Читать книгу "Детская книга для девочек"

Глава 12

Геля одевалась, раздраженно путаясь в застежках, резинках и завязках. Еще бы! С самого утра – и сразу столько всего!

Конечно, лестно получить подарок от кошки, но ведь это просто умереть-уснуть! Крыса! Да еще этот дурак с Хитровки – надо же, такая мерзкая кличка! И был ли он вчера у Василия Савельевича? Надо поторопиться и спросить, пока доктор не ушел.

Однако спрашивать ничего не пришлось. Когда Геля вошла в столовую, Василий Савельевич как раз говорил:

– … с дюжину малолетних ребятишек. Дыра чудовищная, но все же лучше, чем на улице…

Геля поцеловала Аглаю Тихоновну, прошла к своему месту и навострила уши.

– Вчера вечером – я уж домой собирался – меня перехватил Щур…

– Это который Щур? – живо поинтересовалась Аглая Тихоновна.

– Тот самый. Бывший воренок…

Еще и вор! – с непонятным торжеством подумала Геля.

– … и сказал, что Шкрябу лошадь задавила, – продолжал Василий Савельевич, яростно размешивая сахар в чашке. – Я, разумеется, поспешил за ним, ожидая самого худшего. Но у мальчика, как оказалось, всего лишь перелом лучевой кости, да еще кто-то из детей весьма искусно соорудил шину…

Геля покраснела и потупилась.

– Другое дело – как срастаться будет. Ты сама понимаешь, ребенок неизвестно когда в последний раз досыта ел. Кости хрупкие, большой дефицит кальция. Щур меня спрашивает, не нужны ли какие лекарства. Я говорю – нужны, а как же. И выписываю ему рецепт – молоко, какао, куриный бульон, побольше горячей воды и мягкая постель. Посмеялись, разумеется, оба…

Геля застыла, не донеся чашку до рта. Нет, этих мальчишек, даже если они уже дядьки, понять невозможно. Издеваться над бедными, голодными детьми – это нормально?!

– Попроси его, Базиль, чтобы зашел сегодня в ночлежный дом для мальчиков, – с отсутствующим видом, словно мысленно подсчитывая что-то, сказала Аглая Тихоновна. – Я могла бы, пожалуй, собрать им несколько пар крепких башмаков, теплую одежду, молоко, шоколад, хлеб… А то пусть все приходят, поедят горячего…

– Да что ты, Аглаша, какие башмаки? Это же нищенская артель. Кто подаст добротно одетому, сытому, чистенькому ребенку? Нет, не возьмут ничего, а если и возьмут – тотчас старьевщику оттащат… Ребенок для нищего – профессиональное орудие, ценится дорого. Детям всегда больше и охотнее подают. Я уверен, стоит только потянуть мальчиков по приютам, сразу же сыщутся их так называемые законные родители или другие родственники, и пиши – пропало. Вернутся туда же, в шалман. Ничего тут не поделаешь. Я, разумеется, сегодня еще зайду к ним, оставлю немного денег…

– Можно, я пойду с тобой? – вскинулась Геля.

– Со мной? Куда? На Хитровку? Что ты, голубчик, там не место детям.

– Да неужели? – едко осведомилась девочка. – А эти мальчишки, о которых ты говорил? Они что же, не дети?

– У них нет выбора, – ответил Василий Савельевич. – А тебе, разумеется, нечего там делать.

– Почему же? Я бы отнесла им чего-нибудь вкусненького, навестила больного мальчика…

– Хорошо, – рявкнул доктор, швыряя салфетку на стол, – хочешь нанести светский визит? Угостить мальчишку шоколадкой «Гала-Петер» и поговорить с ним по-французски? Но это вовсе не чистенький кадет, вроде того, с которым ты танцевала на рождественском балу. Это невежественный, грязный, грубый, нищий бродяга! Да знаешь ли ты, что на Хитровке десятки голодных детей? Их всех ты тоже навестишь? Покормишь? Прости, но пока ты ничем не можешь им помочь. Вот подрастешь немного…

Геля опустила глаза. Василий Савельевич, когда сердится, ужасно страшный. Только она все равно сделает по-своему.

Ей повезло – проводив мужа на службу, Аглая Тихоновна и сама куда-то засобиралась. И как только за прапрабабушкой хлопнула дверь, Геля отправилась на кухню:

– Аннушка, можно мне взять молока и хлеба?

