Читать книгу "Детская книга для девочек"

– Эх! – азартно выкрикнул извозчик, хлопая себя по колену.

Мальчишка важно кивнул:

– Такой уж он, господин Рындин. Золотое сердце, святая доброта. Кажная хитровская собака ему за это уважение оказывает и сильно обожает. Никто до Аполлинарии Васильевны пальцем не коснется.

– Вона как! А собой он каков, доктор энтот? Богатырь? – с жадным интересом спросил извозчик.

– Не, собой не так чтоб видный, – ответил Щур с явным сожалением. – Ежели не знаючи глянуть, то чистый шпак – стекляшки-усишки-котелок. – И тут же строго добавил: – Но это видимость одна у него обнакновенная. А по сути – святой человек.

– В стекляшках да котелке? Дак я его сегодня возил! – обрадовался извозчик. – Святого человека! Говоришь, по кулачному делу он мастер?

– А то. Вот еще было…

Геля откашлялась и ядовито сказала:

– Прошу прощения, что прерываю столь увлекательную беседу. Но в коляске сидит раненый мальчик, которого хорошо бы отвезти домой. Вы, дяденька извозчик, согласны помочь?

Дядька сдвинул шляпу на нос, почесал затылок, махнул рукой:

– Что с вами делать? Поехали!

Сидели тесно, бедняжка Шкряба подвинулся, чтобы дать Геле место, и тут же сдавленно заскулил, задев Щура ушибленной рукой.

– Пустяки, ты на плечо мое обопрись, – сказала Геля. – Вот, у меня леденцы, хочешь?

Гадостным лакомством угостила не со зла, просто ничего другого не было. Но мальчик напихал конфет за щеку и зачавкал вроде бы даже с удовольствием.

Щур сидел, отвернувшись, спасибо и то не сказал. Подумаешь, очень надо, ха.

Геля тоже отвернулась – смотреть по сторонам куда интереснее.

Маросейка сплошь была забита магазинчиками, лавками и кофейнями. Вывесок разных – тьма. Тут тебе и «Элеонора» какая-то, и магазин хрустальной посуды Дютфуа, а в большом сером доме – книжная торговля И. Д. Сытина и К°. Геля усмехнулась, вспомнив вечную ругань на тему «Как реклама и вывески уродуют историческое лицо города».

Но главное-то чудо было впереди – за сквером с памятником героям Плевны возвышалась громадная белая стена.

Китайгородская! Ильинские ворота – настоящие, а не одно название, как в ее Москве, величественные, с шатровой башней. За ними виднелась большая церковь, тоже незнакомая, – надо будет обязательно сбегать, посмотреть.

Пока спускались по Лубянскому проезду, Геля изо всех сил старалась сидеть смирно, не подпрыгивать и не вертеться, чтобы не беспокоить Шкрябу, но волновалась ужасно. Только когда свернули к Солянке – выдохнула.

Вот он – home, sweet home[4]4
  Дом, милый дом (англ.).


[Закрыть]. На месте, миленький, хорошенький домик ее дорогой!

И все оглядывалась на знакомые стены, пока не свернули в Подколокольный.

Глава 10

Это уже Хитровка? Или еще не Хитровка?» – не могла понять Геля.

Подколокольный, если сравнивать с ее Москвой, выглядел так даже и получше – дома не стояли в зеленых сетчатых паранджах, а то, что немножко ободранные, – так кого этим удивишь?

На самой площади, правда, особенно около угловой двухэтажки, бомжей было как на Курском вокзале и пахло тоже не очень, но кто бы стал поднимать столько шума из-за поездки на Курский вокзал? Вот тебе и страшная Хитровка, нет, подумать только!

Лошадка остановилась у дома, похожего на кусок пожухшего, несвежего торта – узкий его конец выходил прямо на площадь.

Щур выкатился из коляски, протянул руку Шкрябе:

– Давайте его сюда, Аполлинария Васильевна, и ехайте себе.

– Даже не надейся, я с вами пойду, – твердо ответила Геля. Она была полна решимости вызнать, где живут мальчишки. Кроме того, следовало осмотреть Шкрябу, чтобы понять, насколько серьезно он пострадал. Ну ладно – настояла из чистого упрямства. А чего он раскомандовался, Щур этот?

