Читать книгу "Дорога в Китеж"

Не шарлатан

Агент Водянов был лучшим из лучших, еще дубельтовской выучки. Кого только не выслеживал – и шпионов в Крымскую войну, и «стилетников» во время польского восстания, и нигилистов, и пропагандистов, и террористов. Кличку «Водяной» он получил не только по фамилии. Он сам был словно вода – тихий, текучий, без вкуса, цвета и запаха. На обманчиво мягком, подоплывшем лице взгляд не задерживался, что делало Водяного почти невидимкой. Он еще и виртуозно мимикрировал. Ведя «объект», по нескольку раз менял обличье. Мог изобразить хоть приказчика, хоть мастерового, хоть нищего, даже беременную бабу. Семьи у Трофима никогда не было, он жил только азартом своей псиной службы. Даже водкой не утешался – огромная редкость среди филеров, людей нервной работы. Ему б образование – вышел бы в большие люди. В свое время Вика предлагал нанять ценному сотруднику учителя, для подготовки к экзамену на классный чин, обещал заплатить за обучение своими деньгами. Водяной отказался. Не желаю, сказал, за столом штаны просиживать, я улицу люблю.

Надежному человеку Воронин доверил слежку за Дэниелом Юмом. Сам же занялся изучением переписки всех петербургских британцев, подозреваемых в шпионской деятельности. Их корреспонденция исправно перлюстрировалась. Письма копировались на специальном гектографе, разработанном секретной частью, и подшивались в папки.

Работа была кропотливая, требующая наблюдательности, сметливости и аналитических способностей. Зацепка или след могли обнаружиться в детали, крючке на полях, двусмысленном обороте.

Еще, разумеется, требовалось хорошее знание английского. Этим языком Вика, увы, не владел, поэтому мобилизовал в помощь семью – жену и сына-студента.

Трудились в небольшом кабинетике Третьего отделения, слаженно. Восемнадцатилетний Костя, ученик выпускного класса гимназии, просматривал бумаги первым, отмечая красным карандашом всё мало-мальски подозрительное. Виктор Аполлонович своим мальчиком очень гордился. Умненький, честолюбивый, не холодный – о нет, но умеющий держать себя в руках. Далеко пойдет.

Корнелия Львовна брала отобранные письма для более внимательного изучения. Нужное несла мужу – показать и перевести. Потом они вдвоем обсуждали, след это или не след.

Интересного находилось немало, но ничего, что позволило бы перекинуть мостик к революционному подполью или какому-нибудь тайному заговору.

Жена Воронина к пятидесятилетнему возрасту достигла полного расцвета своих дарований, щедрых и от природы. Умнее женщины Вика в своей жизни не встречал и сомневался, что такие где-нибудь существуют.

Она сразу же сказала:

– Уверена, что никакой связи между британским правительством и террористами не существует. Это было бы чересчур даже для английского шпионажа. Единственная теоретическая возможность – авантюрные действия какого-нибудь чрезмерно честолюбивого агента. Но нам будет довольно и этого. Вероятней всего, мы ничего не найдем и потратим время впустую. Ничего, не жалко. Зато если действительный статский советник Воронин обнаружит какой-нибудь, любой английский след в попытке цареубийства – это произведет переворот в мировой политике. И поднимет означенного д.с.с. Воронина на высоту, какой он еще не достигал. Будем работать днем и ночью. Безотлучно.

Так и сделали. За едой посылали в ближайшую кухмистерскую. Спали на жестком клеенчатом диване, по очереди. Просыпаясь, Виктор Аполлонович каждый раз видел одну и ту же картину: два дорогих лица, склонившиеся над бумагами. С улыбкой думал: идиллическое семейство – и включался в работу.

Судя по газетам, которые Воронин брал в секретарской, смятение царило и в обществе. На второй день поднялась суматоха: всё Третье отделение изучало прокламацию, которую расклеила и разбросала по городу подпольная организация.

В документе поразительной наглости и дерзости говорилось:

«По постановлению Исполнительного Комитета 5 февраля в 6 часов 22 минуты вечера совершено новое покушение на жизнь Александра Вешателя посредством взрыва в Зимнем дворце. Заряд был рассчитан верно, но царь опоздал на этот раз к обеду на полчаса и взрыв застал его на пути в столовую. Таким образом, к несчастию родины, царь уцелел. С глубоким прискорбием смотрим мы на погибель несчастных солдат царского караула, этих подневольных хранителей венчанного злодея. Но пока армия будет оплотом царского произвола, пока она не поймет, что в интересах родины ее священный долг стать за народ против царя – такие трагические столкновения неизбежны.