– Что, не дали поесть спокойно? Я уж слышала, как вы с папенькой собачились. – Аннушка достала из буфета большую кузнецовскую чашку и полезла за молоком. – Золотой ребенок дуракам достался, вот что я скажу. Василь Савельич с Хитровки не вылезает ни днем, ни ночью, а туда же, с попреками…

– Нет, ты не поняла. Нельзя ли мне взять бутылку молока и хлеба побольше, несколько кусков. А еще лучше – пирожков каких-нибудь, если есть, – сказала Геля, сжимая кулаки в карманах платья – готовилась, что Аннушка тоже станет на нее кричать. Но взять продукты потихоньку совесть все же не позволила. Ладно, пусть кричит.

Но Аннушка не стала кричать. Обернувшись, спросила очень тихо:

– Так Василь Савельич обещался отнести им сегодня денег, зачем же вам туда идти?

– Денег им нельзя, у них отнимут, – качнула головой девочка.

– Так скажите доктору!

– И что? Он понесет им узелок с едой, как Красная Шапочка? – Геля старалась говорить спокойно, но в голосе то и дело звенели слезы. – Аннушка, ты бы их видела! Они такие маленькие, грязные, оборванные! Голодные все, едят какую-то ужасную гадость! А еще их бьют!

– Красная Шапочка к волку в брюхо попала. Смотрите, барышня… – Аннушка вдруг прикусила губу и сморщилась. – Ох, голод-то не тетка, мне ли не знать? Восемь человек детей нас было. Как тятя помер, голодать – не голодали, а все ж ели не досыта. – Она достала из чулана корзинку и стала шмелем носиться по кухне, собирая снедь.

– Пирожки вчерашние, но хорошие… С капустой, с печенкой, с яблоками… Молоко, доктор говорил? Есть молоко. Чаю полфунта, я в бумажку завернула, скажите, чтоб не просыпали, и сахар… Полхлеба, луковка и чернослив еще – пусть полакомятся…

Корзинка тяжело стукала по ноге – Геля едва дотащила свою добычу до церкви, где вчера в первый раз увидела Щура. Остановилась, осмотрелась. Ее ждало разочарование – мальчишки тут не было. Ну, конечно. С чего она вообще взяла, что он должен здесь торчать с утра до вечера?

Дом напротив церкви был такой же паршивый, как «утюг», и публика около него терлась такая же подозрительная. И как она раньше не заметила?

Нечего здесь стоять, решила Геля, придется все-таки идти в шалман.

– Дожидаетесь кого, Аполлинария Васильевна? – спросил знакомый хрипловатый голос.

– Да! – Она радостно обернулась. – Тебя, тебя дожидаюсь! Какая удача, что ты здесь!

Верзила смотрел на нее сверху вниз, насмешливо сузив глаза.

«Может, все же Щур потому, что щурится? Ах нет. Крыса, вот ужас! Как же обращаться-то к нему?» – вихрем пронеслось у Гели в голове.

– Послушай, мы тут с Аннушкой – это кухарка наша, она, знаешь, очень хорошая, собрали немного еды для мальчиков. Чтобы Шкряба поправлялся, и вообще. Возьми, – протянула ему корзинку.

Щур отступил на шаг, презрительно сплюнул.

– Просил вас кто?

– А что такого? – опешила Геля.

– Корзинки ваши – одно господское баловство…

– Ты что, дурак? – Геля, разозлившись, завела вчерашнюю песню. – Совсем дурак? Это же просто еда.

– Без ваших милостев обойдемся, – надменно отозвался Щур. – Свои кормильцы имеются.

– Видела я вчера ваших кормильцев. Кормит детей какой-то гадостью, еще и бьет.

– Не ваша печаль, кто чем детей кормит. Вы что ж, теперь всю Хитровку с корзинками обойдете? Али так, для форсу барского, один разочек побалуетесь и бросите? Ишь, какая цаца! Крыльца не режутся еще, Аполлинария Васильевна?

Тут Геля и вовсе осатанела. Непонятно, то ли Щур бесил ее до такой степени, то ли сыграли роль все переживания от вчерашнего вечера до нынешнего утра, но девочка, поставив корзинку на мостовую, набросилась на своего обидчика.

