Читать книгу "Детская книга для девочек"

Глава 23

Сначала Геля подумала, что они бегут к Розенкранцу. Наверное, Григорий Вильгельмович и Щур сговорились устроить для нее какое-нибудь торжество в честь первого экзамена!

Но Щур уверенно миновал поворот в Петроверигский и потащил ее дальше. Свернул в Большой Ивановский и остановился у арки, ведущей во двор громадного серого дома.

Ее настоящего дома.

– Зачем мы здесь? – Голос Гели тревожно дрогнул.

– Так. Надобно гипотезу одну проверить. – Щур крепче сжал ее руку. – Ну, с богом.

Они прошли во двор.

Сперва Геле показалось, что она вернулась домой, а может быть, просто проснулась.

Двор был абсолютно таким, как она привыкла его видеть, – серые стены, водосточные трубы, трепещущие от весеннего ветра занавески в распахнутых окнах. Но сразу вслед за тем увидела, что двор тот да не тот. Двери в парадных сверкают медными ручками, серые стены еще не успели прокоптиться городским смогом и выглядят как новенькие.

«Да они и есть новенькие», – подумала Геля и опустила глаза. Зря она сюда пришла, ох, зря. И тут же изумленно ахнула и отступила на шаг – под ногами был не асфальт и не брусчатка, а сплошь стеклянные квадраты. Как во сне.

– Не видали еще? Красота! Это для того сделано, чтоб в подвалах светло было. Электричество, оно ж агромадные деньжищи стоит, а тут склады поперек всего дома. Вот купчишки и скумекали.

– Да, – кивнула Геля, осторожно, как по льду, ступая по толстенным плиткам. – Мне, кажется, папа рассказывал про это…

Внизу смутно проглядывали штабеля ящиков, бочек и каких-то тюков. Только одна плитка была почему-то матовая, непрозрачная, будто погасший экран. Все-таки поразительно, как мало тут все изменилось за сто лет! Разве что нет спутниковых тарелок, да с шестого этажа не завывает из магнитофона Боб Марли – No Woman, No Cry…

Окно на шестом распахнулось, и манерный механический голос пропел, ненатурально выговаривая слова:

 
…что мне делать с тобою, с собой, наконец,
как тебя позабыть, дорогая пропажа?
 

Вокруг ни души, только где-то неподалеку скребет метла.

Пахло чем-то смутно знакомым – как в цирке или… На ипподроме!

Папа (который Николас) говорил, что раньше вдоль стены Ивановского монастыря располагались конюшни.

– А пойдем, лошадок посмотрим? – попросила Геля.

– После. Ежели до того вам будет, – ухмыльнулся мальчишка и потащил ее к въезду в подвал (да-да, в подвал тут вел высокий, широченный въезд).

У решетки старательно махал метлой худощавый маленький татарин в дворницком фартуке и плоской шапочке.

– Будь здоров, Рашидка, – приветствовал его Щур.

– А, привел, – закивал дворник и подошел поближе.

Он был похож на собачку. По правде говоря, на паршивую маленькую дворняжку из тех, что, вечно щурясь, валяются на солнышке или, свернувшись, спят на крышках канализационных люков. Хлипкий, скуластый, бороденка клочьями, еще и щека расцарапана.

– Так чего, не убегла? – задал ему непонятный вопрос Щур.

– А я знай? – развел руками дворник. – Утром увидал. Все, как ты сказал, – маленький, черный, глаза зеленый. На шее сворка розовый. Я его хватал, он мне харю драл – злой, шайтан! – и в подвал утек. А подвалы тут беда какой!

– Ништо, не пузырься. Авось выманим из подвалов. Запустишь нас?

– А чего ж, – кивнул татарин и загремел ключами у пояса.

– Розовый сворка – это что? Что это значит? – Геля прижала ко лбу ладонь, от волнения у нее закружилась голова. Неужели? Неужели нашлась?!

– Бантик, шнурок… Вы сильно-то не надейтесь, – сурово сказал Щур, – вдруг не она?

– Не она… – выдохнула Геля, чуть не плача, – не она… У нее не было никакого бантика…

– Так кто кошку спер, тот и бантик прицепил. Точно говорю. Надо поглядеть. Проверить… гипотезу. – Мальчишка с удовольствием повторил новое слово.

Рашидка любезно предложил им керосиновую лампу в стальной оплетке – свет с улицы проникал в глубь подвала метров на десять, дальше было совсем темно.

Щур спустился первым, высоко держа фонарь над головой, Геля следовала за ним.