Еще раз напоминаем всей России, что мы начали вооруженную борьбу, будучи вынуждены к этому самим правительством, его тиранским и насильственным подавлением всякой деятельности, направленной к народному благу».

Страшнее всего был тон уверенности в своей правоте и силе. Здание империи шаталось и трещало.

…На третий день воронинского затворничества, вечером, заехал граф Толстой – узнать, нет ли хоть каких-то новостей. Они были очень, очень нужны.

– Государь совершенно растерян, на него со всех сторон давят, – рассказал обер-прокурор. Судя по воспаленному цвету глаз, он, в отличие от Вики, не спал даже урывками. – Подлая змея Милютин нашептывает: «Смотрите, жесткие меры ничего не дают. Это в дикие старинные времена безумие лечили смирительными рубахами, а нынче наукой установлено, что воспаленный ум нуждается прежде всего в успокоении». Я ему: «А ваши игры в открытый и свободный суд привели к оправданию террористки Засулич. После этой пощечины по лицу государства множество мальчишек и девчонок тоже захотели прославиться и рванулись в революцию!». Он в ответ пускается в демагогию: это-де произошло не из-за оправдания Засулич, а из-за репрессий и виселиц. Александр слушает и начинает колебаться. То поддакивает мне: «Да, нужно больше твердости, выжигать гниль каленым железом!». То склоняется на сторону Милютина: «А может быть, в самом деле дать конституцию, и все успокоятся?»

– Даже так? – простонал Вика. – Воистину: егда хочет показнити, отнимает ум.

– Я там один и совершенно измучен, – жаловался граф. – Дрентельн не в счет, он делает только хуже. Все-таки глупость – это порок.

– А наследник? Неужто и он сделался либералом?

– Нет, но кто слушает его косноязычное бубуканье? К тому же еще эта его злосчастная вражда с Долгорукой. Государь чуть не рычит на сына… В общем, всё скверно.

И уехал, оставив Виктора Аполлоновича в смятении.

Весь последний год государство вертелось в зловещем водовороте, всё быстрее затягиваясь в воронку, откуда не будет возврата.

В апреле террорист подстерег государя на прогулке, каким-то чудом сумел приблизиться и выстрелил в помазанника Божия четыре раза. Александр уцелел только потому, что проявил удивительную при неважном здоровье и пожилых летах прыть – кинулся наутек, зигзагами. Но какова картина! Слава господу, что было не так много свидетелей этого позора.

А два с половиной месяца назад народовольцы подорвали динамитом состав, на котором августейшая семья должна была возвращаться по железной дороге из Крыма. По счастью, из-за неисправности паровоза царский поезд на последней дистанции поменялся местами со свитским, который и полетел под откос. И теперь вот это – взорвана святая святых самодержавия, главный императорский дворец…

Страшно вообразить, что творится сейчас в темных головах непросвещенного российского населения, какая скрипучая там происходит работа. Ежели сыскались люди, не испугавшиеся пустить на воздух дом самого царя, то, может, и нам этакого владыку бояться нечего?

Государство, не внушающее подданным страха, разваливается. Как семья, в которой малые дети перестают страшиться отца.

Но через полчаса после удручающей беседы с начальником, когда Вика еще не закончил делиться с женой вышеприведенными горькими мыслями, нарочный доставил записку от Водяного, и Воронин сразу позабыл о своих страхах.

«Объект в доме 38 по Английской набережной, – было накалякано на бумажке отвратительным почерком. – Похоже, будет интересное. Приезжайте».

Заглянув в адресную книгу, Виктор Аполлонович увидел, что тридцать восьмой номер арендован представителем пароходства «Норзерн стимшип» мистером Скоттом – и пришел в волнение. Это был отставной офицер британского флота, его имя несколько раз встречалось в письмах военного агента.

* * *

Четверть часа спустя чиновник особых поручений уже был в подворотне соседнего дома номер сорок, где, по словам нарочного, «обустроились Трофим Игнатыч».

Обустроился Водяной недурно. Он изображал сбитенщика. От холода укрывался тулупом, попивал горячий пряный напиток. По вечернему времени и неласковой погоде прохожие на набережной отсутствовали, и удивляться этой странной торговле было некому.