– Ты! Ты!!! – визжала она, колотя его кулачками в грудь. – Ты крыса! Самая настоящая крыса и есть! Как вы надоели, к чертовой матери! Что же, если всем не поможешь, так теперь никому не помогать? Что же, если завтра я не принесу им еды, пусть и сегодня сидят голодные? Это же дети, малюсенькие бедные дети! Тебе, крысе, что, жалко им пару пирожков отнести?! Крыса! Дурак!!!

Геля была готова к тому, что он ударит ее в ответ, и от страха злилась еще больше.

Но крыса и дурак не стал драться, а, бережно перехватив Гелины запястья, забормотал:

– Тише, тише, барышня хорошая. Люди ж смотрят. Не ровен час, городовой прибегит… Ну дела… Во огонь-девка… А я-то глядел на вас и думал – фарфоровая барышня… А оно вона как… В папашу вы норовом…

Глядел? Думал?! Фарфоровая барышня?!! Так это же…

– Принц чумазый! – выпалила Геля, вырываясь от него и сдувая выбившуюся из-под шляпки длинную прядь. – Это ты, точно! Ты и есть!

– Чего? – Щур обескураженно отступил.

– Ничего, – теперь пришла очередь Гели смотреть на мальчишку снисходительно. – Тебе папа рецепт выписал? Ну, какао там и всякая еда?

– Дак чего не скажешь в шутейном разговоре… – все еще недоумевая, насупился Щур.

– Никаких шуток, – отрезала девочка. Подняла корзинку, вручила ему, – здесь все, что доктор прописал. И не смей спорить.

Повернулась и, чуть не пританцовывая, пошла в сторону бульвара.

Глава 13

Ах, как приятно быть красивой! – думала Геля, любуясь своим (ну, то есть Полиным, конечно) отражением в зеркале. – Красота – страшная сила, и никто не может устоять! Даже самые злобные кошки! Даже самые хулиганистые мальчишки!

Девочка хихикнула и не без сожаления отошла от зеркала. Следовало признать, что кошки и хулиганы – не самый внушительный список побед. Вряд ли Динка Лебедева умрет от зависти. Хотя кто знает? Если бы Поля Рындина не шаталась по Хитровке, а танцевала на балах, вполне возможно, в нее влюбился бы принц – и вовсе не чумазый, а самый взаправдашний. Впрочем, еще не вечер. Василий Савельевич говорил что-то о балах и кадетах, и, вполне возможно, Геле еще повезет попасть на какой-нибудь бал, пусть и самый малюсенький. Тогда и посмотрим.

Но и без этого она была вполне довольна. Да что там – ее просто распирало от радости.

Этот воображала Щур в нее влюбился! Втрескался, втюрился, врезался! Ну, то есть в Полю, конечно, только все равно круто – умереть-уснуть!

Тут здравый смысл несколько подпортил Геле торжество. Пришла мысль – а вдруг и не влюбился? Щур с доктором Рындиным, похоже, хорошо знакомы. И даже дружны. И, вполне возможно, мальчишка поджидал на бульваре вовсе даже и не Полю, а Василия Савельевича.

Следующая мысль была гораздо приятнее – ну и что? Поджидал доктора. А увидел его дочь – и втрескался. И очень просто!

Как бы там ни было, следовало разузнать о Щуре побольше.

Через час с небольшим вернулась Аглая Тихоновна, разрумянившаяся и почти хорошенькая после прогулки, и Геля тут же прицепилась к ней.

– Мама, расскажи мне про Щура, – потребовала она. – Ну, про того мальчика, о котором вы сегодня говорили с папой.

Аглая Тихоновна удивленно приподняла брови:

– А могу я поинтересоваться, почему ты о нем спрашиваешь?

– Просто так. Он вор? – Геля затаила дыхание. Воры – это ведь преступники, самые настоящие, а у нее еще никогда не было знакомых преступников!

Долго уговаривать прапрабабушку не пришлось – все же она была очень доброй. Аглая Тихоновна подробнейшим образом рассказала Геле все, что знала.