Подвал оказался не таким уж страшным и не таким уж темным – они быстро прошли широкую галерею – прятаться там все равно было негде – и свернули направо, к складу мануфактурных товаров.

Вход на склад преграждала еще одна решетка. Сверху, от стеклянного потолка, лился мерклый, рассеянный свет, громоздящиеся тюки и коробки казались призраками уснувших там и сям бегемотов.

– Эх, ключа от складов-то у Рашидки нету, – негромко сказал Щур, но голос его гулко разнесся под сводами галереи, – а ваша забава могла сюда схорониться.

Геля попыталась просунуть голову сквозь прутья решетки.

– Не пролезет. Больно умная, – с сожалением заметил парнишка.

В полумгле, среди ящиков, прошуршал кто-то юркий, проворный. Щур поднял лампу, но от нее было мало толку – дальние углы склада все равно терялись в сером сумраке.

– Я могла бы ее позвать… – Геля замолчала, не зная, как бы попросить Щура уйти, чтобы не обиделся.

Но мальчишка и сам все понял:

– Я наверху, с Рашидкой подожду. А сами-то как тут одна, барышня хорошая? Крыс не боитесь?

– Боюсь, – равнодушно ответила Геля, вглядываясь в складские закоулки. – Только сейчас это не имеет значения. Фонарь лучше забери, вдруг она света испугалась, вот и спряталась?

Щур шумно выдохнул, выражая то ли недовольство, то ли изумление, но послушался, и через минуту Геля осталась одна. Сумерки навалились на нее ватной тишиной, в которой тонул не только страх, но и надежда.

Девочка выждала еще немножко и позвала:

– Кис-кис-кис…

Никакого отклика – ни шороха, ни шевеления.

Опустилась на колени и просунула руку сквозь решетку.

– Силы Зла! Кис-кис-кис! Силы Зла!

– Ла-ла-ла! – насмешливо прошелестело эхо и угасло среди тюков и ящиков.

Никого здесь нет. Надо идти обратно, за Щуром. А потом – дальше в подвалы. Папа (который Николас) говорил, что тут целый подземный город. Геля жалко всхлипнула и привалилась к решетке. Миленькие, бедненькие Силы Зла, одни, в темноте, среди ужасных крыс!

Вдруг кончики пальцев щекотнуло легкое прикосновение. Крыса! Геля, отдернув руку, взвизгнула.

В ответ послышалось капризное, обиженное мяуканье – так кошки обращаются только к людям, когда хотят пристыдить их, и по гимназическому фартуку взобрался кто-то маленький, теплый и мягкий.

– Киса! Киса моя, мусечка, лапочка! – Не веря своему счастью, Геля гладила шелковистый затылок, остренькие ушки. – Миленькие мои, хорошенькие Силы Зла!

Кошка, не переставая возмущенно жаловаться, взобралась выше и крепко вцепилась передними лапами в плечо девочки, и Геля поспешила прочь из подвала.

Солнце выплеснулось ей в лицо потоком слепящего света, так что она задохнулась и зажмурилась.

– Нашла! Гляди, Рашидка, нашла-таки! – радостно зазвенел голос Щура.

– Да! – Геля счастливо рассмеялась, а кошка, наоборот, прижала уши и зашипела на мальчишку, оскалившись, как маленькая горгулья. – Только, пожалуйста, не кричи, ты ее пугаешь.

– Что ж за народ вы, барышни? – улыбнулся Щур. – Поглядите на нее – обратно слезы!

– Я от радости, от радости, – сквозь смех всхлипнула Геля. – Щур, миленький, хорошенький, спасибо! И вам спасибо, Рашид… извините, не знаю вашего отчества…

– Каримович. – Дворник приосанился, вытянув тощую шею.

– Благодарю вас, Рашид Каримович! – От полноты чувств она сделала парадный реверанс, которым принято было приветствовать только самое высокое гимназическое начальство, еще раз выдохнула «спасибо» и бегом припустила к дому.

Ранец тяжело бухал по спине, шляпка слетела и повисла на лентах, на руках тугим комочком свернулись Силы Зла – похоже, кошке не очень-то нравилась эта скачка, но Геля не могла идти спокойно, радость толкала ее вперед, несла как на крыльях.

Дома ее поджидали. Геля еще бежала по лестнице, а Аннушка уже распахнула дверь и, свесившись через перила, нетерпеливо спросила:

– Ну, что экзамен?

– Сдала, сдала! – воскликнула девочка. – Аннушка, Силы Зла нашлись!

