Текст книги "Сулажин. [книга-осьминог]"
Автор книги: Борис Акунин
Жанр: Классическая проза, Классика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)
Часть четвертая
ветвь шестая
Глубоко вздохнула. Побежала в скверик к грустному Гоголю.
Сталкиваясь с прохожими, извиняясь, начиная задыхаться, я пыталась объяснить самой себе свой выбор.
Неужели дело в том, что с Громовым я познакомилась только вчера, а Льва Львовича знаю давно и привыкла ему доверять? Ну да, и в этом тоже. Я слишком многим обязана этому человеку, невозможно его обидеть – взять и не прийти на первую встречу. Но не только это, не только.
Я боюсь Громова, вдруг поняла я, на бегу оглянувшись и посмотрев в жерло тоннеля, откуда сплошным потоком выползали автомобили. Он тянет меня в тьму, а Лев Львович хочет, чтобы я до самого конца – сколько уж получится – оставалась на свету. Не закрывала глаза, не затыкала уши, не ёжилась. И тогда, может быть, на самом излете жизни, я пойму и почувствую, что она такое.
Решение было правильное. С каждым шагом, с каждым метром я всё больше уверялась в этом. В руке у меня был телефон, я хотела еще раз попробовать связаться с Громовым – и не стала.
Не желаю смиряться с неизбежностью. Это всё равно как если бы в раннем детстве, когда впервые узнаёшь, что однажды придется умереть, начать немедленно к этому готовиться и каждую минуту говорить себе: «Этого делать не надо, потому что я умру; любить никого не надо, потому что или я умру, или он умрет; всё не имеет смысла, потому что впереди смерть».
Я даже засмеялась, будто сбросив с себя тот самый груз, о котором твердил вчера Громов. Или какой-то другой груз, не знаю.
Как прекрасно, что на свете есть Лев Львович. В самый драматичный момент жизни рядом со мной оказался человек, который не дал мне пропасть.
Не дожидаясь, пока зажжется зеленый, прямо перед носом у машин, я перебежала на угол Никитского бульвара и через минуту была уже перед оградой.
Возле памятника было несколько человек. Я смотрела не на лица – на руки. Но желтого портфеля ни у кого не было.
Взглянула на часы. Девять минут одиннадцатого. Не так уж сильно я опоздала. Пришла раньше Льва Львовича. Надо подождать. Заодно и отдышусь.
Зазвонил телефон. Посмотрела – Громов.
Брать, не брать?
Возьму. Прятаться от жизни я больше не буду.
– Извините, Олег Вячеславович, – сказала я. – Хотела вас предупредить, но не могла соединиться.
– Да, я вижу, что вы звонили четыре раза. Что-то случилось?
– Я не приду. – Как твердо, как уверенно я говорила! – Я не хочу умирать прежде смерти. Вот и всё.
Он помолчал и спросил тихо:
– И вы уверены, что у вас хватит на это сил? Вчера мне так не показалось.
– У одной, может, и не хватило бы. Но, слава богу, я не одна.
Опять Громов ответил не сразу.
– У вас кто-то есть? Значит, вчера вы были со мной неискренни. Я не работаю с неискренними людьми. Больше не звоните и не приходите.
– Не приду. Прощайте. Вы… страшный человек.
– Счастливо умереть.
Вот какими словами попрощался со мной Громов.
Корабли были сожжены, альтернативы не осталось. Возбуждение, с которым я бежала вдоль Арбатской площади, кончилось. Где же Лев Львович? Уже двадцать минут одиннадцатого!
В животе начинало подергивать – пока лениво, но я знала, что скоро покалывание перейдет в резь. Вчера вечером я не приняла сулажин, переволновалась и забыла. Зато голова работает ясно. И зрение на периферии не заволакивается туманом.
Когда станет невмоготу, приму таблетку, а пока лучше потерпеть. Хочу во время разговора быть собранной, полностью адекватной.
Однако почему так долго? Вдруг с ним что-то случилось? Он бы позвонил. Лев Львович – человек пунктуальный!
«Откуда ты знаешь, пунктуальный он или нет? – спросила я себя. – Он же никогда сам тебе не звонит, всегда звонишь ты».
