – Сейчас-то они явно ни при чем! Я знаю, чьи это апроши! Клика, которая свела в могилу бедную матушку и затирала меня в бытность наследником, плетет интриги с видом на будущее!

Тугодумный, тяжеловесный монарх постепенно распалялся. Ему в голову приходили всё новые мысли, одна страшнее другой.

– Надо было не высылать из страны гнусную интриганку Шилейко, а арестовать ее! Клянусь, это ее козни! Не удивлюсь, если они сами хотят меня ухлопать, а свалить вину на террористов! И зря я миндальничаю с Юрьевской! Сама она – ничтожество, но вокруг нее гнездятся мои враги!

Виктор Аполлонович лишь вздыхал и горько кивал, соглашаясь.

В этот идеальный момент в комнату заглянул прибывший к обеду Константин Николаевич. Увидел, что царь у Воронина, вопросительно приподнял брови.

Вика почесал подбородок.

– Саша, это мудрое и ответственное решение! – с чувством воскликнул великий князь. – Не мальчика, но мужа.

Император обернулся. Со спины было видно, как багровеет бычья шея. Констатин не придал значения грозному молчанию племянника, а его лица не видел – промокал платком глаза.

– Пойдем в кабинет, я изложу тебе все свои соображения, – сказал его высочество. – Поверь, мне этот разговор еще тягостней, чем тебе, но у нас долг перед Россией.

– Да. Пойдем. Поговорим, – отрывисто, еле сдерживаясь, ответил племянник.

Они ушли. Менее чем через минуту из кабинета донесся рев. Он не прекращался довольно долго. Изредка прерывался – должно быть, великий князь пытался оправдываться, но его голоса было не слышно.

Черевин с Белоземским стояли под дверью, пытаясь понять, из-за чего скандал. Воронин сидел у себя за столом, просматривал бумаги с резолюциями императора.

Константин Николаевич вышел, пошатываясь. Он был бледен, пенсне болталось на шнурке, близорукие глаза заплаканы.

– Что ж, я уеду… Уеду… – горько сказал великий князь в пустоту. – Боже, боже… – Схватился руками за виски, побрел прочь.

Над столом Воронина яростно зазвонил электрический звонок. Это был вызов к императору.

– Пишите указ, – приказал царь. Его лицо было не красным, а каким-то пятнистым – кровь отливала от щек и лба неравномерно. – О назначении регентом на случай моей внезапной кончины великого князя Владимира Александровича.

Поклонившись, Вика сел к столу и окунул стальное перо в чернильницу.

– …Белые делают удачный ход, взяв ладью черных и затем проведя пешку в ферзи, – такими словами закончил Вика рассказ жене о превосходно разыгранном этюде.

Разговор происходил день спустя, во время очередного визита Корнелии Львовны.

– Сегодня о назначении великого князя Владимира и об опале Константина говорит весь Петербург, – сказал она, любуясь мужем. – И только мы с тобой знаем, что это целиком твоя заслуга. Давай наградим себя. Прогуляемся немного? Проводи меня.

Они прошли через четыре караула к выходу из дворцового парка.

– Еще немного. Вон до того угла, – попросила жена.

За углом стояла карета. В окошке виднелась костлявая физиономия обер-прокурора.

– Хотела сделать тебе сюрприз, – лукаво усмехнулась Корнелия Львовна. – Получилось? Садись. Я побуду снаружи. Женщине незачем присутствовать при важном государственном разговоре.

– Кто настоящий шахматист – это ты, – покачал головой Вика. – И, знаешь, я совершенно не против быть фигурой в твоих пальцах.

Константин Петрович сказал помощнику:

– Случившееся – промысел Божий. Это Он лишил Константина последних остатков разума и побудил вырыть себе яму.