– Мамоньки мои! Василь Савельич! Василь Савельич! – во всю глотку завопила Аннушка и бросилась обратно в дом.

– Что стряслось, Анна Ивановна? Что вы кричите, как больной слон? – послышался из столовой голос доктора.

– А вот что! – Запыхавшаяся Геля ввалилась в столовую. – Папочка, она нашлась!

– Силы Зла? Ты нашла Силы Зла? – Доктор содрал с носа пенсне, протер платком и взгромоздил обратно. – Ты не ошиблась, голубчик?

– Базиль, что ты говоришь? Ну как она могла ошибиться? – вступилась за дочь Аглая Тихоновна.

– Ай да Поля! Ай да молодец! Ведь никто не верил, а она все же нашла! – разливалась Аннушка.

– Мало ли в Москве черных кошек? Поля могла ошибиться! – упорствовал Василий Савельевич.

Девочка торжественно, как драгоценную вазу, передала доктору Силы Зла.

Но Силы Зла не были драгоценной вазой и от такой бесцеремонности разразились негодующим воплем.

– Точно она, – насмешливо заметила Аннушка, сложив руки на груди.

– Несомненно. Не-сом-нен-но! – отозвался доктор, стараясь удержать извивающуюся кошку. – Кто бы мог надеть на нее ошейник? Эта кошка никогда не отличалась, с позволения сказать, покладистым нравом…

– Да уж, от семи собак на распутье отгрызется, – проворчала Аннушка себе под нос.

Василий Савельевич ловко стащил с кошки ошейник и стал исследовать. Кошка обиженно сжалась у него в руках, бросая на всех присутствующих неодобрительные взгляды.

– Только посмотри, Аглаша! – воскликнул доктор через минуту. – Резиновый ошейник, без застежки, и надпись странная. Что бы это могло значить?

– Не вижу ничего особенного. Ты просто не бывал в зоологическом магазине Бланка, Базиль, – ответила Аглая Тихоновна и передала ошейник изнывающей от любопытства Аннушке. – Там продают и куда более странные вещи.

– Неужели? – удивился Василий Савельевич.

– Новомодный английский ошейник, и всего-то, – со знающим видом подтвердила Аннушка. – А резиновый – для гигиены. Уж вы, как доктор, должны бы понимать… Я такие сто раз видала. Не на кошках, понятно, на левретках…

– Дайте, дайте же и мне посмотреть, – не выдержала Геля и чуть не силой отняла ошейник у Аннушки.

И застыла.

Аннушка, без сомнений, врала – только чтобы уесть доктора. Ничего подобного она не могла видеть. Потому что это был никакой не ошейник. А браслет. Силиконовый браслет кислотного розового цвета, из тех, что продаются в лавочках для туристов. Вернее, будут продаваться лет сто спустя.

Браслет с надписью I love Moscow 2012.

Глава 24

К Розенкранцу Геля конечно же не пошла. Следующим был экзамен по алгебре, и девочка зубрила, не спуская с рук Силы Зла.

Кроме того, она собиралась лечь спать пораньше. Ей срочно надо было поговорить с Люсиндой Грэй. Только Фея могла объяснить, откуда взялся этот браслет.

Силы Зла мурлыкали без остановки, и с первой частью плана никаких проблем не возникло – Геля уснула даже раньше, чем собиралась.

Зато со второй…

В эту ночь Фея ей так и не приснилась. Не приснилась и на следующую, и через три ночи, и через неделю. Вероятно, снова подвел ее Slumbercraft, и в связи произошел сбой.

Хотя, возможно, волшебный аппарат Люсинды был ни при чем, а виновата как раз Геля. Вернее, не Геля, а экзамены. Ей приходилось столько всего учить, что даже ночью математические формулы и немецкие глаголы сильного спряжения настырно лезли ей в голову. «Если линия АВ равна линии DC, то линия EF…» – и так далее, и так далее, до тех пор, пока не наступит утро.

Где уж бедному сонолетику было пробиться через всю эту чушь? Но ведь и Геля не могла все бросить и выспаться! Тем более, что остался всего один экзамен.

И кто бы мог подумать, что человек способен всерьез ненавидеть каких-то там мертвых римских императоров? Однако после экзамена по истории именно это с Гелей произошло. Она всей душой возненавидела Нерона, Ульпия Траяна, Каракаллу, в общем, всю эту банду древних мертвецов. А также местного историка Ивана Демьяновича, хотя этот был жив и ни разу не император.

