Читать книгу "Дорога в Китеж"

– У меня чрезвычайное сообщение. Я сегодня имел возможность рассмотреть Лорис-Меликова.

– Как это?

– Как вас сейчас. Близко. И говорю со стопроцентной уверенностью: этот человек опаснее Толстого и Дрентельна вместе взятых. Да и царя. Он собирается психологически изолировать Организацию от общества. Оставить безо всякой поддержки, превратить в пугало. Самое плохое, что у него может получиться. Поверьте опытному журналисту, это феноменально оборотистый господин…

Мишель принялся рассказывать подробности, не забыв упомянуть о том, что завтра диктатор встречается с идейными вождями либерального лагеря.

Глаголев сосредоточенно слушал, но на месте не стоял. Снял бекешу и ватный картуз (он был одет мастеровым). Не стесняясь, скинул косоворотку, обнажив поджарый торс, и стал умываться над тазом. Ариадна поливала из кувшина. Один раз, думая, что Мишель не видит, слегка провела ладонью по изрезанной белыми шрамами спине.

– Да, вы правы, – сказал Глаголев, энергично вытираясь. – Это опасно. Если так называемая передовая общественность будет нас чураться, мы не сможем работать. Вы же знаете, как наша интеллигенция падка на новые поветрия, а от риторики Лорис-Меликова тянет аппетитнейшим ароматом свежести. Главное, всем будет очень удобно и комфортно. Как они любят. Я доложу Комитету. Думаю, Главное Дело придется отложить.

Он задумался.

– Удар нужно нанести быстро. Обойдемся без динамита, но понадобится человек, готовый пожертвовать собой… Таких у нас много, но нужен кто-то со стороны, не связанный с Организацией. Ответственность мы на себя брать не будем… Ладно, Косолапый, это моя забота. Ваше дело – получить от Шахматиста сведения об охране Лорис-Меликова, его распорядке дня и прочем. Завтра же.

– Сделаю, – кивнул Мишель.

«Шахматист» был чиновником Третьего Отделения, тайно сотрудничавшим с Организацией. Никто из подпольщиков к этому человеку не приближался, все контакты были только через Питовранова. Неделикатный Глаголев однажды сказал, что один Шахматист стоит десяти Косолапых. Михаил Гаврилович не обиделся. Это было правдой.

– Шифровку забелила? – спросил Глаголев.

– Да.

Ариадна показала белый лист, с которого исчез текст.

– Напиши поверху какую-нибудь девичью чушь. Прямо сейчас. В полночь за письмом придут.

Она кивнула, села к столу и, старательно склонив голову к плечу, начала идеальным почерком выводить на бумаге ровные строчки.

Конспиративное письмо имело двойную защиту. Если бы полиция его перехватила и даже догадалась смыть реактив, секретное послание еще пришлось бы расшифровывать, а ключ имелся только у своих.

Глаголев отвел Михаила Гавриловича в сторону и негромко спросил:

– С англичанином осложнений не будет? Он ведь вас, поди, раскусил?

– Не будет, – усмехнулся Мишель. – Я к нему явился на следующий сеанс, без предупреждения. У бедняги от испуга случился приступ падучей. Конечно, он обо всем догадался, но будет помалкивать – ради своей же пользы. Уже на следующий день отбыл восвояси. Он, кстати, не англичанин – шотландец.

Смысл операции «Зимний» заключался не только в том, чтобы исполнить Главное Дело – убить царя, но и в том, чтобы привести к власти «мягкую», либеральную партию. Став регентом, великий князь Константин посадил бы на поводок полицейских ищеек, повеяло бы ветром свободы, и общество сразу осмелело бы. У революции появились бы новые перспективы.

План пришел в голову Мишелю, который хорошо знал Константина и его мистические увлечения. Довольно было убедить спирита, чтобы тот исполнил свою роль.

Убеждать Питовранов умел. «У вас, дорогой сэр Данила Виллемович, есть выбор. Или вы окажете мне одну услугу, или я опубликую вот эту статейку».

