Читать книгу "Детская книга для девочек"

С Ольгой Афиногеновной Геля снова увиделась на предпоследнем уроке – директриса преподавала алгебру и геометрию.

Девочки боялись Ливанову чуть ли не до истерики, от одного ее взгляда застывали, как маленькие грызуны перед удавом. Но в то же время любили и восхищались – превозносили до небес ее душевное благородство, стойкость и справедливость.

Геля, хоть и сама была порядочной трусихой, удивлялась страху одноклассниц – зачем же бояться справедливого человека? Ведь на то он и справедливый, чтобы никого не наказывать зря. А если уж хватает смелости нашалить, то трусить перед наказанием и вовсе стыдно.

Со стойкостью и душевным благородством тоже вскоре разъяснилось.

Прежде Ливанова была замужем за богатым промышленником, и жили они не в Москве, а вовсе даже в Ницце. Уехать из России заставили семейные обстоятельства – Варенька, единственная дочь, болела туберкулезом, вот и пришлось перебраться в место с мягким климатом и хорошими европейскими врачами. К сожалению, ни врачи, ни климат не помогли спасти жизнь Вареньки – она умерла. Отец захотел похоронить ее дома, в Москве, но по пути его сердце не выдержало, и он тоже скончался.

А Ольга Афиногеновна в память о дочери учредила гимназию ее имени, да еще и с бесплатным пансионом для девочек-сирот – на третьем этаже особняка располагались дортуары (а попросту – спальни), столовая и учебные комнаты для тридцати пансионерок.

«Никто не любит нытиков», да. Вот тебе и шутки. Такое горе, а Ливанова и виду не подает – умереть-уснуть! Вот кто настоящий герой.

Геле тоже страстно захотелось стать героем – не волею случая, как сейчас, а взаправду, чтобы сила духа, благородство и все такое. Девочка вздохнула. Ничего не выйдет. Где же ее взять, силу духа, если родилась такой трусихой?

Но внезапно пришла замечательная мысль – их лицейская математичка, Лена Алексеевна, тоже была ужасно справедливой и, вообще, самой вменяемой училкой в лицее. Ее все любили. Тут призадумаешься о целебном воздействии алгебры и геометрии на женскую психику!

Геля никогда особенно не интересовалась точными науками, но теперь поклялась себе, что выучит всю алгебру и геометрию наизусть – вдруг от этого сила духа повысится и душевное благородство отрастет хоть немножко?

Глава 15

Занятия в гимназии заканчивались в третьем часу пополудни. День был такой прекрасный и солнечный, что Геля решила немножко прогуляться, – алгебра и геометрия часочек подождут.

Купила на углу два толстеньких пирожка с вязигой (что за вязига такая, она не знала, но было вкусно и пахло рыбкой) и неторопливо зашагала вдоль бульвара в противоположную от дома сторону.

На Маросейке отсутствие метро почти не бросалось в глаза, а вот Чистопрудный без привычной «стекляшки» выглядел как-то пустовато. Памятника Грибоедову тоже пока не было, зато почта находилась ровно на том же месте.

Геля, глазея по сторонам, направилась к Лубянке.

Если бы не глазела – то и не заметила бы кое-кого, следующего за ней по пятам. Кое-кто шел на некотором расстоянии, прячась за спинами прохожих. Но коварная Геля свернула в переулок, притаилась и дождалась, пока он вылетит прямо на нее.

– Ага, попался, который крался! – торжествующе ткнула пальцем в растерянного Щура. – Тоже мне еще, Шерлок Холмс выискался! Ты зачем за мной ходишь?

Хотя и без всяких вопросов было понятно – зачем. Влюбился, точно влюбился! Интересненько, признается или нет?

– Здравствуйте и вы, барышня хорошая, – промямлил Щур и отвел глаза.

– И перестань «выкать», – капризно приказала Геля, – мне это не нравится!

– Еще чего, – огрызнулся мальчишка, – думаете, раз я босяк, так культурного разговора не понимаю? Барчуки вам пусть тычут. А мне не указывайте.

Больше ничего так и не сказал. Вот тебе и влюбился. Геля подождала-подождала, потом надменно хмыкнула и пошла дальше. Но мальчишка не отставал, так и плелся сзади, правда, уже не скрываясь, и она в конце концов не выдержала, чуть замедлила шаг:

– Как там Шкряба?

– Доктор заглядывает. Обещался – рука точно не отсохнет.

– Вот и хорошо, – кивнула девочка. – Пирожок хочешь? Тепленький еще!

Щур отрицательно помотал головой и отвернулся. Но Геля заметила, как он сглотнул, унюхав пирожки, и ей стало ужасно жаль бедного дурака.