Ее папа (который Николас) тоже был историком, и вот он полагал, что тупая, бездумная зубрежка недопустима, что изучать историю следует вдумчиво, понимая причины и следствия событий, а вот Иван Демьянович по прозвищу Овсяный Кисель… Ах, да что там. Коротко говоря, он считал ровно наоборот.

И Геля, как и большинство девочек, провела бессонную ночь за этой самой зубрежкой. Теперь казалось, что ее мозги набиты кирпичной крошкой, глаза засыпаны песком, и впервые за все пребывание в 1914 году голова у нее действительно ужасно болела.

Однако и последний экзамен был сдан на отлично (будь проклята эта история во веки веков, вернется домой, попросит маму перевести ее в балетную школу), и Геля сонной мухой ползла по бульвару в сторону дома.

Под аркой ее поджидал Щур. Девочка слегка ожила – какая лапочка все же, ни одного экзамена не пропустил! Геля улыбнулась, нырнула в подворотню, и мальчишка галантно вручил ей букет (то есть, конечно, пучок) молодой морковки.

– Ой, это мне? Спасибо! – радостно пискнула Геля, но тут же, как следует разглядев Щура, пискнула уже от испуга.

Вся левая сторона лица у него была багрово-синей, ухо распухло, а на скуле подсыхали свежие ссадины.

– Умереть-уснуть! – ахнула Геля. – Ты что, снова подрался? С кем?!

– Не дрался я. Бабка гневается, – Щур отдернул голову, не давая к себе прикоснуться.

– Это она тебя?! Ужас какой, – вся сонливость слетела, и Геля, закипая бешенством, прошипела: – Вот я папе скажу! Нет, лучше я сама ее задушу! – Выдохнула и отчеканила: – Сама. Сейчас же. Пойдем.

– Пустое, – отрезал Щур, почти силой впихнув Геле в руки пучок (то есть букет). – И не ревите, Христом-богом прошу…

Геля закивала, потянула из пучка морковку, но тут же, не сдержавшись, тоненько заныла, с жалостью глядя в лицо мальчишке.

– Эх, ну, сам виноват, – скривился Щур, – зря такой приперся…

– Ты виноват? Ты?! – снова вспылила девочка. – Не ты, а эта ужасная, злая, нехорошая старуха!

– Да не по злобе она! Со страху. – Щур оперся спиной о шершавую стену, понурился. Так и говорил, глядя в землю. – Боится бабка, что я с господами спутаюсь и ее одну кину. Она старенькая, хворая – пропадет без меня. Вот и бесится – страшно ей. А я… Эх! – и не договорив, махнул рукой.

– Но как же быть? – Геля нервно стала грызть морковку, одну за другой.

– Не берите в голову. Мало меня били?

– О, думаю, более чем достаточно, – едко заметила Геля. – Пойдем, может, по дороге придумаем, как успокоить твою бабушку.

Щур не двинулся с места. Покраснел, еще ниже склонил голову и смущенно забормотал:

– Попросить хотел… Только вы уж не серчайте. Ни к чему нам покуда вместе светиться. Бабка прознает, а ей и без того довольно. К Вильгельмовичу приходите, там и свидимся. Лады? – он умоляюще посмотрел на Гелю.

– Это что же, – она едва сдерживала смех, – твоя бабушка считает, что я оказываю на тебя дурное влияние?

– Около того. – Щур, увидев, что барышня не сердится, и сам улыбнулся.

– Умереть-уснуть! – Геля все-таки расхохоталась. – Гангстеру из местного Гарлема запрещают дружить с пай-девочкой!

– Чего?

– Ничего, я пошутила. Завтра приду к Григорию Вильгельмовичу. А сегодня… Ты извини, меня родители ждут. И еще спать ужасно хочется.

– Ну, бывайте, барышня хорошая.

– До завтра, – кивнула Геля.

Щур сдвинул козырек на глаза и, небрежно насвистывая, зашагал прочь. Геля выждала некоторое время, чтобы он отошел подальше, и отправилась следом, раздумывая о том, как бы обуздать зловредную гарпию бабу Ясю. Наябедничать доктору? Нет, не пойдет. Очень уж он вспыльчивый. О! Надо поговорить с мамой, то есть с Аглаей Тихоновной, вот кто сможет…

Не додумав этой прекрасной мысли, врезалась лбом во что-то мягкое, упругое, шуршащее и, захлебнувшись удушающим ароматом лаванды, оглушительно чихнула.