И положил на стол результаты расследования, в котором подробно раскрывалась вся Юмовская кухня. И то, что перед великими мира сего медиум выступает бесплатно, ибо это создает ему репутацию и позволяет брать бешеные деньги на подпольных сеансах. И то, как устроены трюки, которые выглядят чудесами: чревовещательные штучки, гипноз, махинации ассистентов и прочее.

Услуга – предостеречь великого князя от визита во дворец – показалась шотландцу пустяковой, уж во всяком случае из-за нее не стоило попадать в скандал. Но после взрыва Юм, конечно, понял, что угодил в опасную историю. Затем Мишель и посетил «вечер в масках» – представление, пользовавшееся огромным успехом у взыскательной публики.

Главный фокус там был прост. За гостями, входящими в дом, следил из окна ассистент и, выдав каждому маску, сообщал хозяину кто есть кто – ведь билеты рассылались по определенному списку. Воронин с помощником явились незваные, но ассистент каким-то образом вычислил, кто они такие. Вероятно, филер сначала повертелся перед входом и был замечен. Если кого-то с собой привел – значит, такого же, как он. Вот и всё ясновидение.

Питовранов пришел самым последним, когда сеанс уже начался, чтоб его появление стало для спирита сюрпризом. Понаблюдал, как ловкач гипнотизирует публику брызгами огня. Если бы Мишель, как все, пялился на мерцание, ему тоже привиделось бы, что Юм взмывает вверх. Но Михаил Гаврилович разглядывал публику и потому видел, что гипнотизер преспокойно стоит на месте. Глаза у прохиндея засветились, оттого что он протер их особым химическим составом.

– Справедливости ради надо сказать, что помимо незаурядного гипнотизерского дара какие-то удивительные способности у жулика имеются, – сказал журналист. – Например, меня он каким-то образом узнал и в маске.

– С вашей фигурой это не так трудно, – ответил не верящий в мистику Глаголев.

Ученик Сунь-Цзы

Древняя пословица гласит: «Взыскуешь ума – иди на запад, взыскуешь мудрости – на восток». Ум и мудрость Михаил Тариэлович понимал по-военному. Ум – тактика, обеспечивающая победу в бою; мудрость – стратегия, позволяющая выиграть войну. Есть и другая философия, согласно которой наивысшая стратегия – вообще избегать войн, но это самообман. Всё человеческое существование – война и даже череда разных войн. Оборонительная – за выживание. Освободительная – за право быть собой. Гражданская – с самим собой, с собственной слабостью. Наступательная – за улучшение жизни. Святая – за счастье Родины, то есть твоих же детей.

Так он, военный человек, и жил. От похода к походу, от кампании к кампании. Учился не падать духом при поражении, не терять голову от побед и никогда, никогда не тешить себя иллюзиями о возможности мира.

Это знание – одно из старейших. Оно открылось человечеству задолго до Христа, на самом восточном из Востоков, в древнем Китае. Учение «у-цзин» ошибочно считают каноном воинской науки. Нет, это высшая философия, даже религия, и великий Сунь-цзы – пророк ее.

Согласно его доктрине, главнокомандующий должен правильно определять ситуации, в которых первенствует «ган» – «жесткость» и «жоу» – «мягкость». Еще в трактате «Цзюнь-чань» сказано: «Государство процветает у того правителя, кто мягок с мягкими и жесток с жесткими». Мягкая мудрость Востока, в противоположность жесткому уму Запада учит: кто не против тебя, тот с тобой. Казалось бы, какие простые и верные принципы! Но обернешься на российскую историю, и диву даешься. Правительство почти всегда действовало наоборот. Было слишком жестким с мягкими и слишком мягким с жесткими. Требовало от подданных абсолютного согласия, а всех не полностью согласных объявляло врагами. Доверие общества к власти совершенно разрушено деятелями с жестким лбом и закостеневшим мозгом, Шуваловыми и Толстыми, а также их оппонентами, Милютиными да Константинами, у которых размягченный мозг и лоб вообще без костей – а ведь лбом иногда нужно пробивать стены.