Ее братец, Эраська, отличался удивительной для такого щуплого мальчика прожорливостью, и мама (которая Алтын) даже как-то обеспокоилась, не завелись ли у него глисты. Но папа (который Николас) объяснил ей, что никаких глистов нет, просто мальчики, пока растут, все время хотят есть. И это нормально.

Так то Эраська, у него и холодильник с котлетами под боком, и школьный буфет, и батончики шоколадные он постоянно жрет, как не в себя.

А этот, бедняжечка, такой большой, и где ему взять батончиков? Их, надо думать, даже не изобрели еще.

Она тронула мальчишку за руку:

– Я, знаешь, после гимназии ужасно проголодалась. Одной есть неловко, а терпеть сил нет, так что возьми, пожалуйста.

Паренек недоверчиво прищурился, но Геля говорила искренне, и он сдался. Жалко было смотреть, как Щур старается есть неторопливо, а не заглотить этот несчастный пирожок с ходу. Чтобы сгладить неловкость, спросила:

– А твоя бабушка… то есть баба Яся… Как она поживает? Здорова ли?

Светской беседы не вышло. Щур доел пирожок, вытер руки об штаны. Метнул на девочку хмурый взгляд:

– Шибко гневалась за вашу корзинку. Говорила, ежели эти оглоеды кажен день так напехтериваться будут, их на работу палкой не загонишь. Пропадем все.

– Папа тоже ужасно ругался, – призналась девочка, – но он хоть палкой не дерется…

– Это доктор-то не дерется? Видали бы вы его, когда…

– Довольно! – Геля не желала ничего знать о боевых подвигах Василия Савельевича, она его и так боялась. – Во всяком случае, маленьких он точно не бьет! Только всяких больших и опасных!

– Чего вы заладили – бьет, бьет! – загорячился Щур. – Ну, отлупцевала Рябушка клюкой по макухе, так с ими ж без этого невозможно. Заозоруют! А баба Яся об их же пользе печется, в обиду никому не дает…

– Ага – не дает! Сама зато лупит, еще и попрошайничать заставляет!

– Так что ж? Пусть лучше на рукопротяжной фабрике работают, чем воруют! – Щур одарил Гелю своим коронным снисходительным взглядом. – Эх, барышня хорошая, чего б вы в жизни понимали? Это у вас, у господ, все добренькие, потому как нужды не нюхали…

– Ну да, только твоя баба Яся все и понимает! – моментально вспылила Геля.

– А вот понимает! Хоть старая да слепая, а на аршин под землю видит! И про людскую натуру все как есть понимает! – Щур вздохнул и заговорил спокойнее: – Она только сверху злая. Потому как иначе не проживешь. А к кому надо, она добрая.

– Да уж я видела, какая она добрая, – упрямо буркнула Геля.

– Чего вы там видали? – скривился Щур. – Ни шиша вы не видали. И не знаете об ней ни полстолько. – Он сунул ей под нос грязный мизинец. – Бабка, может, и подобрее некоторых. Вот, к примеру, велит по всей Москве брошенных младенчиков подбирать и ей приносить. Наши-то, известно, везде шныряют, все примечают, а дите подкинутое на Хитровке не редкость. Бабка младенцев тех в Воспитательный дом относит. Там у нее кума в няньках. Бабуся ей малость приплачивает – как без этого? – чтоб к детишкам, значит, по-доброму относились. По-людски… А касаемо наших, из шалмана, – думаете, легко на паперти встать, где фараоны не хапают? Там матерые нищие – такое зверье! Любого-всякого, который к ним сунется, на куски порвут. А баба Яся авторитет имеет в обчестве. Ейную золотую роту никто пальцем тронуть не насмеливается!

– Святой человек, в общем, – констатировала Геля, – обнакновенное дело на Хитровке, как я погляжу…

– Не верите?! Эх, кабы вам рассказать! Я ей по гроб жизни обязанный…

– Да знаю я. Она тебя от тюрьмы спасла, – отмахнулась девочка.

Щур коротко хохотнул, покрутил головой:

– От вас, баб, в смысле барышнев, спасу никакого нет. Гляди только, все уже проведала…

Замечание было резонным. Геля и сама точно так же думала о бабах… То есть о барышнях… Тьфу ты, о девочках! Но тем больше задели ее слова Щура.

– Ничего я не проведывала, я чужие тайны уважаю, – высокомерно произнесла она, – но ты забываешь, что мой папа – полицейский врач. Он с мамой о тебе говорил, а я случайно услышала. – От вранья Геля покраснела и торопливо перевела разговор на другое:

– А ты что делаешь? Тоже на паперти стоишь?