Оказывается, квартирные воры часто нанимали ловких мальчишек за рубль, чтобы те забирались через форточки в дом и передавали им всякие вещи. Или открывали окно, в которое уже мог влезть взрослый человек (тут Геля усомнилась, что такой здоровяк, как Щур, мог пролезть в форточку, но Аглая Тихоновна уверила ее, что в восемь лет Щур был мелким, как букашка, и мог просочиться в любую щель). Кроме того, Щур был не просто ловкий мальчишка, а опытный высотник, и состоял в банде некоего Вани Полубеса. А три года назад Полубес чуть не погорел на краже – у купца Семенова в квартире была электрическая сигнализация (выходит, Щура погубил прогресс), и, как только Щур проник в квартиру, раздался жуткий звон. Налетели лакеи Семенова, схватили воренка, жестоко избили и доставили в полицию. А в полиции еще добавили за то, что подельников не выдал.

Василий Савельевич насмерть поссорился с приставом, когда увидел, в каком состоянии мальчик. Щура перевели в лазарет, но поскольку взят он был на месте преступления, оставалась ему одна дорога – в тюремный приют, если бы раньше, конечно, не умер от побоев.

Но до приюта не дошло.

В полицейский участок приковыляла слепая старуха (не иначе как ужасная баба Яся, догадалась Геля) и давай кричать: «Где он, мой внучок? Люди добрые, пожалейте сироту, не дайте пропасть старой, одинокой калеке!»

Выяснилось, что старуха приходится Щуру двоюродной бабкой. Всю свою семью она давно потеряла и уж не чаяла, что кто-то из родни в живых остался. Но про малолетнего преступника напечатали в газете (по всей форме, с именем-фамилией), а баба Яся совершенно случайно – вот уж чудо! – услышала, как заметку читали вслух.

Ну, люди добрые, то есть полицейские, сироту тут же пожалели и внука ей вернули. Не просто так, конечно, а за взятку (в этом месте Геля вспомнила подходящее к случаю умное слово «коррупция» и умилилась – в ее Москве, если судить по статьям в интернете, коррупция в рядах служителей закона тоже процветала).

То есть погубил-то Щура прогресс, а спасло печатное слово.

Баба Яся, по слухам, отдала все свои сбережения, чтобы выкупить нежданно объявившегося внука. Выходила, вылечила. Мальчик очень ей предан – не только из благодарности, но и оттого, что она единственный родной для него человек на всем белом свете.

Геля вздохнула. Уж повезло так повезло бедняжке Щуру с единственной родственницей. Да если бы у нее, Гели, была такая бабушка, хоть и двоюродная, она бы от страха умерла!

На самом интересном месте пришел Василий Савельевич, и Геля, которая после утреннего разговора весьма опасалась, что доктор не одобрит ее интереса к хитровскому мальчишке, не стала расспрашивать Аглаю Тихоновну дальше.

Но доктор и сам, похоже, был огорчен ссорой и за обедом стал неумело подлизываться к дочери, расхваливая ее за то, что она приручила такую строгую кошку.

– Я все же не радовалась бы так на вашем месте, Василь Савельич, что кошка Полю привечает, – бросила мимоходом Аннушка. – Не к добру это.

– Вот еще новости! Почему? – возмутился доктор.

– Так всем известно, что кошки слабых жалеют, да хвори заговаривают. Если кошка на больное место ляжет и помурлычет – боль непременно пройдет. Поэтому и выходит, что Поля не так уж здорова, как показать хочет.

– Чушь! Дичь и ересь, Анна Ивановна! Как не стыдно – умная девушка, а повторяете всякую ерунду!

– Ничего не ерунда, а истинная правда, – упрямо сказала Аннушка, расставляя тарелки. Доктор бросил на нее сердитый взгляд:

– А я вот уверен – дело не в болезненной слабости, а в том, что Поля очень похожа на свою бабушку и от нее унаследовала способность ладить с кошками!

– Правда? – осмелилась подать голос Геля. Уж очень стало интересно, что за способности такие?

– Правда, – улыбнулась Аглая Тихоновна. – Твоя бабушка – Марья Никитична – больше всего на свете любила музыку, кошек и немецкие стихи. Однако, боюсь, чувство юмора у нее было как у Базиля…

– Да, пожалуй. – Василий Савельевич наклонил голову и тоже улыбнулся. – Был у нее любимец, огромный черный кот. Неласковый, почти как Силы Зла, но маменьку обожал и любил сиживать у нее на плече. Маменька эту его привычку закрепила ученьем, и кот запрыгивал ей на плечо по хлопку. Сидел смирно, куда бы она ни шла, а мама и рада, ходила по городу – то в лавку, то в контору к отцу, с удовольствием пугая суеверных обывателей.