Иметь дело с мягкими труднее. С жесткими договорился, обменялся крепким рукопожатием, и дело сделано. Но вялая, теплая ладошка либерала требует постоянного ласкания, целования и вечно норовит выскользнуть.

Михаил Тариэлович очень устал. Этим и были вызваны нынешние раздраженные мысли.

Танцы вокруг либералов отнимали чересчур много времени. В отличие от «патриотов», которые стайны и соборны, эти господа все индивидуалисты, каждый требует персонального к себе внимания.

Сегодня была долгая беседа с Евгением Николаевичем Воронцовым, по своему положению фигурой невеликой, всего лишь председателем столичного съезда мировых судей, но несколько умных людей, в том числе действительный статский советник Воронин, сказали, что в либеральном лагере это одна из влиятельнейших фигур. Там ведь репутация важнее занимаемой должности.

У левых (они же розовые, в отличие от ультралевых – красных революционеров) функции распределены не хуже, чем в кабинете министров. Великий князь Константин у них ангел-хранитель, витающий в небесных облацех. За ум отвечает военный министр Милютин. А за совесть – граф Воронцов. Притом следует учитывать, что для настоящего либерала нет коровы священней морального авторитета. Эта субстанция властью не контролируется, ибо подобна вольному эфиру, а стало быть, требует особенно бережного, то есть мягчайшего обхождения.

К Воронцову председатель Верховной комиссии специально подошел после первой, общей встречи в редакции и попросил об отдельном рандеву, чтобы выслушать мысли почтенного Евгения Николаевича без помех.

Нынче вечером побеседовали. В обстановке совершенно неформальной и для интеллигентного человека приятной – в директорском кабинете Публичной библиотеки, под книжными полками.

Моральный авторитет говорил долго (либералы всегда многословны). Разумеется, про народное представительство, которое совершенно преобразит Россию.

– Человеческая природа так устроена, что неуважение и недоверие побуждают личность к ухудшению, а уважение и доверие – к возвышению, – горячо втолковывал ученику Сунь-цзы убеленный благородными сединами господин (тоже еще знаток человеческой природы!) – Пригласив россиян к участию в управлении страной, явив готовность выслушать их мнение и учесть его при выработке правительственного курса, государство поднимет людей на принципиально новую высоту. Еще древние римляне говорили: уважай гражданина, и он начнет сам себя уважать! А ключ к достойному обществу именно в этом – в уважении людей к самим себе и друг к другу!

Это ум Запада, мысленно парировал Михаил Тариэлович. Мудрость Востока учит иному: уважай всякого по мере его заслуг, ибо люди неравны и возвысить низкого столь же плохо, как принизить высокого. Но, разумеется, не перечил, а делал вид, что записывает (на самом деле – вносил поправки в график завтрашних дел).

Дав мечтателю выговориться, проникновенно сказал:

– А на мой взгляд, самый первый долг власти – завоевать у народа уважение, которое, увы, утрачено. Не требовать у общества: уважай меня, собака, а то я тебя плеткой! Нет, нужно доказывать делами: я достойна вашего уважения. И в этой связи у меня к вам, дорогой Евгений Николаевич, большая личная просьба. Если я каким-то своим действием или поступком вызову у вас… – смущенная пауза, – …брезгливость, напишите мне об этом прямо и не чинясь. А еще лучше придите и скажите. Двери и моего служебного кабинета, и моего дома всегда вам открыты.

Больше говорить ничего и не понадобилось. Вот ключик, которым отпирается сердце любого прекраснодушного либерала. Ему не нужны ни чины, ни награды, ни куль червонцев – только штучное к себе отношение.

Воронцов чуть не прослезился.

– Ах, если бы власть всегда говорила таким языком! Обещаю, Михаил Тариэлович, что не стану тревожить вас по пустякам. И даже в тех случаях, когда ваши действия вызовут у всех осуждение, буду толковать сомнение в вашу пользу. Напишу или даже приду – и спрошу, каковы ваши резоны.