Поддерживая мальчика с двух сторон, вошли в дом, с трудом поднялись по темной лестнице. Чтобы не упасть, Геле пришлось хвататься свободной рукой за волглую стену. Щур же ничего, шел уверенно. К счастью, никого не встретили – девочке подумалось, что и обитатели этого дома должны быть склизкими и страшными, как тараканы.

Свернули налево, обогнули какой-то выступ, и Щур с силой пнул отсыревшую дверь.

Оказались в большой комнате с закопченным потолком, похожей, скорее, на склад, чем на человеческое жилье. Большую часть помещения занимали какие-то, как показалось Геле, грубо сработанные стеллажи, занавешенные с одного бока пыльной рогожей. На стеллажах, насколько она могла разглядеть, лежало заскорузлыми кучами грязное тряпье. Окон в комнате не было, в свободном углу стоял голый сосновый стол, окруженный старыми стульями и криво сколоченными табуретами. На столе – бутылка с воткнутой в нее оплывшей свечкой – и больше никакого света, так что остальные углы терялись во мраке.

Усадили раненого на табурет. Геля, отдуваясь, стащила грязные перчатки – они ужасно запылились, кроме того, Шкряба хватался за них липкими от леденцов ручонками.

Огляделась и вздрогнула – из куч тряпья на широких полках полезли дети. Дети!

Все – мальчишки, и все маленькие, не старше девяти лет.

Сгрудились вокруг, один, тонкошеий, обритый наголо, развязно спросил:

– Энто что за кралю ты привел, Щур?

Щур молниеносно, как кошка лапой, съездил ему по затылку:

– Язык придержи. Аполлинария Васильевна – дочка доктора нашего.

– Рындина? С полицейской части? – спросил другой, крепкий и весь квадратненький, как сундучок.

– Его. Шкрябу лошадью зашибло на Покровке, да так, что идти не мог. А она, вишь, выручила. На коляске довезла.

Детишки, все как один, выжидательно уставились на Гелю, и девочка, слегка оторопевшая от всего увиденного, опомнилась. Так, что она собиралась делать? Ах, да. Докторская дочка. Должна осмотреть раненого.

Подошла к Шкрябе, ласково сказала:

– Надо снять пальтишко. Я тебе помогу.

Мальчик безропотно поднялся, и Геля стала расстегивать ему пуговицы – короткого пальто? пиджака? тужурки? – не разберешь, такой ветхой и поношенной была одежка.

– Барышня, шли бы вы уже. Восвояси, – кислым голосом произнес Щур. – Доставили мальца, и будет с вас. Дальше мы сами.

– Света мало. Есть у вас еще свечи? – не обращая внимания на его слова, спросила Геля.

– Не баре, чай, по сто свечек жечь.

– Тогда посветите мне кто-нибудь. Вот ты, – обратилась она к квадратненькому.

– Ишь, и точно – чисто Василь Савельич командует, – покрутил головой тот, но послушался – поднес свечку поближе.

Щур молча нырнул куда-то в темноту, а вернулся, как ни странно, еще с двумя свечами.

Зажег от первой, сразу стало светлее.

Геля завернула рукав рубахи неопределенного цвета и похолодела – предплечье распухло, и при малейшей попытке дотронуться Шкряба еле сдерживал крик.

– У него, похоже, закрытый перелом, – испуганно сказала она, – надо наложить шину.

– Баба Яся… – начал было Щур.

– Баба Яся твоя сама его к доктору отведет, если не дура. Народными средствами тут не поможешь, нужно зафиксировать сломанную кость в правильном положении, а то рука срастется криво или вовсе отвалится, – припугнула на всякий случай мальчишек.

Подействовало.

– Я не хочу без руки! – жалобно завопил Шкряба.

– Значит, так, мне нужны две ровные дощечки, горячая вода, чистых тряпок побольше и водка, – приказала Геля и сама себе понравилась – вот молодец, голос уверенный, никто не усомнится в ее знаниях и умениях.