– Не, я рожей для нищенского дела не вышел. Не умею людей жалобить. – Щур задорно улыбнулся. – Бабке помогаю, она ж единственная у меня на свете сродственница. За малыми приглядываю, чтоб не обижал никто. Вечером хабар собираю и бабусе отдаю.

– Глава службы безопасности, значит, и финансовый директор преступного синдиката, – пробормотала Геля, – важная птица, йо!

– Чего? – прищурился мальчик.

– Ничего, – вздохнула Геля. Все это было ужасно грустно – и бедные мальчишки, и то, что она ничем не может им помочь. Да и то, что, по правде говоря, ее помощи никто и не рад.

– Ладно уж, – буркнул Щур. – Бывайте здоровы, барышня хорошая. На бульвар-то я за вами не полезу – враз фараоны заметут, – натянул картуз поглубже, засунул руки в карманы и нарочито сплюнул под ноги.

Геля огляделась – оказывается, за разговором незаметно дошли до Трехсвятительского.

– А плеваться было вовсе не обязательно, – противным тоном сказала она, но мальчишки рядом уже не было.

Вот ведь несносная привычка у человека – то подкрадывается со спины, то внезапно исчезает. Дурак, и все. И зачем она, интересно, с ним вообще разговаривала?

Глава 16

Однако огорчалась Геля недолго и напрочь забыла о Щуре, едва переступив порог дома.

Ей и без всяких там дураков хлопот хватало.

Во-первых, сегодня ей обязательно приснится Люсинда и расскажет, что делать дальше, ведь первую часть задания Геля выполнила, не так ли?

Во-вторых, следовало серьезно подготовиться к экзаменам, и не только для маскировки. Ведь бедная Поля Рындина была отличницей, как и Геля, так неужели же она подложит родной прабабушке свинью, завалив экзамены? Ну уж нет, ни за что. Да и перед Ливановой не хотелось ударить в грязь лицом.

Гимназическое хозяйство Поли Рындиной показалось Геле таким же невзрачным, как форменное платье. Никакого кислотного пластика, резинок с картинками, точилок с погремушками. Пенал простой, деревянный, с жалкой переводной картинкой – букетиком. Учебники, хоть обернуты в разноцветную бумагу, но цвета все больше какие-то блеклые – розоватый, голубоватый, а то и вовсе коричневый, не в пример обложкам учебников самой Гели – ярким, красочным, с красивым Джонни Деппом в роли капитана Воробья. Сразу же отложила в сторону «Грамматику древнего церковно-славянского языка, изложенную сравнительно с русскою», учебники французского и немецкого. С языками проблем не было благодаря волшебному зелью Люсинды. Геля даже почувствовала себя немножко глупо, словно ей в голову, как на какой-нибудь чердак, подбросили чемодан с книжками, – стоило полистать Полин учебник, как она «вспоминала» и стихи, и всякие другие вещи, о которых раньше не имела никакого понятия.

Полистала «Географию» Елпатьевского, «Задачник» Евтушевского. Раскрыла следующую книжку и офонарела – Киселев! Знакомая до слез «Алгебра» Киселева! Что называется, повезло! Выучит алгебру на год вперед (ведь в лицее они только начали заниматься по Киселеву), да еще Аглая Тихоновна поможет – она обещала.

Прапрабабушка, когда уже занимались, много рассказала об этом Киселеве – что он родился в очень бедной семье и чуть не с детства вынужден был давать уроки (соседке-лавочнице за полфунта чая и несколько фунтов сахару в месяц). Потом его забрал к себе богатый дядя-купец и определил в Орловскую гимназию, но тоже не за просто так, а за репетиторство для купеческих детишек. А после гимназии Киселев решил поступить в университет, но денег не было. И он, не задумываясь, продал золотую медаль (которую получил за отличную учебу), добавил еще денег, что скопил за уроки, и все же поступил – вот какой упорный. Потом преподавал в Воронеже, писал те самые учебники. А поскольку он был талантливый математик и педагогический опыт у него тоже, получается, имелся огромный, книжки и вышли такими хорошими.

Совсем другое дело «Физика» Краевича! Вот уж кошмар! Без помощи Аглаи Тихоновны Геле вряд ли удалось бы продраться к сути задач сквозь запутанный, тяжеловесный слог автора!

Аглая Тихоновна (которая, похоже, знала все обо всем и без всякого интернета), объяснила, что Константин Дмитриевич Краевич был известным физиком, и учебник на самом деле толковый, просто очень плохо написан.

– Как же это может быть? – возмутилась Геля. – Раз написан плохо, значит, плохой и есть!

