Читать книгу "Детская книга для девочек"

Глава 19

Связь через сны установилась и функционировала очень хорошо. Почти каждую ночь звучал «Августин», Геля рассказывала Фее о событиях минувшего дня, получала от нее инструкции и массу полезных сведений.

Хотя первый сеанс прошел несколько нервозно.

– Ангелина! Наконец-то! Ты меня слышишь?! Ты нашла Розенкранца?!! – проорала Фея, словно звонила из уличного таксофона.

– Да, – коротко ответила сразу на все вопросы Геля.

– Хорошо, – Люсинда заговорила спокойнее, – ты должна подружиться с химиком и получить беспрепятственный доступ в его лабораторию. А когда придет время, забрать оттуда Снадобье.

– Забрать? В смысле украсть? Я не воровка! – возмутилась секретный агент Фандорина.

– Речь вовсе не о воровстве. Защитное Снадобье – всего лишь побочный продукт исследований Розенкранца. Этот состав никак ему не пригодится, Григорий Вильгельмович даже знать не будет, что его открыл. В научной работе такое случается сплошь и рядом – иногда побочные, проходные открытия бывают важнее целевого. Задача, над которой бился Розенкранц, не имела решения, но должна была привести его к другому значительному открытию. Такие фокусы вполне отвечают характеру его учителя, Эрнеста Резерфорда. Он не раз ставил перед своими учениками недостижимые цели, объясняя это так: «Я знаю, что он работает над абсолютно безнадежной проблемой, зато эта проблема его собственная, и если работа у него не выйдет, то она его научит самостоятельно мыслить и приведет к другой проблеме, которая уже не будет безнадежной».

– Над какой же идеей работает Розенкранц?

– Не забивай себе этим голову, – отмахнулась Фея, – исследования Розенкранца слишком сложны. У меня нет времени читать тебе университетский курс химии, а без этого ты едва ли сможешь разобраться в вопросе. Поняла?

– Поняла, – вздохнула Геля.

В следующий раз Геля шла к флигелю ученого вовсе не так храбро, как в первый. Волновалась – а как ее встретит Розенкранц? А что она ему скажет? Как объяснит свой визит? Долго мялась у двери. Постучала, но никто не открыл. Тогда уж – будь что будет – вошла и поднялась в мансарду.

Григорий Вильгельмович, растрепанный, смешной, в брезентовом фартуке и черных нарукавниках, колдовал над какими-то пробирками. Заслышав шаги, поднял голову, близоруко прищурился:

– Милая моя феечка! Да вы ли это! А я, признаюсь, боялся, что вы мне приснились! – подбежал к Геле рысцой и ткнул в ее сторону локтем. – Простите, руки не подаю! Лабораторная привычка, знаете ли! Приходится работать с вредными веществами, знаете ли!

Гостья робко пожала предложенный локоть и потупилась. Она была смущена.

– Ах, как я рад! – дребезжал ученый. – Хотите чаю? Только вот, знаете, от меня прислуга вечно разбегается! Но не угодно ли пройти на кухню? У меня все попросту, знаете ли…

Геле было угодно, и они спустились в маленькую уютную кухню.

Григорий Вильгельмович тщательно ополоснул руки, развел примус, взгромоздил на него большой, видавший виды чайник и присел на краешек стула, умильно поглядывая на Гелю:

– Не могу похвастаться, что ловко справляюсь с хозяйством, знаете ли, но чай заваривать умею. В Манчестере снимал комнату у одной милой дамы, она меня и научила. А секрет всего лишь в том, что надо не жалеть заварки и вовремя доливать в чайник кипятку, никогда не оставляя его пустым!

Геля не нашлась, что ему ответить, и вежливо улыбнулась.

– Ну же, не смущайтесь! – подбодрил ее ученый. – Смущаться следует мне – я неумелый химик! Без вашей бесценной подсказки, знаете ли, я так и топтался бы на месте!

– О какой подсказке вы говорите? – деланно удивилась ведущая актриса лицейской студии. Надо отдать должное Люсинде – это она посоветовала Геле уверить Розенкранца в том, что ничего такого она ему не говорила. «Не будем красть у ученого веры в его гениальность и не будем делать его еще более сумасшедшим, чем он есть», – со свойственной ей резкостью сказала Фея Снов.