На самом деле, как накладывать шину, она знала лишь теоретически (из интернета, откуда же еще) и ужасно боялась. Статью об оказании первой помощи Геля выучила наизусть на всякий случай, из-за своей стыдной трусости, а вот ведь пригодилось.

– Дак чего делать-то, Щур? – спросил тот, лысый, что обозвал Гелю «кралей».

Верзила насупился. Закусил губу.

– Делай, что велит, – буркнул наконец. – К Люсьенке сгоняй. Она баба добрая, и чайник кипятку даст, и тряпья. Да шкалик не забудь. И чтоб бегом мне!

Геля сидела, привалившись боком к столу, и повторяла про себя порядок действий при наложении шины. Но ждать и правда пришлось недолго.

Дверь стукнула.

– Споро обернулся, – похвалил Щур. – Принес?

– Обязательно принес! – Однако из полумрака вынырнул совсем не тот мальчик, что побежал за кипятком. Этот был маленький, щекастый и, наоборот, лохматый как зверушка.

– Аж два с полтиной набросали у Николы Большого Креста. Принимай, что ли, Щур, да не забудь бабе Ясе словечко за меня шепнуть.

– Молодец, Хива. Остальные тож давайте. – Щур подтянул один из табуретов поближе к столу, уселся. – Не ровен час, баба Яся возвернется, а у нас хабар несчитан. Будет нам на орехи.

Мальчишки стали подходить по очереди, выкладывать на стол деньги – большей частью медяки. Щур аккуратно все пересчитывал и ссыпал в старый кожаный кошель.

Мальчика, который принес меньше рубля, отругал, но обещал прикрыть в последний раз – добавил ему из «хабара» Хивы.

Когда тот взъерепенился, жестко сказал:

– Позабыл, как третьего дня с пустыми карманами вернулся? Ежели б я от других тебе не нащипал, отведал бы ты пряников березовых. Пондравилось бы?

Еще несколько раз девочка с надеждой оборачивалась на дверной стук, но приходили другие мальчики, а лысого все не было.

«…пострелята хитрованские попрошайничают – промысел у них такой», вспомнила Геля Аннушкин рассказ. Ага, вот она куда попала – в притон к попрошайкам. А этот дурак у них за старшего. Н-да, просто умереть-уснуть.

Вернулся лысый, приволок большой чайник с кипятком, две старые, но чистые нижние юбки (судя по размеру, эта Люсьенка была не только доброй, но и очень толстой) и дощечки, явно в прошлой жизни бывшие каким-то ящиком. Из кармана же извлек бутылку с мутной жидкостью.

Геля понюхала – до слез прошибло. Ладно, все равно.

Подошла к Шкрябе и взялась за дело. Было так страшно, что даже руки перестали дрожать. И очень хорошо – она спокойно, шаг за шагом, выполняла заученную инструкцию:

– облила предплечье мальчика вонючей водкой (было написано – наложить стерильную повязку, а где ее, стерильную, взять?);

– обернула несколько раз полосой ткани, оторванной от юбки, чтобы мягко было и дощечки не причиняли неудобства;

– расположила дощечки (как раз хватило на всю длину предплечья) с двух сторон и плотно обмотала еще одной полосой ткани так, чтобы держались крепко, не ерзали.

Шкряба все терпел, как настоящий герой, а вот у Гели от страха ныло под ложечкой – рука у мальчика ужасно посинела и распухла, а внутри временами как будто слышался противный скрип.

На все про все хватило одной юбки – еще и осталось, чтобы перевязь соорудить.

Промыла и обработала остатками водки страшные ссадины на щеке и на плече (рукав рубахи пришлось оборвать к чертовой матери – все равно весь был в жестких пятнах засохшей крови).

Разогнулась, утерла со лба липкий ледяной пот. Все.

От мысли, что сделала что-то неправильно и Шкрябе станет только хуже, сердце прыгало к горлу и мешало дышать. Подумала – плакать нельзя; надо сейчас же ехать к папе, но силы совсем кончились, пришлось сесть на табуретку (одну минуточку посижу и поеду).