– Но разве кошки поддаются дрессировке? – недоверчиво спросила Геля.

– Конечно, поддаются. Да вот тигры в цирке – это те же кошки, – ответил Василий Савельевич. – Только терпение требуется адское, и слушать они не всякого станут.

– Как это – не всякого?

– Кошка слушает лишь того, кого любит. И принуждением от нее ничего не добьешься, а научить ее можно только тем трюкам, которые соответствуют ее природе.

– Это каким же? – не унималась Геля.

– Кошки любят прыгать, – стал перечислять доктор, – переносить в зубах предметы, прятаться в коробки, некоторые охотно поднимаются на задние лапы… А трюк с хлопком объясняется совсем просто – кошки очень любопытны, и, стоит хлопнуть по какому-то месту рядом с собой, да хоть и по плечу – кошка непременно подойдет посмотреть, что там…

Геля ловила каждое слово – ей ужасно захотелось тоже немножко подрессировать Силы Зла. Вот было бы здорово!

Но самая здоровская новость была еще впереди.

Когда доктор закончил рассказывать о кошках и поднялся из-за стола, Аглая Тихоновна его остановила:

– Прости, Базиль, я совсем забыла тебе сказать – нынче я была в Полиной гимназии и договорилась привезти дочь завтра.

Геля пискнула – ура! – а вот Василий Савельевич совсем не обрадовался.

– Голубчик, ты уверена, что готова вернуться в гимназию? Может быть, стоит все же подождать до будущего года?

– Нет, пожалуйста! – воскликнула Геля, похолодев от страха. Люсинда же ясно сказала, что приступить к выполнению задания она сможет, лишь когда вернется в гимназию!

– Базиль, да ведь это очень обидно – вместо шести недель учиться лишний год. Позволь Поле хотя бы попробовать держать экзамены, тем более что и Эвальд Христианович советует, – заступилась за нее Аглая Тихоновна.

– Но справится ли она? После того несчастья ее подводит память, и я боюсь…

– Не выдержит с классом – пойдет на переэкзаменовку осенью, – безмятежно сказала Аглая Тихоновна. – Переэкзаменовку, кстати, придумали не для лентяев и оболтусов, а вот как раз для таких случаев – чтобы человек, отставший по болезни или по другой уважительной причине, получил возможность нагнать своих. Пусть попробует. Базиль, милый, позволь ей.

– Попытка – не пытка, – кивнула Аннушка, а Геля умоляюще посмотрела на Василия Савельевича:

– Папочка, пожалуйста!

– Хорошо, – со вздохом согласился доктор, – пусть попробует.

Глава 14

И следующим утром Геля облачилась в неприглядную гимназическую форму – коричневое платье, ужасно длинное, ниже колена, и черный фартук с прямым нагрудником и бретельками без всяких крылышек – ну просто не девочка, а катафалк! – подхватила тяжелый ранец телячьей кожи (мехом наружу, мохнатенький), и Аглая Тихоновна отвезла ее в гимназию.

Частная женская гимназия имени Варвары Ливановой находилась неподалеку – на Чистопрудном.

Премилый ампирный особняк выходил оградкой прямо на бульвар. Во дворе был разбит небольшой сад, а высокие окна, убранные белыми гардинами, придавали особнячку гостеприимный вид.

Рослый швейцар в роскошных бакенбардах взялся за тяжелое медное кольцо входной двери, распахнул ее перед Гелей и Аглаей Тихоновной.

У Гели слегка вспотели ладони, но пока, на самом деле, было не очень страшно, а почти совсем как в ее родном лицее – и секьюрити на входе (ну, пусть швейцар, какая разница), и вешалки для верхней одежды с надписями – III кл., V кл., и две женщины в полосатых платьях, принимающие у девочек пальто и шляпы.

По широкой, как в кошмарном сне, лестнице поднялись на второй этаж, прошли громадный рекреационный зал (похоже, особнячок изнутри был больше, чем снаружи), остановились у последней в ряду двери.

Аглая Тихоновна постучала, и приглушенный голос пригласил их войти.