– Как это о какой? – совершенно искренне удивился Розенкранц. – Элементы разного атомного веса могут обладать идентичными химическими свойствами… Припоминаете?

– Да что вы, Григорий Вильгельмович, откуда же мне знать такие вещи? Я всего лишь в четвертом классе учусь, – скромно потупилась Геля.

– Да-да, конечно, что же это я… – смутился ученый.

Чайник на огне сердито подпрыгнул и запыхтел. Григорий Вильгельмович заварил чай, расставил на столе посуду в сложном геометрическом порядке. Повисло неловкое молчание. Геля мучительно соображала, что бы такое сказать, но Розенкранц вдруг, воинственно поправив очки на носу, произнес:

– Чудо – вот что произошло. Обыкновенное чудо. Приходилось ли вам слышать о том, что идея Периодической таблицы явилась Дмитрию Ивановичу Менделееву во сне?

Геля с энтузиазмом закивала.

– Открытие Периодического закона и создание таблицы элементов, знаете ли, колоссальное научное достижение, заложившее основу современной химии! – Григорий Вильгельмович вскочил и нервно закружил по кухне, сопровождая свои слова чрезвычайно оживленной жестикуляцией. – Однако именно чудо является самым тяжелым элементом в Периодической таблице! Даже крошечное количество его останавливает время, знаете ли! Сам Менделеев рассказывал, что увидел эту таблицу после того, как не спал несколько ночей подряд – работал, пробуя сформулировать результаты своей мыслительной конструкции, бесконечно тасуя карточки с названиями элементов, раскладывая их, как пасьянс. Но все было тщетно. Дойдя до крайней степени нервического истощения, Менделеев забылся тяжелым сном, и перед его взором выстроилась схема, где все элементы были расставлены как нужно!

– Настоящее чудо! – испуганно вставила Геля. Григорий Вильгельмович, как сказали бы в двадцать первом веке, выглядел несколько неадекватным.

– Нет! – прогремел ученый так, что Геля подпрыгнула на стуле. – Это еще не чудо! Представьте себе локомотив, который мчится на полном ходу! Остановить его возможно не сразу, еще некоторое время он будет двигаться по инерции. Так и утомленный ум даже во сне продолжает мучительно искать решение задачи. Это вполне объяснимо. Чудо, или, говоря рациональным языком, счастливая случайность, состоит в том, что Дмитрий Иванович, проснувшись, успел записать на клочке бумаги то открытие, которое подарила ему Фея Снов!

– Как, и ему тоже? – изумленно выдохнула Геля. Похоже, что все тайны Люсинды выеденного яйца не стоят. Каждый паршивый химик был в курсе ее шалостей.

– Не только ему! – воскликнул Розенкранц. – Например, Фридрих Кекуле увидел во сне змею, кусающую себя за хвост, после чего смог ясно представить и описать строение молекулы бензола!

Геля напряглась – еще и змея. Нет, они все сговорились, точно! Ей это надоело, и она спросила прямо:

– А ваше открытие – тоже подарок Феи Снов?

– Разумеется! – радостно подтвердил Григорий Вильгельмович. – О, сколько нам открытий чудных преподносит страна грез! Беда лишь в том, что в эту страну человек из реального мира может попасть только во сне. Но стоит переступить границу бодрствования, как он напрочь забывает все те удивительные вещи, которые видел и понял! Такова природа человеческой психики. Но ваше столь своевременное появление позволило мне ухватить удачу за хвост. Сон мой плавно перетек в явь, и загадка, над которой я бился так долго, была разрешена! Это истинное чудо, а вы, знаете ли, моя маленькая Фея Снов!

– Я? Фея Снов? – Геля прыснула, представив, как возмутилась бы Люсинда, если бы узнала, что посланница в прошлое узурпировала, пусть невольно, ее титул.

– Конечно! Кто же еще? Вы – мой счастливый талисман, и я верю, что вы принесете мне удачу, любезнейшая… эээ… мнэ… – Григорий Вильгельмович вдруг замялся, ужасно покраснел, поправил очки, отчего те еще больше перекосились, и, наконец, промямлил: – Вы должны простить мою проклятую рассеянность, любезнейшая… эээ… любезнейшая… мнэ…

Свежеиспеченная Фея Снов поняла его затруднение и подсказала:

– Меня зовут Поля.