Вдруг огоньки свечей тревожно заметались, по дощатым стенам поползли пугающие тени, а от двери пахнуло гниловатой, болотной сыростью. Послышались тяжелые шаги, сопровождаемые мелким, дробным постукиванием, будто барабашка пробежал, и в круг света из темноты надвинулась грузная фигура, замотанная в какую-то неописуемую рвань.

Жуткие седые космы выбивались из-под платка, повязанного по-цыгански, а огромные, круглые, выпученные глаза горели дьявольским огнем. В одной руке существо сжимало суковатую палку, а в другой – грязный узел.

По-звериному быстро вертя головой, жуткоглазое существо произнесло неожиданно тонким и (вполне ожиданно) мерзким голоском:

– Чую, чую, господским духом потягивает! Ктой-то тут? Кого привели, кандальники, собачьи дети?

– Это дочка доктора Рындина, бабуся, – отозвался Щур. – Шкрябу лошадью задавило, а она помогла его до шалмана доставить.

– Мальчика нужно немедленно показать врачу, – сиплым от страха голосом сказала Геля. – Я наложила шину, но это временная мера. Рука может неправильно срастись. Кроме того, если все-таки попала инфекция, он может серьезно заболеть. И даже умереть.

– Можно, я до Василь Савельича пойду? – захныкал Шкряба. – Или хоть до фельшерицы, в Орловскую?

– Не ори, вытри сопли. До свадьбы заживет. Ишь, чего захотел, дохтура ему! Тоже королевич выискался! – прикрикнула старуха. Повернулась к Геле и насмешливо проговорила: – Рука отсохнет – так больше подавать будут. А и помрет – невелика трата.

Постукивая клюкой, подошла ближе, так, что девочка смогла рассмотреть – старуха самая обыкновенная, просто высокая, толстая и ужасно грязная. Выпученные круглые глаза оказались всего лишь кожаными автомобильными очками-консервами с треснутым стеклом. Однако в сочетании с лохмотьями очки почему-то производили жуткое впечатление, тем более что за стеклами беловато поблескивало что-то влажное, страшное, никак не походившее на обычный человеческий взгляд. Слепая! Она просто слепая, бедняжка. Старуха тем временем придвинулась совсем близко и прошипела:

– Милая барышшшня! Ссссладенькая пармская фиялочка! А вот я тебя сейчас поцелую за доброту, за ласссску!

Геля, объятая ужасом и отвращением, отшатнулась, а старуха гнусно захихикала и заковыляла к столу. Поставила на него свой узел.

– Как там делишки наши скорбные, а, казначеюшка? – спросила, безошибочно поворачивая голову в сторону Щура. – Много нынче собрали?

– Шестнадцать рублей и сорок восемь копеек, – доложил он, – никто не лодырничал. Больше всех Хива принес – два рубля.

– Шешнадцать рубликов, – старуха поцокала языком, – совсем ожадился народ христианский, не жаль ему сироток. Два рубля – это ж курям на смех… Ладно, вечерять идите, сироты мои горькие, детишки бессчасные…

Мальчики в то же мгновение облепили стол, Щур развязал узел – там оказался котелок, из которого так несло помоями, что Гелю затошнило.

– Не желаете угоститься с нами, барышня моя золотенькая? – издевательски пропела старуха.

«Да она нарочно меня пугает, – догадалась девочка. – А вот фиг, не поддамся!»

Спокойно ответила:

– Нет, благодарю вас. Пожалуй, мне пора. До свидания, мальчики, – и, немножко гордясь собой, пошла к выходу.

Ее геройства перед лицом, вернее, ужасной мордой, этой старой ведьмы никто не оценил – мальчишки, стуча ложками, жадно пожирали неаппетитное варево из котелка.

Кроме того, явился еще один побирушка, наверное, самый маленький и жалкий из всех.

Слепо налетев на Гелю и обойдя ее, как неодушевленный предмет, он, ступая на цыпочках, крался к столу, не сводя глаз с бабки.

– А, Рябушок, дитятко мое драгоценное, – проскрипела старуха. – Припозднился, касатик. Небось, больше всех собрал? Ну, неси, неси, порадуй меня, старую, и другим пусть наука будет.