Пусть приходит. Такие люди подобны градуснику, по которому можно проверять температуру общества.

– А что до народного представительства… – наклонился Михаил Тариэлович к собеседнику. – Я не буду употреблять слов «конституция» и «парламент», но знайте – это моя заветная цель. Сказанное останется между нами. За подобные признания я могу лишиться своего поста.

Это был экспромт, родившийся после воронцовских слов о важности доверия. Вот, мол, я перед вами, дорогой Евгений Николаевич, совершенно открыт и беззащитен, ибо вижу в вас человека благородного. Какой порядочный человек не оценит такого жеста?

В общем, беседа прошла отлично. К себе на Большую Морскую генерал возвращался пешком, чтобы проветрить утомленный мозг перед вечерней работой с документами.

Будучи человеком разумным, Михаил Тариэлович террористов, конечно, опасался, но был уверен, что время окружать себя крепкой охраной еще не настало. Красные из «Народной воли» целиком и полностью зависят от поддержки розовых. Революционеров несколько сотен на всю Россию, но они сильны сочувствием тысяч и тысяч «воронцовых» – интеллигентов, студентов, передовых барышень. Те и укроют, и помогут деньгами, и восславят героических борцов. Покушение на нового главу правительства, который передовое общество еще ничем не раздражил, а наоборот подает ему обнадеживающие знаки, совершенно не в интересах народовольцев. Это оттолкнет от них всех союзников и сочувствующих. Разумеется, перерыв в охотничьем сезоне временный. Придется ведь кроме пряника применять кнут, сиречь «ган», жесткость. Но месяц, а то и два можно пожить вольно, без телохранителей. В этом Михаил Тариэлович был совершенно уверен. Народовольцы отнюдь не дураки, вредить себе не станут.

С наслаждением вдыхая сырой февральский воздух, генерал размышлял о балансе сил в правительстве.

В отличие от сферы общественной, главную проблему наверху представляли не либералы, а граф Толстой, тайное противодействие которого с каждым днем ощущалось все сильней. Казалось бы, министр просвещения и обер-прокурор Синода на политический курс большого влияния оказывать не может, но Толстой руководит своими клевретами – шефом жандармов Дрентельном и министром внутренних дел Маковым. Те, получив от председателя Комиссии указание, первым делом бегут к своему покровителю Толстому, и тот решает, саботировать инициативу или нет. Маков еще ладно, он вертит хвостом на обе стороны, но дубина Дрентельн целиком и полностью предан Толстому. А ведь у Дрентельна под началом еще и Третье отделение, главный инструмент борьбы с революцией.

Так далее продолжаться не может. Толстой жесток, а значит, «жао» тут не годится. По счастью, кажется, есть щипцы, способные расколоть сей твердый орех.

Об этих щипцах генерал и думал, когда повернул на Морскую, к дому.

До подъезда, над которым горел фонарь, оставалось всего несколько шагов, когда навстречу Михаилу Тариэловичу, из темноты в круг света, шагнул некто тощий, долговязый, в обтрепанном пальто и серой фуражке. Лица генерал разглядеть не успел. В глаза бросился только револьвер, неестественно огромная черная дыра дула.

Мозг человека войны умел не только переключаться из режима ума в режим мудрости и из состояния «ган» в состояние «жао». Он обладал еще одним качеством – в момент физической опасности вовсе отключался. Тело начинало двигаться словно само по себе, повинуясь инстинкту. Это драгоценное свойство не раз спасало Лорис-Меликову жизнь в молодые годы, когда он дрался с горцами в Чечне и Дагестане.

Не раздумывая, генерал качнулся в сторону, и пуля, пущенная почти в упор, прошла через борт шинели, не задев тела. Второго выстрела не последовало, потому что Михаил Тариэлович схватил руку с револьвером и вывернул кверху. На секунду он и стрелявший прижались друг к другу, и теперь лицо злоумышленника оказалось совсем близко. Оно было костлявое, перекошенное, обрамленное кустистой бороденкой.

– Меня пуля не берет! – прорычал Лорис-Меликов прямо в мерзкую рожу.