– Поля? Полина?

– Аполлинария.

– Аполлинария… эээ…?

– …Васильевна.

– Ах, Аполлинария Васильевна! – Розенкранц с облегчением рассмеялся. – Дочь Васи Водкина? Я вас помню совсем еще крошкой!

«Вот ведь, врет и не краснеет», – подумала Геля, но на всякий случай кивнула.

– Я всегда был очень привязан к этому дому и ко всем его обитателям, – продолжил уверять ее Григорий Вильгельмович, – и к Петру Петровичу, и к Сереже, и к Мишеньке, и к Васе… Вот сейчас тут Верочка с мужем… Но моя проклятая рассеянность, знаете ли…

– Да-да, конечно, – охотно согласилась Геля, едва сдерживая смех. – Нас, Водкиных, слишком много. Я сама иногда запутываюсь и не могу припомнить всех тетушек, дядюшек и кузенов.

– Правда? – Розенкранц взглянул на нее с трогательной благодарностью. – Тогда я вам признаюсь, что тоже… запутываюсь. Иногда. Вы не сердитесь?

– Ну что вы.

– Это поистине благородно с вашей стороны, – дрогнувшим голосом произнес Розенкранц и тут же, смутившись, сменил тему. – Ах, какая неприятность! Мы заболтались, а наш чай совсем остыл. Ну, ничего, я тотчас заварю свежего!

– Нет, благодарю вас, Григорий Вильгельмович, мне пора идти. Но я обязательно загляну к вам завтра, если позволите.

– Не просто позволю, я настаиваю и буду с нетерпением ждать вас, любезнейшая Аполлинария Васильевна!

Вот так и повелось – Геля навещала Розенкранца почти каждый день.

И, хотя трудно было представить себе собеседников более неинтересных друг другу, чем «Аполлинария Васильевна» и Григорий Вильгельмович, их искренняя взаимная симпатия делала эти визиты пусть не занимательными, но вполне приятными.

Ночью, выслушав Гелин отчет, Фея подробнее рассказала о Розенкранце.

Григорий Вильгельмович родился в том самом флигеле, где сейчас располагалась его лаборатория, – его отец был доверенным приказчиком и близким другом Петра Водкина. Розенкранц-старший отдал единственного сына в коммерческую школу, надеясь, что мальчик продолжит семейное дело. Учился Григорий Вильгельмович (то есть тогда еще просто Гриша) прекрасно, особенно успевал по физике и математике и никакой чайной торговлей, конечно, заниматься не стал. Он мечтал об университете, но туда принимали только после гимназии, и Григорий Вильгельмович, поссорившись с отцом, поступил в Императорское Московское техническое училище. Деятельность инженера увлекала его, однако казалась недостаточной, и он уехал учиться за границу – сначала в Германию, где физическая химия стала его основным предметом, затем, получив ученую степень, в Швейцарию.

Учеба в техническом училище не была напрасной – Розенкранц приобрел навык в проектировании сложных приборов, оказавшийся весьма полезным при конструировании экспериментальных установок. Химик-экспериментатор с инженерными склонностями получил престижную стипендию для научно-исследовательской деятельности в лаборатории Резерфорда в Манчестерском университете – там-то Григорий Вильгельмович и приобщился к науке, где кончалась традиционная химия и начиналась нетрадиционная физика.

По словам Феи, Розенкранц отличался несносным характером, из-за чего и работал один. От него разбегались ассистенты и прислуга, и даже со своим товарищем по университету (каким-то венгром со странной фамилией, больше напоминавшей название японского автомобиля) Розенкранц умудрился разругаться, а ведь поначалу они вместе трудились над заданием Резерфорда – тем самым, безнадежным. Рассорившись со своим другом, он и вернулся домой, в Москву.

Геля считала Григория Вильгельмовича ужасно славным, пусть и немножко рассеянным. Ну ладно. Может быть, наоборот – ужасно рассеянным и немножко славным.

Хотя рассеянность его была странного свойства.

Увлекшись какой-либо идеей, он мог ни разу за день не поесть и даже забыть лечь спать, отчего часто путал дни недели и время суток, но при этом записи в своем лабораторном журнале делал с неизменной педантичностью. Как ему это удавалось – бог весть.