Мальчик замер, и Геля услышала, как у него от страха стучат зубы. Щур корчил какие-то рожи, манил его к себе, но парнишка, как загипнотизированный, двинулся прямо к старухе. Щур выскочил, но перехватить мальчика не успел – тот дрожащей рукой высыпал несколько медяков перед самым носом кошмарной бабки.

– Куда ж ты суешься, бекас? Уйди, – Щур с досадой оттолкнул дрожащего Рябушка и сгреб мелочь со стола. – Сам посчитаю. Двугривенный, да пятак, да еще… Ого, рупь с полтиной…

Старуха злобно стукнула клюкой по полу:

– Не брехать мне! – И тут же голос снова зазмеился, зазвучал с тихой, лживой, жутенькой ласковостью: – Все-оо слышу, все-оо, у меня-то уши вострее, чем у вас глаза! Сколько там, Щур? Копеек сорок хоть наберется?

– Сорок пять, – упавшим голосом ответил парнишка.

Рябушок сглотнул, зубы застучали еще громче.

– Упреждала я вас, сиротки мои горькие, упреждала, псы неблагодарные, – ежели кто лодырничать будет и меньше рубля принесет, так пусть лучше сам в Москве-речке утопится? Упреждала? – С этими словами старуха, с неожиданным для ее возраста и тучности проворством, подскочила к Рябушку и наотмашь ударила своей ужасной клюкой. Мальчонка упал, пробовал уползти, но удары сыпались на него один за другим.

– Да что вы все с ума посходили – драться? – выкрикнула Геля и, бросившись к старухе, вцепилась в ее клюку. – Вы же его убьете, мерзкое чудовище! Он же совсем еще маленький мальчик, а вы его палкой – да как не стыдно, в конце концов!

Бабка попыталась вырвать у Гели свое жуткое орудие, но та не отпускала. Тогда старуха, ни слова не говоря, поднесла руку к лицу и сдвинула на лоб очки.

На Гелю уставились два абсолютно белых, лишенных зрачков, кошмарных глаза, подсвеченных красноватыми отблесками свечей.

Тут нервы у девочки все-таки сдали, и она с воплем бросилась прочь.

Вслед ей неслось мерзкое, визгливое хихиканье старухи.

Геля выскочила за дверь, налетела на стену, кинулась к лестнице, выкатилась из склизкой, душной тьмы на улицу и застыла. Воздух показался немыслимо чистым и свежим. Небо, не видное в темноте и тумане, моросило мелким бисером апрельского полудождя-полуснега.

– Аполлинария Васильевна! Ну, слава тебе, господи! – обрадовался извозчик, когда она забралась в коляску. – Любушка, пошла, милая, н-но!

– Стой! Да погоди ты, шут тебя дери! – из нехорошего дома выскочил Щур и бросился наперерез Любушке.

– Что ж ты делаешь, паразит? – засердился извозчик, но мальчишка примирительно сказал:

– Не серчай, дядя, дело у меня до барышни.

– Дело у него… Хватит с нее уже твоих делов…

Щур подбежал к Геле, ухватился за коляску:

– Барышня хорошая, не держите зла на бабку. Не любит она чужих. Не сильно-то много доброго от людей видала. И возьмите для извозчика вашего, – стал совать девочке мятый рубль. – Малышня побирается, а мне подачки без надобности. Берите. Я бабе Ясе не все отдал.

– Ты что, дурак? Совсем дурак? Думаешь, я возьму твои деньги? – устало спросила Геля. – Этим своим, маленьким, лучше отдай. Чтобы не били их, – тут ей пришлось изо всех сил зажмуриться – уж очень не хотелось плакать при этом заносчивом типе, наверняка ведь на смех поднимет, но слезы все равно потекли из-под плотно сомкнутых ресниц.

– Апполинария Васильевна! Не ревите, не надо, – голос Щура звучал без насмешки, и Геля решилась открыть глаза.

– Вот и ладно. Дождик льет, да вы еще в три ручья – чистый потоп. До самых костей сыростью пробирает, – мальчишка нарочито передернул плечами. – Так уж помилосердствуйте, барышня хорошая. Вытрите слезки. А то помру от простуды в молодых годах.

Геля невольно фыркнула, и Щур ей улыбнулся.