– Ой! Какая я неловкая! – послышался тоненький голосок откуда-то сверху.

Геля отступила на шаг и увидела перед собой важную пожилую даму в черном. Пожалуй, это была первая дама, похожая на даму из тех, кого она здесь встречала. То есть именно такими Геля представляла себе дам, насмотревшись старинных картинок и книжных иллюстраций, – платье у нее было хоть и черное, но все в оборочках: подол пенился кружевами, рукава на плечах прихвачены атласными лентами, а понизу украшены фестонами, лиф и то весь в мелкую рюшечку. Седые волосы гладко зачесаны на две стороны и уложены под кружевной же чепец.

Лицо круглое, гладкое, и все в нем тоже миленько: губки – бантиком, щечки – с ямочками, бровки вежливо приподняты. Только взгляд чистых голубеньких глазок был чуть холодноват, но Геля уже знала по Василию Савельевичу, что так бывает просто от ума.

Дама выглядела величественной, как античная богиня Гера, жена Зевса (ну, если бы античные богини носили рюши, конечно).

Ни на какого зверя дама не была похожа. Она была похожа на горделивый траурный фрегат под черными парусами, бороздящий почему-то просторы Чистопрудного бульвара.

В руках у фрегата, то есть у дамы, был нарядный, но, к сожалению, слегка надорванный пакет, из которого на тротуар просыпалась целая куча мелких коробочек, мешочков и свертков. Вероятно, не что иное, как столкновение с Гелей послужило причиной этого бедствия, и виновница бросилась собирать коробочки и сгружать их обратно в пакет:

– Извините, пожалуйста! Я сейчас! Одну минуту!

– Благодарю вас, милое дитя, но ах, не вините себя, я такая неловкая! – произнесла дама поразительно тонким для такой представительной особы голосом. – Накупила в ювелирной лавке всяких милых пустяков в подарок племянникам, у бедных крошек экзамены, они так настрадались!

– Да уж! Могу вас заверить, сама только что сдала последний экзамен.

– Ах, какая прелесть, – залепетала дама и улыбнулась ей так сладко, что Геле захотелось глотнуть воды. – Надеюсь, сдали на отлично?

– На отлично, – гордо подтвердила гимназистка. – Еще раз прошу прощения.

– Ну что вы. Сердечно вас благодарю! – пискнула дама. – Вы учитесь в гимназии Ливановой?

– Да, – кивнула Геля. – А теперь, если позволите, мне пора.

– Ах, постойте, – дама схватила ее за руку, – скажите, как вас зовут. Мой покойный муж состоял в попечительском совете этой гимназии, и я хорошо знаю мадам Ливанову. Хочу лично сообщить ей о том, какие чудесные у нее ученицы!

– Не стоит. – Геля сделала книксен, собираясь уйти, но дама так и не отпустила ее руки.

– Позвольте хотя бы вас обнять, я такая чувствительная! – и, не дожидаясь разрешения, прижала девочку к своим благоухающим лавандой рюшам.

Геля снова захлебнулась приторным запахом, однако терпеть пришлось недолго, дама отпустила ее и, наконец, простилась.

Но не успела Геля сделать и нескольких шагов, как позади раздался тонкий, отчаянный крик:

– Мадемуазель! Мадемуазель, умоляю, стойте!

Девочка вздохнула поглубже, нацепила любезную улыбку и обернулась.

Дама, отдуваясь, нагнала ее, погрозила пальцем:

– Ах, вы, лукавая феечка! Ну, будет шутить. Верните, пожалуйста, булавку.

– Какую булавку? – озадаченно наморщила лоб Геля.

– Не морщите лоб, это неприлично, – строго сказала дама и снова расплылась в сладкой улыбке. – В той сафьяновой коробочке золотая булавка с бирюзой, подарок для моей милой крошки Аделаиды, любимой племянницы. Самая дорогая – целых пятьдесят рублей!

– Но у меня нет никакой булавки, – пожала плечами Геля, – должно быть, я проглядела ее. Давайте вернемся, поищем!

– Вы подобрали все коробки, я смотрела. – Глазки дамы сделались колючими, ледяными. – Сейчас же верните булавку, гадкая девчонка!

– Да нету у меня никаких булавок!

– Ах, вот как? Ну, пеняйте на себя!

Геля едва успела подумать, что даже приторно-вежливой дама ей нравилась гораздо больше, как рука в кружевной митенке крепко ухватила ее за шиворот, будто паршивого котенка, и куда-то поволокла.