Неописуемый хаос, который Геля наблюдала в первый свой визит, был, скорее, следствием усталости и отчаяния, обычно же в маленьком флигеле царил идеальный и даже несколько нездоровый порядок. И стоило сдвинуть хоть на сантиметр аккуратно разложенные на столе карандаши (три – слева, два – справа) или переставить любимую голубую чашку Розенкранца – как Григорий Вильгельмович заходился в приступе крикливого бешенства.

Не зря Люсинда упоминала его скверный нрав – Розенкранц был вспыльчив, спору нет, и, что хуже, внезапно вспыльчив. Но Геля быстро вычислила причины его вспышек – их было немного, всего три. Григорий Вильгельмович гневался, если кто-то:

1) трогал его вещи;

2) отвлекал от работы;

3) научные споры неизменно лишали его душевного равновесия.

Казалось бы, последняя причина не стоит упоминания – ведь Розенкранцу, который целыми днями сидел один как сыч, спорить было не с кем (ну не с Гелей же, честное слово), но, как выяснилось, в реальном собеседнике он и не нуждался. В очередной раз продвинувшись в своих экспериментах, Розенкранц начинал метаться по лаборатории, бормоча формулы, потрясая кулаками и выкрикивая невнятные угрозы в адрес того самого венгра. В этом случае химик-инженер более всего походил на дикого индейца, исполняющего ритуальный танец, но Геля ничуть его не боялась, а находила забавным. Даже слегка запрезирала ту нервную прислугу и тех ассистентов, которые не смогли выучить элементарную инструкцию по правильному обращению с Розенкранцем, состоящую всего-то из трех жалких пунктов.

А вот она легко ладила с диковатым химиком – пока Розенкранц звенел своими склянками, тихо сидела в углу и зубрила уроки. Терпеливо выслушивала очаровательную околесицу, которую он временами нес, – по большей части о иохамстальской руде, хлориде свинца и Эрнесте Резерфорде. Временами Григорий Вильгельмович спохватывался и делал попытку развлечь гостью светской беседой – но в результате все сводилось к руде, свинцу и Резерфорду.

Хотя Розенкранц много путешествовал, он не видел ничего, кроме стен лабораторий. И вышло так, что именно Геля рассказывала ему о стриженых лужайках и унылых торфяных болотах Англии, озерах Швейцарии и древних замках Германии – то есть о местах, где она только мечтала побывать.

Коротко говоря, Геля вполне справилась со вторым заданием Люсинды Грэй – найти Розенкранца и подружиться с ним.

Глава 20

А в тот день она выбралась к химику довольно поздно – нежные весенние сумерки уже окутали город, и в прохладном вечернем воздухе стал заметнее легкий запах цветущей сирени.

Григорий Вильгельмович был в приподнятом расположении духа. Расхаживая по лаборатории, он жизнерадостно и на редкость фальшиво напевал:

 
Гаснут дальней Альпухары
Золотистые края,
На призывный звон гитары
Выйди, милая моя…
 

К счастью, завидев Гелю, он прекратил свое гадкое (пусть и трогательное) блеяние и воскликнул:

– Вот и вы, моя милая! Уж не чаял вас сегодня увидеть! Я собираюсь пообедать в трактире неподалеку, не составите ли мне компанию?

– Да что вы, Григорий Вильгельмович, гимназисткам нельзя ходить в трактиры.

– Вот как? Очень жаль… – упавшим голосом произнес Розенкранц. – Тогда я, знаете ли, могу отложить свой обед, и мы побеседуем.

– Давайте я вас провожу, мы прогуляемся и побеседуем, – предложила Геля.

– Чудесная мысль! – Розенкранц подхватил пиджак, висящий на спинке стула, и затопал вниз по лестнице, бормоча: – Пиджак – отлично… Шляпа… Зонтик… Где же зонтик?

– Зонтик вы еще третьего дня потеряли, – подсказала девочка.

– Да-да, благодарю вас… – Розенкранц нахлобучил широкополую шляпу-борсалино и придержал дверь, пропуская Гелю вперед. – Моя проклятая рассеянность… Что же я еще… Ах, вот что! – С этими словами он бросился обратно в дом.

– Какой все-таки смешной. – Геля улыбнулась и вздохнула.