Был он похож на волчонка – желтоглазый, лобастый, с крепкими белыми зубами, открытыми в бесшабашной улыбке. Никакой угрозы в его присутствии Геля не чувствовала. Ага, волки тоже похожи на симпатичных собачек. А на самом деле – ужасные хищники, и вообще.

– Ты вот что, – сказала она строго, – ты послушай. Хочешь или нет, а я папе все равно скажу про Шкрябу, так и знай.

– Не надо. Не говорите, – понурился Щур.

– Скажу! Как ты не понимаешь, ведь травма серьезная, не какой-нибудь ушиб!

– Не говорите, – повторил парнишка, не поднимая глаз. – Сам скажу. Ежели ваш папаша прознает, что вы на Хитровке ошивались, все ухи вам обдерет.

– Ухи? Мне?! Папа?!! Вот дурак…

Щур быстро глянул на нее и снова потупился.

– Ладно, скажи сам, так даже лучше, – великодушно разрешила Геля, но тут же забеспокоилась: – А это ваше чудовище вдруг тебе не позволит?

– От бабы Яси помехи не будет, она с нами не ночует. Уходит. Осторожная больно. Потому как настрадалась, – объяснил он и добавил, насмешливо прищурившись: – Мальцы шепчутся, мол, на метле улетает, к черту на куличи…

Геля проигнорировала насмешку:

– Смотри, не обмани. Я все равно завтра утром все у папы выспрошу, и если…

– Сказал же – сам, – резко оборвал ее Щур.

Глава 11

Через десять минут, много через пятнадцать Гелю доставили к ярко освещенному парадному дома на Покровском бульваре.

– Добрый вечер, – кивнула дворнику, но тот вместо ответа вылупился так, словно у нее рога выросли.

Оглядела себя – ну, конечно. Пальто грязное, еще и в темных пятнах крови – испачкалась, пока Шкрябу туда-сюда таскали.

Поднялась на третий этаж, толкнула дверь – ура, не заперто! Может быть, удастся проскользнуть незамеченной.

Ничего не вышло. Сперва в прихожей материализовались Силы Зла, окинули Гелю холодным взглядом. Потом и Аннушка:

– Слава богу, нашлась пропажа! Где ж вас… – и сразу, как разглядела пятна, бросилась к ней: – Поля, лапонька моя, что стряслось?

– Ничего, Аннушка, это не моя кровь. Одного мальчика сбила лошадь, и я отвезла его домой, – честно, хотя и лаконично, ответила девочка. Врать не было сил.

– Час от часу не легче! Пошла по шерсть, вернулась стриженной, – всплеснула руками Аннушка.

Помогла раздеться, запихнула в ванную, а потом уложила в постель.

– А где мама? – сонно спросила девочка. Очень хотелось, чтобы рядом посидела Аглая Тихоновна – сказала что-нибудь утешительное, и вообще.

– Так нет ее, ушла, – затараторила Аннушка, подтыкая Геле одеяло. – Доктор-лютеранец днем телефонировал – известил, что вы на прогулку отправились (да к слову, еще строго-настрого запретил вас дома держать), вот она и насмелилась отлучиться – дамы-то с попечительства Хитрова рынка уж совсем без нее извелись, весь телефон оборвали…

Геля собиралась спросить, что еще за попечительство такое, но не успела. Уснула.

Спала беспокойно.

Приснился усатый дядька с младенцем – те самые францы-фердинанды, портрет из журнала. Фотография была живой, как в Daily Prophet: младенец громко ревел, а дядька его тряс – типа укачивал. Внезапно налетел ветер, перевернул страницу, едва не вырвав журнал из Гелиных рук, и она увидела фотографию еще одного, незнакомого дядьки в белом мундире и орденах, но откуда-то знала, что он тоже франц-фердинанд, а точнее, Франц Фердинанд Карл Людвиг Йозеф фон Габсбург, эрцгерцог д`Эсте. Заголовок вопил крупными буквами: «Час назад в городе Сараево застрелен наследник австрийского престола! Над Европой нависла угроза войны!», и тут же послышались выстрелы, дядькин мундир стал красным, а из живой фотографии наружу – снова – хлынули крысы – сонмы, полчища крыс.