И здесь наконец грянуло «Прощание славянки». Даже не взглянув, кто это, я крикнула:
– Лев Львович, где же вы?
– Опять она со своим Львом Львовичем, – проворчал в трубке знакомый голос. – Я тебя предупреждала, Антонина, не перебирай с таблетками – крыша поедет.
Мой врач Софья Васильевна, подруга покойной мамы.
– Сходила к психотерапевту?
– К какому терапевту? – спросила я, потирая висок.
– На Малую Дмитровку. Вчера. Ты же обещала! Господи, Антонина, ты вообще ничего не помнишь? Опять начала про своего Льва Львовича. Нет никакого Льва Львовича. У тебя бред. Мы же это выяснили, забыла? Ты согласилась, пообещала быть умницей. Ей-богу, я сниму тебя с сулажина! Есть другие болеутоляющие. Не такие действенные, зато меньше побочных эффектов.
– А Громов? – осторожно спросила я.
– Что Громов?
– Громов есть? Он был на самом деле?
– Ты про психотерапевта? Да, правильно, его зовут Громов Олег Вячеславович, у меня записано. Это ты мне расскажи, была ты у него или нет?
– Я не знаю. Я ничего не знаю. Совсем ничего. Ничего и ни о чем, – сказала я и поскорей сунула в рот таблетку.
☛ ВЕРДИКТ
Цепочка решений, которые Вы принимали в пунктах разветвления сюжета, определилась формулой Вашего подсознания и складом Вашей личности. В результате получился жанр и финал, который позволяет предположить о Вас следующее.
Вы склонны к рефлексии, стараетесь уклоняться от потенциально опасных и конфликтных ситуаций.
Склад характера довольно холодный, эмоции в Вас не бурлят. Тип мышления – умозрительный. Хорошо развиты фантазия и восприимчивость к искусству.
Теория дается Вам легче, чем практическая сторона жизни.
Вы смотрите на жизнь довольно мрачно, вечно ожидаете от нее неприятных сюрпризов и внутренне к ним готовы.
Когда случается что-то плохое, Вы не раскисаете, а, наоборот, мобилизуетесь. На Вас можно положиться в трудную минуту, но в веселой компании Вы иногда чувствуете себе не в своей тарелке.
А еще Вы верите в загробную жизнь.
Если психологический портрет на Вас не похож, вспомните, в каком пункте Вы колебались, вернитесь туда и пройдите по другой ветке.
Часть четвертая
ветвь седьмая
Но это было сильнее меня, я обернулась.
В ту же секунда дверца открылась. Оставив ее нараспашку, Олег кинулся ко мне, а я… я сама шагнула ему навстречу. И прижалась к его груди, и зарыдала от чувства вины, от сознания своей скверности, от невыразимого облегчения – от всего сразу.
– Прости меня, прости, прости… – лепетала я. – Нет, уходи… Еще минуточку, и уходи… Я сейчас справлюсь…
– Никуда я не уйду, – прошептал он мне в макушку. Потом полуобнял меня, повел к подъезду. – Ни о чем не думай. Просто живи, и всё. Я тоже ни о чем думать не буду.
Я поняла, что именно этого мне сейчас больше всего хочется: ни о чем не думать, обо всем забыть. Так я и сделала.
Мы поднялись ко мне, и наступила лучшая ночь моей жизни. Я знала разных мужчин. Пылких, нежных, неутомимых, изобретательных – всяких. Но никогда я не чувствовала такого полного опьянения любовью. Потому что Олег был одновременно и пылким, и нежным, и неутомимым, и изобретательным.
– Ты самый лучший любовник на свете, – сказала я ему, когда мы лежали, пытаясь отдышаться. – А я, дура, чуть от тебя не отказалась.
– Просто ты наконец полюбила, – ответил он.
И это было правдой.
Под утро, когда он наконец уснул, я все-таки стала думать. О том, что у меня впереди три чудесных месяца и что это очень-очень много. Мне несказанно повезло. Я самая счастливая женщина на свете.
Под ложечкой очнулась и зашевелилась боль. После приема сулажина прошло больше двенадцати часов. Поселившийся во мне звереныш проснулся, разинул голодную пасть и начал кусаться. Мне не хотелось глушить остроту ощущений лекарством, я терпела, сколько могла. Но хищник ворочался всё нетерпеливей, он грыз мои внутренности с нарастающей яростью.