Сумерки сгустились, лиловые, как сирень, и запах сирени в сумерках стал полнее и глубже. С крыльца флигеля открывался чудесный вид на реку и на город. Здорово было бы уметь летать, как во сне, – подумала Геля. – Тихо скользить над сонной Москвой, и дальше, над серебряным бором, над темными соснами, над речной гладью, посеребренной луной…

– Нашел! – На крыльцо, запыхавшись, вывалился Розенкранц. В правой руке его, торжествующе воздетой вверх, что-то тускло блеснуло. – Можем идти.

– Это пробирка? – по дороге спросила Геля. – Вы и обедать ходите со всякими химическими штуками?

– О, скорее, с химическими шутками. – Розенкранц самодовольно улыбнулся. – Я, знаете ли, неприхотлив. Неприхотлив и даже аскетичен во всем, что касается простых, самых необходимых вещей – еды, крова. В бытность свою студентом бедствовал, знаете ли. Привык обходиться малым… Но этот мошенник перешел все возможные границы бесстыдства, и он у меня попляшет! Я выведу его на чистую воду, если можно так выразиться! – Ученый выпятил челюсть, и его козлиная бороденка затрепетала на ветру.

– О каком мошеннике вы говорите?

– Да о трактирщике же! Я, знаете ли, охотно вкушаю простую пищу, но этот су…щий дьявол использует для приготовления своей снеди недоеденные остатки, порой довольно старые, судя по вкусу. То есть я так думаю. И для проверки своей гипотезы собираюсь оставить в тарелке немного супа, предварительно добавив туда этот препарат!

– Так что же это?

– Это химическое соединение содержит радионуклид…

– Простите, что содержит?

– Ах, нет, это вы меня простите, милая Аполлинария Васильевна… Снова я не принял во внимание вашу вполне объяснимую неосведомленность… Так вот, радионуклид. Излучатель электронов. Он всегда сообщает о своем присутствии чутким физическим приборам – у него словно есть фонарик, которым он может светить во тьме химических реакций. Когда будет подано блюдо, подобное тому, что было помечено, я возьму образец и с помощью простого электроскопа проверю свои опасения!

От догадки, внезапно посетившей ее, Геля похолодела. Где же он обедает, этот рассеянный, невозможный человек? Что же это за трактир, где посетителям подают помои? И она решила проверить свои опасения:

– А тот трактир… Он находится на Хитровской площади?

– Не могу с уверенностью сказать, знаете ли. Моя проклятая рассеянность… Вечно путаю названия улиц. Но – да, мне кажется, что на какой-то площади…

– Вы обедаете на Хитровке?! – Геля схватила ученого за руку. – Не ходите туда больше, это очень опасно!

– Не волнуйтесь так, Аполлинария Васильевна. – Розенкранц покровительственно похлопал ее по запястью. – Во времена моей беспросветно нищей юности мне доводилось закусывать в местах и похуже этого. И ничего, как видите, жив и здоров! Меня, знаете ли, хоть гвоздями корми…

– Ах, нет, я не об этом. – Геля вздрогнула, оглянулась. Они уже свернули в Подкопаевский, и ей почудилось, что в темноте за ними кто-то крадется. – Хитровка – очень опасное место, здесь живут одни бандиты! Они могут вас обидеть!

– Бандиты? Да что вы говорите? Мне так не показалось. Милейшие люди. За исключением гнусного трактирщика, разумеется. Но… – ученый остановился и решительно сунул пробирку в нагрудный карман, – с моей стороны было непростительным легкомыслием в столь поздний час приглашать вас на прогулку. Я должен немедленно отвести вас домой.

В этот момент луна – единственный источник света в переулке с редкими и по большей части перебитыми фонарями – скрылась за набежавшим облаком. В непроглядной тьме Геля с ужасом почувствовала, как чьи-то цепкие руки ухватили ее за локти. И только она собралась завизжать, как мерзкий голос просипел ей в ухо:

– Тихо, цыпа, ти-хо.

Девочка задохнулась от страха и вместо полноценного визга лишь жалко пискнула.

Две смутно различимые в сумерках фигуры выросли справа и слева от Розенкранца. Молодой голос гнусаво протянул:

– Дядя, тебе лопатник не жмет?

– Лопатник? – озадаченно переспросил ученый. – Ах, что же это я. Вы, вероятно, имеете в виду бумажник, – и полез рукой во внутренний карман пиджака.