Воронин вышел из экипажа за квартал, прошел мимо тридцать восьмого номера, но ничего особенного не заметил. В окнах первого этажа с левой стороны от подъезда за плотно сдвинутыми шторами угадывался неяркий свет, но и только. На тротуаре перед входом не было ни души.

– Юм там? – спросил действительный статский советник.

– Так точно. Прибыл час назад в сопровождении двух помощников. Я их вел от самого дома. Потом стали приезжать люди. Каждый стучит вот таким манером. – Агент показал: три раза и два. – Им открывают, но впускают не сразу. Сначала которые пожаловали говорят секретное слово, потом рука из щели протягивает маску. Человек ее надевает и только тогда заходит.

Воронин перебил:

– Первый вопрос. Что за публика?

– Самая что ни на есть чистая. Дамы и господа. Пешком прибывает мало кто, всё больше на каретах, самолучшего фасону.

– Второй вопрос. Почем вы знаете, что они говорят секретное слово, а не просто здороваются или называют свое имя?

Лицо Водяного еле угадывалось в сумраке, но по голосу было понятно, что филер улыбнулся:

– Знаю. И даже знаю какое. У меня, ваше превосходительство, тут в коробе аккурат для подобной оказии серая ветошка припрятана. Я ею накрылся, к стене прижался и мышкой, мышкой. Скукожился сбоку от крылечка, не шелохнусь. Навроде сугроба. Меня в темноте и не видно. Посидел, послушал. Все они говорят одно и то же: «Анвитэ». Не знаю, что значит. Потом суют четвертную, а взамен получают маску.

– Так это спиритический сеанс, – разочаровался Воронин. – «Анвитэ» значит «приглашенный».

– За двадцать за пять рублей? – хмыкнул Водяной. – Виданное ли дело? Мой помощник, двенадцать лет службы, столько в месяц получает.

– У богатых свои причуды. Странно другое. Юм плату за выступления не берет. И зачем конспирация непонятно.

Виктору Аполлоновичу пришло в голову, не сбор ли это средств на некие противозаконные цели? Доподлинно известно, что либеральные свободолюбцы, на словах осуждая террор, тайком устраивают складчину в пользу революционеров. Если окажется, что в этом участвуют Юм и мистер Скотт, появится еще одно доказательство британского заговора.

Трофим словно подслушал мысли.

– Дело нечистое, ваше превосходительство. Надобно посмотреть-послушать, что там у них затеяно.

– А как мы это сделаем?

Агент зачем-то стал расстегивать пуговицы.

– Покуда вы ехали, я переоделся в приличное. У меня в чудо-коробе и такое имеется.

Он распахнул тулуп. В сумраке забелели воротнички рубашки, расчерченной пополам галстуком.

– Вы мне только четвертную выдайте. Скажу заветное слово, одену масочку, сяду в уголочке… Там уже двадцать девять персон, я буду тридцатая.

– Ты, Трофим Игнатович, золото, – прочувствованно сказал Вика, зная, что неказенное обращение на «ты» Водяному будет лестно. Такие люди стараются не для платы, а для уважения. – Но одного тебя я туда не пущу. Мало ли. Вместе пойдем.

Ему пришло в голову еще одно соображение. Все эти дни – известно из донесений Водяного – Юм ни с кем не встречался. Сидел, как сыч, дома, словно затаился. Выступление, где вся публика в масках, – отличное прикрытие для конспиративной встречи. Нужно видеть, кто будет подходить к медиуму, и потом установить личности.

– Даже не думайте, Виктор Аполлоныч, – перешел на неформальный тон и филер. – А если у них там шабаш какой? Да раскусят? Я привычный, я если что и в окошко сигану.

– Ну и я за тобой, – весело молвил Вика. Его потряхивало от азарта. Вдруг некстати вспомнилось, как сидел в Стрельненском парке на ветке дуба, собирался поворачивать историю туда, куда ее поворачивать не следует. – Скидывай свое рубище. Идем.

* * *

Затруднений при входе не возникло. Вика шепнул «анвитэ», ему ответили «бьенвеню». Протянул две кредитки – получил две черные шелковые маски. Надели, вошли.

Впустивший их человек (он тоже был с закрытым лицом) тихо сказал по-русски, но с акцентом: «Туда пожалуйте», и показал налево.