Они оказались в строгом кабинете – никаких дамских финтифлюшек, письменный стол, шкафчик для бумаг, подставка для свернутых рулонами карт и учебных пособий. На стене – портрет бородатого дядьки. Судя по партикулярному платью и неприятному выражению лица – какого-то русского классика.

Дама, непринужденно сидевшая на широком подоконнике и курившая папиросу, поднялась им навстречу, воскликнула: «Глаша!» – и обняла Аглаю Тихоновну.

Аглая Тихоновна воскликнула: «Леля!» и тоже обняла даму.

Пока они обнимались, Геля украдкой разглядывала хозяйку кабинета. Вот уж с чьим тотемным зверем проблем не было. То есть не совсем зверем, но все равно. Девочка сразу окрестила ее Блистательной Селедкой.

Нет, ничего скользкого и противного в ней не было, даже наоборот. Геля видела ролик в интернете про миграцию косяков сельди к берегам Норвегии – вот именно на такую стремительную, серебристую, сильную рыбу дама и была похожа.

Вся она словно отливала блеском серебра и стали – насмешливые серо-стальные глаза, серебристо-седые волосы, горбоносое, решительное лицо, круглые очки в стальной оправе. «И характер, наверное, стальной», – с боязливым уважением подумала девочка. Но тут дама перехватила ее взгляд и улыбнулась краешком губ. Улыбка была хорошей, нисколько не стальной, а, наоборот, очень доброй.

– Здравствуй, Поля, – сказала дама, но обниматься, к счастью, не полезла, а то ведь некоторые взрослые так и норовят хватать руками совершенно незнакомых детей, как будто это может кому-то понравиться.

Девочка вежливо улыбнулась и сделала книксен (в кино видела, про гимназисток).

Но Аглае Тихоновне это не особенно понравилось – вид у нее сделался совсем несчастный.

– Ничего страшного, Глаша. Вот увидишь, она все вспомнит. – Дама сжала руку Аглаи Тихоновны, затем обратилась к Геле: – Твоя мама рассказала мне, что после несчастного случая ты позабыла некоторые вещи. Не беспокойся, мы все устроим наилучшим образом. А пока давай знакомиться заново. Меня зовут Ольга Афиногеновна Ливанова, гимназия принадлежит мне, и я же являюсь ее директором. Мы с твоей мамой давние подруги – вместе учились в Питере, на бестужевских курсах. С занятиями мы поступим так – я предупредила педагогов, чтобы на первых порах тебя не спрашивали, если ты сама не вызовешься отвечать. А сегодня я отведу тебя в класс и скажу девочкам, что ты не совсем здорова и не стоит пока тебе досаждать…

– Может, не надо ничего такого говорить девочкам? – робко возразила Геля. – А то ведь выйдет ровно наоборот. Все начнут приставать, расспрашивать, что со мной случилось…

– А ты почаще жалуйся на головную боль, – с мягкой насмешкой посоветовала Ливанова. – Нытиков никто не любит, и от тебя быстро отстанут.

Геля хихикнула. Аглая Тихоновна тоже негромко рассмеялась, а Ливанова рассмеялась очень даже громко. Смех у нее тоже был серебристый и ужасно заразительный.

– Все же ты, Леля, невероятная хохотушка, – отсмеявшись, вздохнула Аглая Тихоновна. – И как только умудряешься строгость изображать при девицах да при инспекциях?

– Ох непросто это, Глаша, ты бы только знала. – Ливанова сняла очки, взглянула на стекла и стала протирать их крошечным батистовым платком. – Бывало, хожу полдня с постной миной, потом распугаю всех, запрусь в кабинете и хохочу. Такие они смешные, сил нет. Только ты уж, Поля, пожалуйста, не выдавай меня. – Ольга Афиногеновна водрузила очки обратно на нос и выжидательно взглянула на нее поверх стекол.

– Ни за что на свете. – Геля пообещала искренне, но женщины снова рассмеялись.

Девочка ничуть не обиделась. Во-первых, Ольга Афиногеновна ей понравилась, а во-вторых, – да она и подумать не могла, что такая солидная особа может так несолидно себя вести. Директор гимназии – это ведь все равно, что директор лицея или школы. Высшая сила, ведающая судьбами учеников и учителей. Двоечники и хулиганы видят его в кошмарных снах, да и отличники побаиваются.

А тут – нате вам, выходит, никакое не божество с Олимпа, а живой человек, и довольно симпатичный к тому же.