Он впился бы в нее и зубами, такая его охватила ярость, но в следующее мгновение из подъезда вылетел Джафаров, всегда дожидавшийся начальника у дверей, и сзади вцепился бородатому в горло, швырнул наземь, бешено ругаясь по-лезгински, стал бить ногами.

– Полегче, – сказал Михаил Тариэлович. – Он живой нужен.

Уже подбегал жандарм, дежуривший на улице. Растяпа, прошляпил террориста.

Рядом могли оказаться сообщники, поэтому генерал быстро вошел в дом. Его колотило.

Ярость была направлена не на террориста, а на себя.

Знаменитый умник, гордящийся умением всё рассчитывать на десять ходов вперед, постыднейшим образом ошибся. Революционеры не стали ждать. Они наплевали на общественное мнение и нанесли удар немедленно, вопреки всякой логике и собственной пользе.

Мозг снова заработал, как только дуло револьвера отвернулось в сторону. С точки зрения мягкости, покушавшегося выгоднее было бы положить на месте, чтобы избежать судебного процесса и неизбежного при этом продолжительного общественного волнения. Однако Лорис-Меликов велел оставить террориста живым, потому что моментально усмотрел возможные выгоды. От убитого «Народная воля» может откреститься, и тем самым сохранит симпатии «розовых». Но, взятый живьем, стрелявший станет уликой против подпольной организации. Даже если он будет молчать (они почти всегда молчат), через свидетелей, знакомства и прочее протянется нитка к организаторам. И тогда общество увидит, что для «Народной воли» существует лишь один закон – крови. Это покушение станет переломным пунктом борьбы за умы и сердца. Одна из классических моделей победоносного сражения называется «Удар в пустоту». Это когда противник наносит удар, не достигший цели, и тем самым открывает свой незащищенный фланг.

* * *

Увы, вражеский фланг оказался защищенным.

Расследование началось еще ночью и продолжалось весь день. Личность стрелявшего установили сразу – вопреки ожиданиям, он назвал себя сам. Некто Молодецкий, двадцати пяти лет, иудейского происхождения. Только что прибыл в Петербург, в связях с «Народной волей» и вообще с революционерами никогда не замечался и не подозревался. На вопрос, кто надоумил его на злодейский умысел, с наглой ухмылкой ответил: «Кто-кто. Хер в манто». После чего сжал губы и больше рта не раскрывал.

Лорис-Меликов понаблюдал из-за портьеры пять минут и понял: пустая трата времени. Снова ошибка. Надо было кончить мерзавца при задержании.

Но раз уж так вышло, главное – быстрота, как при хирургической ампутации. Заодно явится случай показать, что новая власть умеет не только приятно мурлыкать. У нее есть стальные когти, при необходимости они разят молниеносно. Ситуация для этого была правильная. Все потрясены, все полны сочувствия к жертве ничем не спровоцированного покушения. Ждать, чтобы сочувствие переключилось на Молодецкого, нельзя.

В один день военно-полевой суд вынес приговор: виселица. И постановил назавтра же исполнить. Вот что такое «ган».

Михаил Тариэлович попробовал обратить несчастный инцидент на пользу дела. Сказал императору, что шеф жандармов, позволивший террористу подстеречь главу правительства прямо перед резиденцией, достоин отрешения от должности. Но оказалось, что Толстой с Дрентельном уже побывали у государя с ябедой и свалили всё на самого председателя Комиссии. Он-де пренебрег всеми рекомендациями и отказался от телохранителей, о чем Дрентельн даже подавал докладную записку.

Царь выбранил Михаила Тариэловича и объявил, что отныне помещает его под полную опеку жандармского начальника. По всем вопросам безопасности слово Дрентельна – закон.

Идиот Дрентельн немедленно превратил особняк на Большой Морской в неприступный Севастополь, аж улицу перегородил. На первом этаже обосновался жандармский караул, который – каково? – не подчинялся хозяину дома. Это был самый настоящий домашний арест!