В довольно просторном салоне подрагивал голубоватый свет газовых ламп, укрученных до самого слабого уровня. Полукругом стояли кресла и стулья. Все уже расселись и выжидательно смотрели на стол, где горела единственная свеча. В прорезях масок влажно поблескивали глаза. Отовсюду доносилось перешептывание.

Чиновник и филер сели не рядом, а первый позади второго.

Справа от Воронина скрипел креслом дородный господин, у которого из-под маски торчала борода.

– Извините, – тихо сказал он, когда Вика покосился на неприятный звук. – Ужасно волнуюсь. Хочу проверить, не привиделось ли мне это.

– Что «это»?

– А, так вы в первый раз? Тогда готовьтесь к потрясению.

На этом разговор прервался.

Сосед приложил палец к маске.

– Шшш. Начинается.

Наклонив голову, так что длинные рыжие волосы почти полностью закрывали лицо, к столу стремительно приблизился тощий человек в элегантном фраке – должно быть, Юм.

Не поздоровавшись, безо всяких предисловий сказал напряженным голосом:

– Устанавливаю связь. Всех прошу молчать, не шевелиться. Ничто не должно мешать трансляции. Смотрите на мою руку. Канал откроется через нее. Помогайте мне энергией своего взгляда. Старайтесь не мигать.

В левой руке, поднятой к потолку, ничего не было. В правой поблескивала губная гармошка. Газ погас, горела только свеча на столе.

Раздалась тихая мелодия. Вика не поверил глазам – растопыренные пальцы спирита начали сами собой светиться. Потом от их кончиков посыпались мелкие искры, словно от бенгальского огня.

– Ой, – отрывисто произнес женский голос в зале.

«Занятный фокус», – подумал Воронин. Отвести взгляд от мерцающей руки было невозможно. Зрелище завораживало. По шее побежали мурашки. Странно одеревенела шея. Виктор Аполлонович хотел посмотреть на нервного соседа – тот расскрипелся не на шутку – и не смог повернуть головы.

А потом началось то, что быть фокусом никак не могло. Юм поплыл вверх – туда, куда указывала простертая искрящаяся рука. Приподнялся над полом – может быть, на аршин или на полсажени, – покачался в воздухе, застыл.

– Господи Исусе, пресвятый Боже, – громко забормотал Водяной. Он размашисто крестился.

Впрочем, Вика на агента посмотреть не мог – только на вытянутую фигуру медиума, озаренную сверху брызгами огня, снизу свечой.

Вдруг оба источника света погасли. Салон погрузился в черноту.

Виктор Аполлонович рванул воротнички. Ему было трудно дышать. Рядом всхлипывал и трясся невидимый сосед.

– То же самое, – лепетал он. – Не привиделось…

Послышался дрожащий голос Юма.

– Газ! Включите газ! Мне страшно!

У стен вспыхнул, затрепетал голубоватый свет.

Британец стоял на полу, закрыв ладонями лицо.

– Я готов… Я вижу… Я слышу… – смятенно бормотал он. Не все слова можно было разобрать. – …Взрывы… Новые взрывы… Сатана своего добьется… Агнец будет принесен в жертву… Все будут принесены в жертву Сатане… Бедное человечество, бедная Россия… Не сразу… Пройдет время… Годы… Но тем кошмарней будет исход… Какие ужасные картины!.. Я больше не могу, не хочу… Всё, хватит. Хватит! – пронзительно закричал он.

Отнял ладони. По бледному лицу стекал пот.

Все потрясенно молчали. Камлание произвело впечатление и на Вику. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы стряхнуть оторопь. Но собраться с мыслями Воронин не успел – медиум снова заговорил.

Он больше не кричал, был совершенно спокоен и даже слегка улыбался. Только глаза поблескивали странным фосфоресцирующим светом – как у кошки. Смотреть в них было жутко.

– Ну, а теперь перейдем к тому, ради чего вы, дамы и господа, надели маски, – приятным, светским голосом сказал Юм. – Я буду угадывать, кто вы. Прошу всех оставаться на своих местах, я подойду к каждому. Обращаться к вам буду шепотом, никто посторонний не услышит. Но отвечать прошу громко. Только одно: верно я угадал или нет. Приступим.

Он двинулся вдоль первого ряда. Наклонялся к самому уху сидящего, что-то тихо говорил. В ответ слышалось: «Верно…» «Верно!» «Боже, но откуда вы узнали?!» «Истинная правда!»