Я не спартанский мальчик, я не выдержала.
Тихонько, чтоб не разбудить любимого, спустила ноги с кровати, потянулась дрожащей рукой к столику. Проглотила таблетку. Но лекарство начинает действовать не моментально. Я согнулась пополам, кусая губы. И не сдержалась, застонала.
Раздался шорох.
Олег сел, обхватил меня за плечи.
– Тебе больно?
Я хотела сказать: «Сейчас пройдет» – и не смогла. Снова простонала.
Тогда он стал целовать мои плечи – с такой страстью, словно наше свидание только что началось. И через минуту я стонала уже не от боли, а от наслаждения.
Олег что-то повторял шепотом. Я разобрала:
– Ты как цветок, как цветок, как цветок…
Он снова уснул, а я лежала и плыла, покачивалась на волнах – уж не знаю, от сулажина или от блаженной расслабленности.
Захотелось пить. Слишком много орала – пересохло горло. Я медленно сняла с груди его руку, поднялась. Посмотрела на Олега, на цыпочках вышла из комнаты.
У дверей валялся пиджак. Олег бросил его, когда мы, обнявшись, шли из коридора, срывая с себя одежду.
Я подняла, поцеловала рукав. Захватила пиджак с собой, чтобы повесить как следует. Перед этим встряхнула.
Из кармана вывалилась маленькая фотография. В темноте было видно только, что это портрет, а чей – непонятно.
В наши времена никто не носит фотокарточек – все щелкают мобильником. Если у человека в кармане снимок, это должно быть кто-то особенно дорогой.
Я вдруг сообразила, что совсем ничего не знаю про семью Олега. Женат ли он? Есть ли у него дети?
На кухне я включила настольную лампу, поднесла к ней фотографию – и вздрогнула.
Это была брюнетка, которая сегодня – то есть уже вчера – заходила на курсы попрощаться. Олег сказал: «Одна из тех, кого я приготовил».
Я вернулась в коридор, ощупала пиджак. Других снимков там не было.
Если «одна из», то зачем карточка? Вчера женщина Олегу ничего не передавала. Я бы заметила. Судя по обтрепавшимся углам, фотография пролежала в кармане долго, я поднесла ее к носу и ощутила запах Олега.
Перевернула. Там было написано: «От твоего сломанного цветка. Помни меня, пожалуйста. Лола».
Несколько минут я просто сидела, судорожно сжимая и разжимая пальцы. Потом вспомнила, что нащупала в кармане пиджака телефон. Сходила за ним.
Потыкала в «контакты» айфона.
Вот она, Лола.
Я нажала кнопку, ни о чем не думая. Просто чувствовала: если не сделаю этого, то не знаю, что со мной будет.
Никто не отвечал. Я сказала вслух: «Перестань. Возьми себя в руки. Четыре часа ночи. Странно, что она вообще не отключила мобильный. Позвонишь завтра и всё выяснишь. Наверняка есть какое-то человеческое объяснение».
Трубку взяли, когда я собиралась дать отбой.
– Олег Вячеславович? Вы уже знаете?
Я молчала. Это не вчерашняя брюнетка. Слишком старый голос. Надтреснутый.
– Лолочки больше нет. – Всхлип. – Она вчера приняла таблетки, и… Я не могу ее винить. Она так устала, бедняжка. Я знаю, сколько вы тратили времени на мою бедную девочку. Вы ей очень помогли. Она в последнее время стала такая спокойная. Прямо светилась. Это ваши занятия так на нее подействовали. Приходите, пожалуйста, на похороны. Я скажу когда…
Тут я отключилась. Меня заколотило.
Напротив имени «Лола» стояло – я только сейчас заметила – маленькое сердечко.
Я стала просматривать «контакты» насквозь. Нашла еще несколько сердечек.
Алла, Каролина, Лейла, Марианна, Оксана.
Что всё это значит?
Вышла из «контактов», растерянно уставилась на общее меню. И вдруг увидела среди иконок красное сердечко.
Это был отдельно вынесенный раздел фотогалереи.
Нажала.
Несколько альбомов. У каждого название.