Геля почувствовала себя гораздо лучше и совсем перестала трусить.

– Ну хорошо. Теперь, когда мы все успокоились, ты, Глаша, можешь отправляться домой, а мы с Полей войдем в клетку со львами. Готова, дорогая? – Ольга Афиногеновна протянула девочке руку. Ладонь у Ливановой была совсем не холодная, как ожидала Геля, а сухая, горячая и крепкая. Это тоже успокаивало, и новоиспеченная гимназистка отважно кивнула:

– Готова.

Вот к чему Геля оказалась не готова – так это к тому, что в классе будут лишь девочки. То есть она, конечно, знала, что гимназия женская, но все-таки это было ужасно странно – ни одного самого завалящего мальчишки, только девочки, на первый взгляд все одинаковые, как инкубаторские, – унылая гимназическая форма, темные ленты в гладко причесанных волосах, все скучное, тусклое, просто умереть-уснуть.

Еще ее поразила тишина.

Когда они с Ливановой вошли в класс, две дюжины гимназисток разом бесшумно встали – а в Гелином лицее общий подъем сопровождался обычно диким грохотом.

Ольга Афиногеновна извинилась перед бородатым мужчиной в синем мундире, стоявшим у доски (доска была самая обыкновенная, точь-в-точь как Геля привыкла), и обратилась к ученицам:

– Дорогие мои, сегодня к нам вернулась Поля Рындина. К сожалению, она еще не вполне оправилась после болезни, поэтому прошу вас пока не донимать ее пустыми разговорами. Надеюсь, вы радушно примете вашу подругу и поможете ей своим участием.

С этими словами Ливанова указала Геле на свободное место в третьем ряду и покинула класс. Девочки снова бесшумно встали – как стая призраков, а Гелю охватил страх. Она ни за что так не сумеет! Обязательно сейчас что-нибудь уронит или грохнет тяжеленной крышкой парты!

Обошлось. Геля удачно приземлилась, то есть села на свое место, и, стараясь не шуметь, достала из ранца чистую тетрадь и пенал. Писали здесь не шариковыми ручками и не гелевыми, а вовсе даже перьевыми. То еще испытание! Геля вечером немножко потренировалась – получалось пока не очень. Перья царапали бумагу, оставляли кляксы, а вместо букв выходили какие-то жуткие кракозябры (а ведь она так гордилась своим аккуратным почерком!).

Урок только начался, и учитель проводил перекличку. Геля напряженно вслушивалась, запоминая имена и фамилии своих теперешних одноклассниц, – что бы там ни говорила Ливанова, а девочки есть девочки. Если Геля только заикнется о своей «амнезии», ее не оставят в покое. Станут расспрашивать, вынюхивать, подлавливать и, в конце концов, докопаются до всего – даже до Люсинды с алмазом. Нет уж, спасибо.

Рядом с ней сидела хорошенькая кудрявая девочка – Сашенька Выгодская. Видимо, с Полей они были подругами – Сашенька встретила ее радостной улыбкой и, улучив момент, шепнула:

– Полечка, как же хорошо, что вы вернулись!

Геле она тоже понравилась, только, к сожалению, подруги ей сейчас были ну совсем не кстати. Придется, наверное, воспользоваться шутливым советом Ливановой всерьез – ныть и жаловаться, пока все от нее не отстанут. Что поделаешь, постоянное притворство – суровая участь всех секретных агентов.

И секретный агент Геля Фандорина, она же Поля Рындина, она же потомок проклятого Тео, сосредоточилась на своей секретной миссии – в гимназию она вернулась, как велела Люсинда, теперь надо все здесь изучить и ждать дальнейших указаний Феи.

Уроки начинались в девять утра, каждый шел не сорок пять минут, как в Гелином лицее, а пятьдесят. В полдень – большая перемена, целый час. Обычно девочки уходили в гимназический садик, а если была плохая погда, взявшись под руки, бродили по рекреации и шушукались.

Все-таки без мальчишек было тихо. Слишком тихо. Никто не бегал, не дрался, не шумел, и Геля была вынуждена признать, что мальчишки не такие уж бесполезные существа. С ними все же повеселее.

У здешних девочек было любимое словцо – «развиваться». Все бурно развивались и очень много читали – надо думать, без интернета и телека иначе с тоски подохнешь. Из-за этих дурацких книжек в первый же день Геля чуть не влипла.