– За такое и четвертного не жалко, – сказал Вике сосед. – Если будет еще сеанс, я снова приду.

Кудесник закончил с первым рядом, перешел на второй. Приблизился к сидевшему впереди Водяному. Пользуясь полумраком, Воронин придвинулся.

– Вы, сударь, находитесь здесь по службе, и служба эта таинственна, – услышал Виктор Аполлонович – и не поверил своим ушам, хотя, казалось бы, они в этот удивительный вечер уже наслушались невероятного.

Водяной, хоть и бывалый человек, чуть не подскочил.

– Мне не нужны подробности, просто скажите громко: верно или нет?

– Верно… – просипел агент.

Юм прошел между стульями и оказался подле Воронина. Видеть прямо перед собой два пристальных, сверхъестественно мерцающих глаза было странно и страшно.

– Вы тут не один, – раздался возле уха шепот. – Вас двое… Вы пришли сюда с недобрым умыслом… Но умысел этот недобр только по отношению ко мне, намерения же ваши благи… Так или нет?

«Он не шарлатан, это… что-то другое, науке неизвестное. Пока неизвестное», – подумал Виктор Аполлонович, не веривший в мистику.

– Да, всё верно, – глухим, будто не своим голосом, ответил он.

К разговору медиума с бородатым соседом чиновник прислушиваться не стал. Охватившее его разочарование было сильней удивления перед непознанными тайнами мироздания.

Если Юм обладает некими таинственными, но несомненными способностями, значит, сконцентрировавшись на Константине Николаевиче, британец действительно ощутил некую опасность, нависшую над великим князем. Как феномен это весьма и весьма любопытно, но означает, что никаких британских козней не существует. Три дня работы потрачены впустую. Получается, что неумный Дрентельн, сосредоточившись на народовольцах, поступил дельно, а некий умник сел в лужу…

Тут раздался громкий крик, заставивший Воронина вздрогнуть.

– Satan! Satan! – вопил мистер Юм, показывая пальцем куда-то в угол, где в начале сеанса никого не было.

Там, скрестив руки на груди, стоял какой-то крупный господин, попыхивал сигарой. Круглые щеки едва помещались под маской.

– Vade retro, Satana! Stay away! – перешел на неистовый визг спирит.[3]3
  Изыди, сатана! Изыди! (лат., англ.)


[Закрыть]

Толстяк отшатнулся, схватился за маску. На ней лопнула тесемка, черный полукруг соскочил.

Вика ахнул. Это был его старинный приятель, известный всему Петербургу журналист Питовранов.

Юм задохнулся, захрипел, повалился на пол. Нога в лаковом штиблете судорожно заколотила по паркету, на губах запузырилась пена.

– У него падучая! Господа, тут есть врач?

Загрохотали стулья, все повскакивали, склонились над припадочным.

Воронин подошел к другу.

– Однако ты умеешь произвести эффект, Мишель. Что ты тут делаешь?

Отвечая на рукопожатие, Питовранов сконфуженно пробасил:

– Я всегда знал, что моя красота сильно действует на людей, но это, пожалуй, чересчур. Что я тут делаю? Я репортер, мне любопытно все любопытное.

– Собираешься разоблачать проходимца?

– Что-то в этом роде.

– Боюсь, в данном случае тебе придется вспомнить времена, когда ты писал о новинках науки. Не знаю, что за фрукт мистер Юм, но во всяком случае не проходимец. Разгадал моего помощника, потом меня. Почувствовал угрозу, исходящую от тебя. Его бы на службу в Третье отделение.

– А, так ты здесь по этой части? – заинтересовался Мишель. – Еще с помощником. Я догадываюсь, что ты не остался в стороне от поиска бомбистов, но при чем тут спиритизм?

– К сожалению, ни при чем, – вздохнул Вика.

Ему пришло в голову, что вечер может пропасть не совсем попусту. Встреча с Питоврановым кстати. Можно узнать полезное и после доложить графу.

– Слушай, расскажи, что творится у ваших. Сейчас, после такого потрясения, от вас зависит очень многое. В конечном итоге исход борьбы решат не полицейские меры, а битва за умы. Что ваши думают? Что намерены предпринять?

Он поморщился. Говорить под крики, причитания и стоны эпилептика было трудно.

– Пойдем куда-нибудь, потолкуем.

Махнув Водяному, что тот свободен, Воронин взял товарища под руку и повел к выходу.