Но один из бандитов зло прикрикнул:

– Ну! Не балуй – зашибу!

– Спокойно, – изменившимся властным голосом произнес Григорий Вильгельмович, медленно достал бумажник и протянул злодею. – Что еще? Вот часы. Не Буре, но чем богаты. Шляпу? – Он снял шляпу и вручил ее другому злодею.

Тот оглядел добычу и, видимо, остался доволен. Бросил свой картуз и пристроил на макушке борсалино.

Из-за Гелиной спины раздалось насмешливое сипение:

– Чтой-то ты такой послушный, бобер? Хоть бы слово какое поперек сказал, а то ведь скучно…

– Пиджак? Ботинки? – словно не слыша насмешки, продолжал Розенкранц. – Берите, что хотите, и убирайтесь.

– Не сепети, дядя. Че надо, мы сами с тебя сымем. А щас мне с шаболдой твоей побакланить охота, – прокаркал Гелин обидчик и вдруг, намотав на руку ее косу, сильно дернул на себя, обдав девочку горячим, зловонным, как у пса, дыханием.

Соломенная шляпка с голубой лентой слетела и покатилась по брусчатке.

Геля вскрикнула, и Розенкранц, разом утратив невозмутимость, присогнул ноги в коленях, пнул одного из злодеев по голени и тут же мощным ударом в челюсть свалил на землю. Второй подался вперед и словно сам напоролся горлом на ловко выставленный локоть ученого.

– Сию минуту отпустите девочку, грязный негодяй! – взревел Розенкранц, кидаясь на выручку к Геле. В лунном свете блеснули стекла очков и хищно оскаленные зубы интеллигентнейшего Григория Вильгельмовича.

В ту же минуту из темноты вынырнули еще трое. Ученый налетел на чей-то кулак, хакнул, согнулся, но не сдался. Боднул одного головой в живот. Другого лягнул каблуком, резко выбросив ногу назад, да так, что тот упал и, подвывая, пополз по мостовой.

Луна скрылась, и Геля не могла разглядеть происходящего, только слышала сопение, вскрики и страшные, глухие звуки ударов.

Когда тучи снова разошлись, девочка увидела, что к остервенело сражающемуся Розенкранцу со спины приближается тот самый, в шляпе.

– Осторожно! Сзади! – выкрикнула она, но было поздно.

Бандит набросился на Розенкранца и обхватил его, прижимая руки ученого к бокам. Еще один негодяй сильно ударил химика в живот – раз, другой, третий, – Геля только вскрикивала.

Григорий Вильгельмович медленно рухнул на колени, очередной громила ударил его по лицу, потом все четверо (один все ползал и повизгивал) сомкнулись над Розенкранцем и принялись деловито пинать упавшего ногами.

Эта будничная деловитость окончательно сломила Гелю. Ее охватил липкий, тошнотворный ужас, она забилась в руках злодея и пронзительно закричала:

– Не смейте! Перестаньте! Не трогайте его!

– Тпру, савраска, – хохотнул сиплый вонючка, снова дергая ее за косу. – А чтой-то ты разоряешься? Рази папаша-дохтур тебя не упреждал, что променады по Хитровке сильно непользительны для здоровья? А?

Снова на мгновенье выглянула луна. Бандиты все топтались около Розенкранца, словно исполняя какой-то идиотский танец, но Геле бросилась в глаза бессильно распластанная рука на мостовой. В белой, запятнанной кровью манжете искоркой сверкнула скромная ониксовая запонка.

Не помня себя, Геля извернулась и вгрызлась в другую, ненавистную, удерживающую ее руку.

– Ах ты, лахудра! – Сиплый с силой оттолкнул ее.

Она упала на четвереньки, но тут же вскочила и бросилась на помощь Розенкранцу.

– Штырь! Держи ее, паскуду! Уйдет! – скомандовал сиплый.

Один из бандитов оставил ученого и двинулся девочке наперерез. Геля воинственно завизжала и выставила вперед руки со скрюченными пальцами, готовая расцарапать физиономию мерзавцу, если он посмеет приблизиться.

Мерзавец и не посмел. Он вдруг охнул и закрыл лицо ладонями.

– Что, испугался?! – воодушевленная явным страхом противника, заорала Геля. – Я тебя придушу, понял? Просто придушу, гад паршивый, только тронь!