На это Аглая Тихоновна ответила, что очень даже может. Для того, чтобы написать по-настоящему хороший учебник, мало быть хорошим физиком (или математиком, неважно), надо иметь еще и педагогический талант. Краевич же, будучи учителем в Петербурге, славился самым придирчивым и несносным характером – при сдаче экзаменов провал был гарантирован почти любому.

– Вот гад! – не сдержалась Геля, с отвращением покосившись на противную книжку.

Аглая Тихоновна, сдержанно улыбнувшись, сказала:

– Гимназисты ему отомстили, как могли. Вернее, один из них. Когда Константин Дмитриевич перешел в Петербургский Горный Институт, то дважды не смог сдать экзамен на звание магистра по алгебре. А ведь, кроме учебника физики, он написал еще и учебник математики! Его заваливал бывший ученик профессор Александр Садовский – тот самый, автор «явления Садовского».

Девочка ничего не знала о «явлении Садовского», но мстительно подумала, что теперь будет так называть всякий случай, когда справедливость торжествует!

Заниматься с доброй и терпеливой Аглаей Тихоновной было одно удовольствие (вот уж у кого навалом педагогического таланта), Геля с радостью зубрила бы уроки с утра до вечера. Но фиг бы кто ей позволил. Первый раз в жизни она видела родителей, которые не заставляют ребенка делать уроки, а чуть ли не оттаскивают от учебников за уши. И если бы у нее дома случилась такая лафа, она бы, конечно, прыгала от радости. А тут, как назло, столько всего надо еще выучить, а заниматься больше трех часов не позволяют – Василий Савельевич ужасно боялся, что от переутомления у дочки совсем поедет крыша, вот и запрещал подолгу сидеть за учебниками.

Кроме уроков, нашлось для нее и еще одно дело. Хотя, если подумать, его тоже можно было назвать уроками – Геля занялась дрессировкой кошки.

Началось все с того самого «запрыгивания по хлопку». Рассказ этот не давал Геле покоя, и, покончив с учебой, она разыскала Силы Зла, которые спали, зарывшись в бумаги на столе Василия Савельевича.

– Кис-кис! – заискивающе позвала девочка.

Кошка на этот раз не проигнорировала приглашение к беседе, чуть подняла голову и выжидательно уставилась на Гелю.

Она подошла ближе, похлопала себя по плечу и неуверенно позвала:

– Иди сюда, киса.

Силы Зла лениво поднялись, вылизали себе лапу, покосились на Гелю. Она позвала настойчивее:

– Силы Зла!

Кошка смерила ее презрительным взглядом и вроде бы совсем уже собралась отвернуться, но вдруг подобралась, напружинилась и прыгнула, легко преодолев расстояние в полтора метра и сильно оцарапав Геле плечо, – когти у кисы были как у орла. Хоть по деревьям лазай.

Геля даже не пискнула – она была в восторге!

С восседающими на плече Силами Зла крохотными шажками выбралась из кабинета и пошла в столовую – хвастаться Василию Савельевичу, который этим вечером остался дома, посиживал в своем любимом кресле да почитывал свои любимые медицинские журналы.

– Папа! Посмотри только! Она прыгнула! И с первого раза! Ну почти, – сообщила свистящим шепотом, чтобы не спугнуть зверька.

– Да что ты? – обрадовался доктор. – У тебя, несомненно, наследственный дар к дрессировке! Не-сом-нен-но!

Но Силы Зла, похоже, не разделяли мнения Василия Савельевича. Они без всякого уважения слезли с Гели (как с дерева), забрались на руки к доктору и требовательно ткнулись макушкой в его ладонь – давай, мол, погладь меня немедленно.

Геля хотела позвать кошку обратно, но Василий Савельевич покачал головой:

– Не сейчас. Если прискучишь ей – ничего у тебя не выйдет с дрессировкой. Кошки очень капризные и своевольные.

– А как надо правильно делать, папа?

О кошках Василий Савельевич знал ужасно много. Рассказал о Бастет – древнеегипетской богине радости, любви, женской красоты и домашнего очага, которую изображали в виде женщины с головой кошки. Поведал любопытную историю о дюжине кошек, отданных в качестве охотиков за крысами на одно торговое судно. После завершения плавания все они были возвращены домой, но каждый раз, когда корабль снова приходил в порт, кошки сбегались на пристань, чтобы приветствовать его. И всегда знали, в каком точно месте он причалит, хотя никто их, разумеется, не извещал. Еще рассказал, что кошки обладают врожденным чувством направления, и, если даже их увезти за многие версты от дома, они сумеют туда вернуться.