– Отпустите! Да отпустите же! Куда вы меня тащите! – забилась девочка.

– А вот сейчас я отведу вас к начальнице гимназии! И вы горько пожалеете о своем омерзительном поступке, лицемерная маленькая воровка, – прошипела странная особа прямо ей в лицо.

– Вы с ума сошли! Пустите! – Геля вырывалась изо всех сил, но хватка у дамы была стальной.

Прохожие с интересом глазели, как солидная дама тащит за шкирку гимназистку.

Девочка перестала сопротивляться. Понукаемая сумасшедшей, механически переставляла ноги и вяло думала: «Этого не может быть. Бред какой-то. Нет, сон. Я сплю. Все из-за бессонной ночи. Я уснула в подворотне, нет, наверное, прямо на экзамене. И мне приснился кошмар. Надо попробовать ущипнуть себя за руку».

Тем временем дама уже доволокла ее до самой гимназии. Швейцар, видимо, от удивления замешкался с дверью.

– Хватит таращиться, болван! Открывай! – приказала дама. Ее тоненький, детский голосок прозвучал так повелительно, что швейцар мгновенно подтянулся и распахнул перед ними дверь.

Дама уверенно двинулась к лестнице, но тут в вестибюле возникла дежурная надзирательница:

– Мадам Павловская? Что вам угодно?

Геля мысленно застонала. На ее беду, нынче дежурила Клара Карловна.

– Мне необходимо поговорить с начальницей. Эта девочка – воровка, – заявила мерзкая жаба (Геля решила, что сейчас самое время перестать называть ее дамой).

Глаза Клары Карловны полыхнули радостью, по губам зазмеилась едва заметная злорадная улыбка:

– Воровка?! Какой позор! Я немедленно пошлю за Ольгой Афиногеновной!

Отправив швейцара за Ливановой, Клара Карловна поинтересовалась у гнусной каракатицы (ну надо же, а сперва Геля решила, что дама не похожа ни на одно животное), что произошло. Отвратительная бегемотиха (да!) пространно и громогласно поведала о похищении драгоценной булавки.

– Стыд! Позор! Бесчестье! – жмурясь от удовольствия, повторяла Клара Карловна. – Бедные родители!

– Я ничего не крала! – выкрикнула Геля так громко, что по залу прокатилось эхо.

– А вас, Рындина, никто не спрашивает, – отчеканила Клара Карловна.

– Что здесь происходит?

К ним подошла Ливанова. Геля никогда не боялась начальницу гимназии. Ольга Афиногеновна даже нравилась ей. Но сейчас девочке стало страшно.

– Рындина украла у милой Мелании Афанасьевны булавку. Только представьте себе, какой ужас! – злорадно доложила Клара Карловна.

– Вот как? – Директриса поправила очки и внимательно взглянула на Гелю. Сердце у той ушло в пятки. – Здравствуйте, Мелания Афанасьевна. Будьте добры, отпустите девочку.

– Но она воровка! – окрысилась Павловская. – Я требую ее обыскать! Сейчас же!

– Я не воровка! Не смейте! – завопила Геля.

– Рындина, ведите себя достойно, – негромко приказала Ольга Афиногеновна и обратилась к Мелании Афанасьевне: – Никого и ни при каких обстоятельствах не будут подвергать столь унизительной процедуре в стенах этого заведения. Отпустите девочку и…

– Но Мелания Афанасьевна права! Мерзавку нужно обыскать! – горячо поддержала Павловскую надзирательница.

– Благодарю вас, вы свободны, Клара Карловна. – Ливанова холодно взглянула на надзирательницу. – А вас, мадам, прошу подняться ко мне в кабинет.

Павловская еще пару секунд прожигала Ливанову взглядом, но, в конце концов, неохотно выпустила Гелин воротник и прошествовала вверх по лестнице.

В кабинете директриса предложила Павловской кресло, сама села за стол, терпеливо выслушала вопли о воровстве и чудовищном падении нравов среди гимназисток и негромко обратилась к Геле, застывшей у двери:

– Подойдите ко мне, Рындина.

Геля подошла к столу, стараясь сохранять спокойствие. Плакать и скандалить при Ливановой было стыдно.

– Будьте добры, покажите, что у вас в карманах.

Геля сгребла все, что было, выложила на стол и не поверила собственным глазам.

Среди увядших морковных хвостиков лежала небольшая сафьяновая коробочка.

– Вот она! Я же вам говорила! – Павловская, оттолкнув девочку, коршуном кинулась к столу и схватила футляр.