Лорис-Меликов пребывал в чрезвычайном раздражении. И знал по себе, что не успокоится, пока не найдет решения проблемы.

Несмотря на позднее время, послал за Ворониным и не стал ходить вокруг да около.

– Мне известно, что Дрентельн – человек, лично преданный графу Толстому. Это похвально. Но скажите, Виктор Аполлонович, есть ли у генерала какие-нибудь другие достоинства кроме преданности?

Воронин ответил настороженно:

– Александр Романович решителен. Храбр. Исполнителен.

– Умен ли он?

– Я не понимаю, зачем и почему вы мне задаете эти вопросы, – начал сердиться чиновник особых поручений.

– Объясню, когда вопросы закончатся. Пока же следующий. Считаете ли вы, что в стране, ведущей тяжелую войну с хитроумным, дьявольски изобретательным, беспредельно дерзким врагом, политической полицией может руководить всего лишь решительный, храбрый и исполнительный, но, судя по вашей реакции, неумный человек?

Здесь разговор прервался, потому что снизу донесся пронзительный крик, а потом что-то загрохотало.

– Ради бога, оставайтесь здесь! – побледнев, крикнул Воронин и бросился в коридор, а оттуда к лестнице.

На первом этаже творилось нечто из ряда вон выходящее. Двое жандармов выкручивали руки худому и бледному человеку в растерзанном пальто. Он был бородат, с воспаленным взглядом – классический террорист-фанатик. Еще двое охранников держали его на прицеле револьверов. Капитан, начальник караула, опасливо вертел в руках какой-то прямоугольный сверток.

– Пустите меня к нему! Пустите! – кричал задержанный. – За что вы мне ломаете руки?

Унтер сзади зажал ему рот.

– Тихо мне!

– Ворвался с разбега, пробежав мимо часовых, – объяснил капитан. – В руках держал вот это. Я думал бомба, но для бомбы легковато. И оружия при себе нет.

– Дайте ему говорить, – велел действительный статский советник. – И отпустите его. Он никуда не денется. Вы кто такой? Что вам нужно?

– Я Гаршин! Писатель Гаршин, – задыхаясь, пролепетал бородатый, вытирая разбитый рот.

– Гаршин? Всеволод Гаршин? – поразился Виктор Аполлонович. – Автор «Четырех дней»? Но зачем вы здесь? И что в свертке?

– Там икона Спасителя. И письмо. На случай, если меня к графу не пустили бы. Умоляю, скажите ему! Нынче же, немедленно! Завтра будет поздно! Или передайте письмо с иконой. Непременно с иконой, она чудотворная!

Капитан развернул сверток.

– Действительно икона. И листок. Много понаписано…

– Дайте сюда, – стал спускаться по ступеням Воронин.

– Не могу. Инструкция его превосходительства. Что если тут намазано ядом?

Виктор Аполлонович вздохнул.

– Ждите. Доложу.

Он объяснил Лорису, что Гаршин – модный литератор, весьма талантливый. Был на турецкой войне добровольцем, ранен, произведен за храбрость в офицеры. Опубликованный в «Отечественных записках» рассказ «Четыре дня» – о раненом, забытом на поле боя, – в свое время произвел большой фурор.

– Скрутить известного писателя у меня в доме? Ох, благодарю покорно за такую услугу! – разозлился граф. – Знаю я, какая у них от Дрентельна инструкция! Настроить против меня общество! Ведите писателя ко мне. Лично принесу извинения.

Но начальник охраны согласился выполнить указание лишь после исполнения «протокола безопасности».

– Это ничего, что угодно, я на все согласен, – сказал Гаршин.

Велели раздеться догола – безропотно повиновался. Дал себя вертеть, щупать, рассматривать в лупу ногти.

– Господи, это еще зачем? – не выдержал Вика.

– Под ногтями может быть яд, – с важным видом объяснил капитан. – Царапнет – и готово. В любом случае прошу зарегистрировать, что я протестовал против доступа лица, именующего себя литератором Гаршиным, к его высокопревосходительству.