– Потому что кошки привязываются больше к дому, чем к человеку? – спросила Геля.

– Вздор, – ответил Василий Савельевич. – Кота моей маменьки однажды случайно оставили в городе – просто потеряли в суете дачного переезда. Так он через несколько дней нашел нас в Кунцеве. Облезлый, грязный, худой, лапы в кровь стерты, а ведь добрался. Так-то.

И доктор приступил к самому интересному – стал рассказывать, как, собственно, следует обучать кошек. По его словам выходило, что самое трудное – это терпение, которое должен проявить дрессировщик.

– Запомни, принуждать и наказывать ее нельзя категорически. Ка-те-го-ри-чес-ки! – говорил Василий Савельевич, наглаживая Силы Зла. – Обидится и даже то, что умеет, нипочем не станет делать. Если хочешь научить садиться по приказу, как собаку, жди, пока сама сядет, и тотчас же подавай команду – «сидеть» или другое слово, какое сочтешь нужным. Главное, чтобы кошка запомнила…

– А кошки много слов могут выучить?

– Много, – кивнул Василий Савельевич, – я, разумеется, не считал, но больше двух дюжин, это точно.

Потом объяснил, как научить Силы Зла давать лапку: сесть напротив кошки, протянуть к ней руку с раскрытой ладонью, а пальцами другой руки мелко постукивать по ладони. Кошка и цапнет лапкой – тут-то и надо сказать «волшебное слово», а после сразу кошку похвалить. Потому что кошки тщеславны и очень любят, когда их хвалят, а вот подачки, в отличие от собак, часто вовсе игнорируют.

Вооруженная бесценными знаниями, девочка с жаром приступила к обучению Сил Зла.

Сначала придумывала «волшебные слова». Давать кошке солдатские собачьи команды вроде – сидеть! лежать! дай лапу! – показалось обидным. Долго изобретала какие-то специальные ласковые, но вдруг осенило – по-французски! Надо разговаривать с кошкой на французском языке, так похожем на мурлыканье!

Сказано – сделано. После ста тысяч хитростей и повторений Силы Зла охотно подавали лапку по слову bonjour, а если скажешь danse – начинали кружиться, смешно задрав мордочку. Но больше всего они любили прыгать – с тумбы на тумбу (то есть с пуфика на пуфик), через барьер (то есть выставленную Гелину ногу), через кольцо (то есть через пяльца Аглаи Тихоновны, которые та пожертвовала в пользу кошачьего образования). Наверное, кому угодно такая внезапная и, честно сказать, глупая привязанность к обычной кошке показалась бы странной. Но дело в том, что у Гели никогда, никогда-никогда в жизни не было никаких домашних животных. Ни хомяков, ни черепах, ни даже рыбок. Они с Эраськой не особенно интересовались такими вещами, их даже раздражала бабушка, вечно сюсюкающая со своим пуделем, но теперь-то Геля врубилась! Врубилась, почему бабушка таскала с собой Джема через все возможные границы, добывая все невозможные справки и наотрез отказываясь расставаться с псом хоть на день. Это было как… Как подружиться с марсианином!

Некто, совершенно отличный от тебя и видом, и разумом, непонятный и таинственный; некто, не способный изъясняться ни на одном из человеческих языков, но не лишенный речи – своей собственной, непонятной, в свою очередь, тебе; некто, способный, как никто из хомосапиенсов, читать мысли и чувствовать настроение. Понимать. Некто, кого можно любить и кто будет любить тебя, несмотря на то, что вы – такие ужасно разные, чужие и у вас нет никакого повода быть вместе, и легче было бы найти друзей среди своих.

Каждый раз, когда Силы Зла прибегали на зов, или запрыгивали на шкаф, стоило их об этом попросить, или приходили к ней ночью, чтобы отгонять кошмары и убаюкивать, у Гели в сердце словно взрывалась звезда – понимает! Она меня понимает! Я могу с ней говорить, хоть и не знаю никаких кошачьих слов! А всякие штучки, которым научились Силы Зла, это было уже так, второстепенное, только подтверждение драгоценного понимания. Геля и сама усердно «дрессировалась» – училась понимать, а вернее, чувствовать, в каком настроении зверек: в хорошем или в дурном, хочется ли Силам Зла поиграть, или стоит оставить их в покое и дать выспаться.

Но теперь Силы Зла почти не отходили от Гели – пока девочка чахла над учебниками, укладывались ей на шею вроде воротника или сидели на плече (уже без всякой команды). Было ужасно жарко и неудобно, кроме того, ходила вся исцарапанная, но терпела – уж очень ей льстило внимание капризного зверька.