«Алла. 11.01.2013»
«Каролина. 21.09.2013»
«Лейла. 03.07.2014»
«Лола.?.?. 2015»
«Марианна. 10.02.2012»
«Оксана. 17.12.2011».
В каждом альбоме по три-четыре фотографии. На них женщины. Все они смотрели на меня светящимся любовью взглядом. Некоторые сняты обнаженными. И каждый альбом кроме Лолиного заканчивался снимком могилы.
«Завтра Олег наверняка захочет сфотографировать и меня», – подумала я и отшвырнула «айфон», словно он жег мне пальцы. Но пальцы немедленно начали сжиматься и разжиматься, они не желали оставаться пустыми. Я взяла со стола первое, что попалось под руку. Судороги прекратились.
Не помню, как я вернулась в комнату, но очнулась я, когда уже стояла над кроватью. Очевидно, прошло какое-то время – мои глаза успели привыкнуть к темноте, и я отлично видела спящее лицо страшного человека. Губы Громова расползлись в сытой полуулыбке. Оказывается, он умеет улыбаться по-настоящему, а не одними глазами только во сне.
– Так ты, оказывается, некрофил? – тихо спросила я. Громов улыбнулся шире и заурчал. – Есть кретины, которым обязательно нужно быть у женщины первым любовником, а ты заводишься от того, что ты – последний? Африканская страсть гарантирована? Умирающий цветок – это круто?
Он облизнулся, перевернулся на спину. На горле пульсировала жилка. Еще недавно я ее целовала, замирая от нежности и благодарности.
Что-то было у меня в правой руке. С удивлением я поднесла к глазам нож. Узкий и острый, он остался после моего второго мужа, любителя охоты. Я резала этим ножом яблоки. У меня на кухне всегда блюдо с яблоками. Я люблю яблоки. Антоновку.
Потрогала пальцем клинок – с одной стороны, с другой. Он был обоюдоострый.
– Может, давай по-честному? – сказала я Громову. Он причмокнул губами. Не возражал. – Ты у меня последний мужчина, а я у тебя стану последней женщиной?
☛ ВЕРДИКТ
Цепочка решений, которые Вы принимали в пунктах разветвления сюжета, определилась формулой Вашего подсознания и складом Вашей личности. В результате получился жанр и финал, который позволяет предположить о Вас следующее.
Вы эмоциональны, импульсивны, бываете несдержанны.
С Вами происходили или произойдут романтические ситуации типа «солнечного удара». Вы вообще чувственны, гормоны бьют ключом.
В любовных отношениях Вы часто проявляете инициативу, и это не всегда полезно.
Вас бывает «слишком много», Вы способны «перегнуть палку».
Вы умеете радоваться, но в Вашей жизни много грустного.
А еще Вы хорошо чувствуете красивое.
Если психологический портрет получился не похож, вспомните, в каком пункте Вы колебались, вернитесь туда и пройдите по другой ветке.
Часть четвертая
ветвь восьмая
Если и был в моей никчемной жизни хоть один достойный поступок, то этот: я дошла до подъезда, так и не обернувшись.
Не помню, как поднималась по лестнице, зато помню, как тряслись руки и ключ всё не мог попасть в скважину.
В конце темного коридора светилась вертикальная черта – щель двери, ведущей в комнату, и я вспомнила, как Олег говорил про тоннель, который он видел после клинической смерти. Мне следовало бы включить электричество и в прихожей, чтобы не было так тоскливо. Вместо этого я дошла до двери и выключила свет в комнате.
Стало совсем темно. Как будто у меня на глазах повязка. Только никто не держал меня за руки и не звучал волшебный голос.
Вот что нужно сделать, срочно. Позвонить Льву Львовичу.
Я вслепую дошла до кресла, села.
– Это я. Можете говорить?
– Конечно. Что курсы? Имеет смысл туда ходить? Рассказывай, Тоня.
Я рассказала. Всё, как было. Без подробностей, конечно. Только про то, как жестоко поиздевалась надо мной жизнь: напоследок, когда ничего изменить нельзя, наконец поманила любовью – лишь для того, чтоб испытать на вшивость.
– И ты выдержала испытание, – сказал Лев Львович.
– Да.
Я заревела.