– Хорошо-хорошо. Одевайтесь, сударь. Граф ждет вас.

После такого не наизвиняешься, мрачно думал Воронин, ведя наверх взволнованного литератора.

Но времени на извинения графу предоставлено не было. Еще с порога кабинета Гаршин зачастил:

– Ваше сиятельство, умоляю, пощадите преступника! В вашей власти не убивать его, не отнимать человеческую жизнь – о, как мало ценится она человечеством всех партий! Избавив этого несчастного от казни, вы казните самое идею убийства! Она уже наделала столько горя, пролила столько крови – виноватых и невиноватых. Кто знает, быть может, в недалеком будущем ее прольется еще больше! Вы – сила, Ваше сиятельство, вы – государство! А государство не может вставать на одну доску с убийцами, с разрушителями государства! Простите человека, убивавшего вас! Умоляю вас, умиротворите страсти! Умоляю вас ради преступника, ради меня, ради вас, ради государя, ради Родины и всего мира, ради милосердного Христа! – Писатель смешался, растерянно всплеснув руками. – Тут я должен был пасть на колени и протянуть вам икону Спаса, но у меня ее отобрали… Я тогда просто паду на колени…

– Не вздумайте! – вскричал Лорис, но поздно.

Молодой человек уже бухнулся на пол. Михаил Тариэлович схватил его за плечи, стал поднимать, кидая Воронину красноречивые взгляды, означавшие: да это совершенный умалишот.

Потом он усаживал расплакавшегося просителя в кресло, поил водой из графина и объяснял, что право помилования принадлежит только его величеству, но что он, Лорис-Меликов, со своей стороны сделает все возможное.

– Правда? Правда? – просветлел Гаршин. – И вы изложите государю мою идею? Про казнь не убийцы, а убийства?

– Непременно, – сказал граф. – А теперь ступайте, уже очень поздно. Господин Воронин вас проводит.

Писатель вышел совершенно счастливый, благодаря и кланяясь.

На секунду задержавшись, Вика шепотом спросил:

– Неужто правда будете ходатайствовать о помиловании?

– Еще не хватало, – так же тихо ответил Лорис. – В таких делах мягкость недопустима. Но пусть писатель всем расскажет, что я обещал попробовать. Проследите, чтоб болваны его не арестовали. Всё испортят.

* * *

Едва отбив Гаршина от жандармов, Вика усадил его на извозчика и только тогда перевел дух. Воздух пах грязным, прокопченным снегом, но чиновнику казалось, что в петербургской ночи разлиты миазмы сумасшествия.

В следующую минуту безумие усугубилось. Со стороны Гороховой с грохотом и лязгом вылетела тяжелая карета, запряженная четверкой лошадей. Это мчался в своем бронированном экипаже Дрентельн. Виктор Аполлонович тихо выругался и ретировался в дом – предупредить начальника.

Он еще поднимался по лестнице, когда внизу хлопнула дверь.

– Капитан! Где подозреваемый? Как уехал? Почему не арестовали? Догнать и задержать!

Пришлось возвращаться.

– Александр Романович, уверяю вас, ничего страшного не произошло. Граф мирно поговорил с господином Гаршиным, и тот отправился домой. Его не за что арестовывать.

– Милостивый государь Виктор Аполлонович, – с достоинством пророкотал бравый генерал и приосанился, – я не учу вас вашей службе, а вы не учите меня моей. Какой адрес у Гаршина, капитан? То есть как «не могу знать»? Адресную книгу сюда!

– Не нужно адресную книгу, – вздохнул Воронин. – Я сажал его на извозчика и слышал, как он сказал: «На Васильевский, угол Малого и Восемнадцатой».

– Благодарю! – грозно возликовал Дрентельн. – Произведу арест лично. Шутка ли – среди ночи врываться к председателю Распорядительной комиссии. А вы, капитан, у меня отправитесь на гауптвахту!

И, звеня шпорами, вышел вон. Тогда Вика продолжил подниматься по ступенькам. Увидел стоящего у перил Лориса.

– Зачем вы назвали адрес? – укорил тот.