Сашенька Выгодская, которая взялась ее опекать, оказалась бойкой, разговорчивой и очень начитанной девочкой, вечно затевающей споры (она и похожа была на фокстерьера – маленького, но грозного бойца).

– …раньше я читала Тургенева, Гончарова, там, по-моему, не вполне раскрывается жизнь, – взахлеб тараторила Сашенька, повиснув у Гели на локте, – вот у Достоевского, у Толстого, особенно в «Анне Карениной», описана жизнь со всеми ее хорошими и плохими сторонами! Я больше обращаю внимания на темные стороны, но, разобравшись, много найдешь и хорошего, светлого…

– Анна Каренина – дурная женщина, а ваш Толстой пишет вредные книжки, мне мама говорила, – вмешалась крупная и чувствительная Лида Воронова, немного похожая на нервную корову, – я вот прочла у доктора Мёбиуса, что женщине пристало быть здоровой и глупой. Она должна заботиться о детях, а в остальном подчиняться мужчине. Женщина должна быть доброй матерью и верною женой, а не то что эта ваша Каренина…

– Какая же вы все-таки косная и неразвитая, – с досадой бросила Сашенька и обернулась к Геле: – Ведь правда? А ваша какая любимая книга?

– «Гарри Поттер», – неосторожно ответила Геля, сбитая с толку всеми этими Мёбиусами и Достоевскими.

– Никогда не слышала, – озадаченно проговорила Лида.

– Да потому, что вы здоровы и глупы! – припечатала ее Сашенька. – Это английская книга, да, Поля? Я знаю, что ваш папа любит все английское и сам занимался с вами этим языком! О чем же она, расскажите!

– Ну… – Геля подумала, что, может, и выкрутится. – Эта книга об одном мальчике, сироте… Сначала он не знал, кто его родители…

– Сиротка? Обожаю про сироток! Точно как у Чарской! – вскричала Лида.

– Чарская – страшная пошлость. Поля ни за что не стала бы читать такое! – убежденно сказала Сашенька. – Наверное, «Гарри Поттер» – это книга Диккенса. Он тоже пишет про сирот, но куда лучше, чем ваша глупая Чарская, так ведь, Поля?

– Да, – кивнула Геля и, чтобы не сморозить еще что-нибудь не то, позорно покинула поле боя. – Простите, у меня ужасно разболелась голова…

Но, кроме нечеловеческой начитанности, старинные девочки ничем не отличались от нормальных – так же хихикали, сплетничали, вели глупые дневнички (только не в интернете, а в хорошеньких альбомах), и Геля довольно быстро освоилась в классе.

Гимназия Ливановой считалась элитной: плату за обучение брали большую, но и преподавание велось на самом высоком уровне. Гимназистки в четвертом классе изучали алгебру, геометрию, историю, географию, грамматику славянского языка. Особое внимание уделялось иностранным языкам. Непривычными предметами для лицеистки XXI века были, пожалуй, закон божий и танцы вместо физкультуры.

Закон божий оказался совсем легким, похожим на урок русской литературы, – надо было читать, а потом рассказывать, что ты понял, или учить наизусть стихи – только религиозные, конечно.

С танцами пришлось бы плохо, не занимайся Геля в театральной студии. А так она умела танцевать и полечку, и мазурку, и даже вальс. Одно ее смущало – у них в лицее для физкультуры полагалась спортивная форма, а тут девочки не переодевались для танцев и после занятий пахли как стадо маленьких козочек. «Ну еще бы – в такой куче тряпок как не употеть», – с досадой думала Геля, которая никак, ну никак не могла привыкнуть к местной одежде.

Учителя в гимназии обращались к девочкам на «вы» и тоже носили форму, только не коричневую, а синюю. У мужчин – мундиры с золочеными пуговицами, у женщин – платья. Кроме обычного учителя, на каждом уроке присутствовала так называемая классная дама, или надзирательница. Она следила за порядком. В Гелином (вернее, в Полином) классе была Клара Карловна. Присмотревшись к ней, Геля поняла, что та до ужаса напоминает Швабру, их географичку, – такая же визгливая, занудная и придирается по пустякам. Даже заподозрила, что это Швабрина прабабушка. А может, порода такая вечная, кто знает.