Паршивый гад медленно опустил руки, и Геля отшатнулась – лоб у него был разбит, по лицу густо стекала кровь.

В воздухе что-то свистнуло, и Штырь, закатив глаза, рухнул навзничь.

Снова раздался тот же загадочный свист. Следом еще и еще. Избивающие Розенкранца бандиты вдруг нелепо задергались, словно в их идиотском танцклассе поставили другую музыку.

Один со стоном повалился на землю, другой, охнув, схватился за бок.

– Что за дела, Маз? – злобно крикнул третий. – Какая-то мразота меня дождевиком поздравила!

Геля завертела головой, не понимая, что происходит, и в мимолетном свете луны увидела человека, небрежно прислонившегося к стене углового дома.

– А щас мы эти дела разъясним, – угрожающе просипел Маз и крикнул: – Ктой-то там такой борзый нарисовался? Обзовись!

– О! Так ты ж мой вопрос спросил, – ответил ленивый, с растяжечкой голос. – Чужую поляну чешете, бычье беспардонное. Знаете, что за такое от обчества бывает?

– А ты подойди, растолкуй.

– Ваня Полубес растолкует. И псы его, – с издевкой донеслось от угла, но тут же тон говорившего изменился, стал резким: – Э, баклан, грабли от беты прибери!

За плечом у Гели послышался звук удара, стон и грязная ругань. Обернувшись, девочка увидела совсем рядом одного из бандитов, скрючившегося от боли.

– Латаем, Маз! – проныл ушибленный. – У Полубеса, известно, чердак не на месте. На тряпки нас порвет, и вся недолга.

– Калитку прикрой! – зло пролаял Маз. – Где он, тот Полубес? Ты что ж, сявки какой-то испужался?

– Да блохач это, – проворчал другой бандит, – щас и псы набегут, и Полубес подтянется. Тикаем, я на такое не подписывался.

– Ша базлать! – рявкнул Маз и вдруг истерично заблажил, срывая и без того сиплый голос: – Я те жабры в хребет вобью, гниденыш! Шоха, Дроссель, берите его!

– Ну, гляди, – спокойно, даже с некоторым сочувствием протянул гниденыш. Двое злодеев устремились к нему, но его уже и след простыл.

В тот же миг луну затянуло тучами.

Кто-то из бандитов зашелся в крике, кто-то упал без всякой видимой причины, словно из темноты их атаковали призраки. Геля испуганно присела, накрыв голову руками, и поползла в сторону лежащего на мостовой Розенкранца.

– Григорий Вильгельмович, миленький, хорошенький, вы живы?

Ученый с трудом приподнялся на локте и вдруг навалился на девочку, прижав ее к груди:

– Прошу прощения за фамильярность, Аполлинария Васильевна, – прерывисто проговорил он, – но наших налетчиков, похоже, кто-то забрасывает камнями, и так вы будете в большей безопасности.

Геля счастливо вздохнула – он жив! – сунула голову под пиджак Розенкранца, еще и крепко зажмурилась, не в силах больше выносить весь этот ужас.

Через короткое время раздался крик:

– Маз, брыкай! Рвем когти! – и топот.

Геля рискнула выглянуть из своего сомнительного убежища, но Розенкранц придержал ее за плечо.

– Не подходите – убью, – глухо сказал он.

Геля все же высунула нос из-под пиджака и увидела темный силуэт, грозно возвышающийся над ними. Силуэт был какой-то странный, словно не вполне человеческий. «На нас напали инопланетяне. Или зомби», – устало подумала она и спряталась обратно.

– Ладно, фраер, твоя нынче масть, – донесся до нее ужасный сиплый голос и звук смачного плевка. – А ты, профура, вперед ходи да оглядывайся.

И – тишина.

– Ну все, все. Он ушел, – сказал ученый и мягко отстранил от себя девочку.

Облака разошлись, как занавес в театре, и луна беспрепятственно заливала серебристым, холодным светом пустынный пятачок на пересечении Подкопаевского и Хохловского, где прямо на мостовой сидели Геля и Розенкранц.

Внезапно девочка вскрикнула, заметив приближающуюся к ним из темноты фигуру.

– Барышня хорошая, не бойтесь. Это ж я – Щур.