– Я понятия не имею, где живет господин Гаршин, – устало молвил Воронин. – Услал генерала подальше, чтобы остыл. А то он по своему обыкновению велел бы арестовать всех Гаршиных, записанных в адресной книге.

Граф залился тихим смехом и долго не мог остановиться, ойкал и даже икал. Никак нельзя было ожидать от важной государственной особы подобной смешливости.

А досмеявшись, уже в кабинете, продолжил разговор, прерванный явлением полоумного писателя.

– Позвольте повторить мой последний вопрос, в более жесткой редакции. Может ли борьбой с революционной опасностью руководить дурак? Нет, даже не так. Хорошо ли, что в государстве, сражающемся за свое выживание, руки, – он кивнул вниз, – не повинуются мозгу? – и ткнул пальцем в собственный лоб.

– Плохо, – честно признал Вика.

– Тогда еще один вопрос, завершающий: как сделать так, чтобы руки подчинялись мозгу?

И выжидательно воззрился на Воронина.

…Чиновник молчал. Михаил Тариэлович не торопил его – понимал всю трудность.

Воронин внутренне затрепетал. Вот он рубеж, когда придется выбирать, с кем ты. Наполовину принадлежать Толстому, а наполовину Лорис-Меликову больше не получится.

На Лориса он сейчас смотрел, будто в первый раз. Видел не искусного интригана, который кого хочешь обведет вокруг пальца, а старого, закаленного в сражениях полководца. Он единственный знает, как спасти свое потрепанное, смятенное войско. Так Кутузов в Филях после Бородинского побоища один из всех понимал, что война еще не проиграна.

Говорить прочувствованных слов Виктор Аполлонович, однако, не стал. Просто перешел на деловитый тон.

– Здесь, ваше сиятельство, собственно, два вопроса в одном. Во-первых, как убрать Дрентельна, не вступив в прямой конфликт с Дмитрием Андреевичем Толстым.

Лорис кивнул и сделал жест: продолжайте.

– Но это только полдела. Если на место Дрентельна назначат другого такого же… Собственно, любого, кто не будет находиться в вашем непосредственном подчинении, может возникнуть та же ситуация. Значит, вторая часть вопроса: как назначить руку, которая будет слушаться мозга?

– Для меня было бы огромным облегчением, если бы свершилось хотя бы первое, – тихо сказал Михаил Тариэлович, пытливо глядя на вновь замявшегося чиновника. «Сейчас, в эту самую минуту решается, со мной он будет или нет», – совершенно правильно угадал граф.

– …Есть один факт, – побледнев, заговорил Воронин. – О нем знает только Дмитрий Андреевич – и я. Перед трагедией в Зимнем дворце в руки к Дрентельну попала схема, на которой место взрыва было помечено крестиком. Генерал не придал этому значения…

– Благодарю вас, – чуть поклонился Лорис, давая понять, что оценил всю тяжесть жертвы. – Этого совершенно достаточно, чтоб государь погнал чертова кретина с обеих должностей. Но правильно ли я угадываю, что у вас есть идея и по второму вопросу?

– Есть. Нужно назначить человека, который получит одобрение графа Толстого, но при этом не будет создавать трудностей для вас…

– Кого?! – вскричал Лорис. – Разве такое возможно? Имя! Назовите имя!

– Помощник Дрентельна свитский генерал Черевин графу симпатичен. Государь и наследник Черевину тоже благоволят. Его вообще все любят. Он человек приятный, легкий, весельчак. Но по своей природе это второй номер, который не претендует на первые роли. Ему всегда нужен руководитель…

– Так-так, – поторопил Михаил Тариэлович. Воронин был всем хорош и даже превосходен, но очень уж медленно говорил.

– К тому же он всего лишь генерал-майор, то есть уместно будет сделать его временно исправляющим должность. Полагаю, государь согласится, что окончательное решение по этому назначению будет зависеть от вашего сиятельства, поэтому первым номером Черевин будет считать вас. Не сомневаюсь, что вы его в два счета приручите.