– А он что? Просто дал тебе уйти и всё?
– Я от него сбежала… Он только дверцу открыл – я уже была в подъезде…
– Значит, ты выдержала испытание. А он – нет. Ну и нечего тогда о нем плакать.
Я так возмутилась, что даже слезы высохли.
– Не смейте так про него говорить! Вы же его не знаете! – Никогда в жизни не разговаривала я со Львом Львовичем в подобном тоне. – Да если бы он меня насильно удерживал, я все равно убежала бы! Я понимаю, вы обо мне невысокого мнения, но я не могу мучить хорошего человека! Представляете, какой чернухой была бы такая любовь?
– Не представляю. И ты не представляешь. Этого никто не знает… – Он вздохнул. – Видишь, какая поразительная штука жизнь. Понадобилась смертельная болезнь, чтобы ты узнала про себя нечто важное. Что ты способна любить кого-то больше, чем себя… Ладно, что сделано, то сделано. Как же мне, Тоня, теперь с тобой быть?
Шторы на окне были задвинуты. Там рос клен. Иногда в непогоду он стучал ветками в стекло. Вот и сейчас я услышала легкое постукивание, и качнулась тень. Наверное, на улице поднялся ветер.
Тук-тук. Тук-тук-тук.
Я подошла к окну, отодвинула занавеску – и вскрикнула.
На меня через стекло смотрел Олег и беззвучно шевелил губами. Сначала я решила, что это шутки сулажина. Но потом вспомнила, что рядом с окном проходит водопроводная труба.
– До свиданья, Лев Львович. Потом, – сказала я в трубку.
И открыла створку.
– Господи, ты упадешь! Дай руку!
– Не упаду. Я же бывший спасатель. Сто раз по трубе влезал. Не на второй этаж, а повыше. Руку не надо. Лучше отодвинься.
Он взялся за раму и через секунду уже сидел на подоконнике, боком, свесив ноги наружу.
– Ты сошел с ума! Позвонил бы снизу, я бы открыла!
– Во-первых, не открыла бы. А во-вторых, я же не знаю номера квартиры. Можно войти?
Он сказал:
– Ну чего ты испугалась? Какая разница, что будет потом? Я за всю свою жизнь не был по-настоящему счастлив и трех дней, а тут три месяца. Это целая вечность!
Он сказал:
– Может быть, за это время что-то случится. Произойдет чудо, и ты выздоровеешь. Или мы поедем куда-нибудь, и оба разобьемся на машине. Или решим, что нам лучше уйти вместе. Я же был там, я знаю, что это нестрашно. Вдвоем – вообще прогулка… Ну хорошо, не прогулка, но ведь вдвоем же…
Он сказал:
– Не мотай головой, я не буду про это. Честное слово. Ну хорошо, пройдет три месяца, и ты умрешь. Я похороню тебя, останусь жить с разбитым сердцем. Или не выживу с разбитым сердцем. Или случится конец света. Зачем нам думать об этом? Зачем хоронить себя, пока мы живы? Какая разница – три месяца впереди или тридцать лет? Важно ведь не сколько ты живешь, а как. Впусти меня, Тонь. По трубе спускаться гораздо трудней, чем подниматься. Сверну себе шею, и это ты будешь меня хоронить, а не я тебя.
Я протянула ему руки. А что оставалось делать?
☛ ВЕРДИКТ
Цепочка решений, которые Вы принимали в пунктах разветвления сюжета, определилась формулой Вашего подсознания и складом Вашей личности. В результате получился жанр и финал, который позволяет предположить о Вас следующее.
Вы эмоциональны, импульсивны, бываете несдержанны.
С Вами происходили или произойдут романтические ситуации типа «солнечного удара». Вы вообще чувственны, гормоны бьют ключом.
Вы умеете любить, и Вас тоже любят.
Заводите побольше детей – у Вас хороший родительский потенциал.
К жизни Вы относитесь довольно легко, не склонны фиксироваться на трагическом и неприятном.
Вообще у Вас неплохие шансы прожить жизнь счастливо (тьфу-тьфу-тьфу).
Если психологический портрет получился не похож, вспомните, в каком пункте Вы колебались, вернитесь туда и пройдите по другой ветке.