Геля завизжала – и проснулась. Долго сидела, вздрагивая от каждого шороха и гадая, не перебудила ли своим криком весь дом.

Но никто не прибежал – значит, крик тоже приснился. Была самая середина ночи – глухая, темная пора, и девочка подумала, что ни за что больше не уснет, – везде ей мерещился красноватый отблеск крысиных глаз и шорох гадких крысиных хвостов.

Но неожиданно пришла утешительная мысль – Силы Зла! В доме, где кошка, ни мышей, ни тем более крыс быть не может.

Оставаться в кровати было слишком страшно, и Геля, стараясь не шуметь, выбралась из комнаты, тайно надеясь найти Василия Савельевича спящим на диване в столовой. Нет, она конечно же не стала бы его будить, просто посидела немножко около, пока не отпустит страх. Но в столовой было пусто, только тикали часы, да, поскрипывая, вздыхала мебель. Из окон падали отблески уличных фонарей, и темнота от этого казалась глубже – словно под креслами притаились темные мрачные сны – и с крысами, и еще с чем похуже. Геля не решилась налить себе воды из графина, стоявшего на столике у окна, а поплелась на кухню.

Достала из ледника холодного молока и с ногами забралась на стул.

Про убийство эрцгерцога она вспомнила страшное – с этого началась Первая мировая война, и не в какой-то там Европе, а в России. Или Россия просто принимала участие в этой войне? Ах, без интернета не вспомнить. Но Геля точно помнила, что война началась в 1914 году! То есть в этом году, в каком она сейчас!

Девочка напрягла память, стараясь вспомнить все о начале двадцатого века, но, увы, новейшую историю в лицее еще не проходили, а сама она мало интересовалась этим временем, потому что это время для мальчишек. Всякий там прогресс, самолеты, сверхпроводимость, химическое оружие и – войны-войны-войны. Первая мировая. Потом – октябрьский переворот (так мама говорила, а папа – революция). Потом гражданская война. Да ужас, вообще.

Сначала Геля испугалась за себя – вдруг война начнется прямо завтра? Но Люсинда бы ее обязательно предупредила, значит, еще не скоро. Год ведь вон какой длинный!

Потом вдруг испугалась за других – Аглая Тихоновна, Аннушка, Василий Савельевич, как же они? Ведь живут и даже не знают, какие испытания их ждут совсем скоро! И что же с ними будет? Надо их предупредить!

Тут же застонала сквозь стиснутые зубы – никак этого не сделать. Пусть в новейшей истории она разбиралась не слишком, но античную-то знала! Была такая прорицательница, Кассандра, которая предсказала Троянскую войну, но ее никто не захотел слушать. Так это в Древней Греции, где к прорицателям относились всерьез, это была, можно сказать, престижная профессия. А здесь, в России двадцатого века, кто поверит девочке, у которой к тому же не все в порядке с головой?

Геля заметалась по кухне – что делать? Она, оказывается, успела полюбить всех в этом доме, а теперь вдруг их убьют, а она ничем не может помочь! Чуть не расплакалась, но плакать одной в темноте, как грустному привидению из английского замка, было невыносимо. Хотелось прижаться к кому-нибудь, кто пожалеет, или научит, что делать, или утешит.

Разбудить Аннушку? Геля боялась, расплакавшись, обо всем проговориться. Но оставаться одной не было сил, и девочка, измученная кошмарами и бесплодными муками совести, ни на что не рассчитывая, а только от одного отчаяния, отворила дверь черной лестницы, опустилась на порог и, глотая слезы, позвала:

– Кис-кис-кис… – твердо зная, что никто к ней не придет.

Но милосердная тьма сгустилась у ее ног, сверкнула изумрудными звездочками, потерлась теплым боком о колени.

Давясь слезами, Геля подхватила Силы Зла, даже не подумав, что кошка может ее исцарапать, а то и укусить, и потащила в свою комнату. Забравшись под одеяло, прижала кошку к себе крепко-крепко, но тут чудеса закончились – зверек вырвался из рук.

Геля снова всхлипнула. Но кошка никуда не ушла, а улеглась на Гелин бок, поверх одеяла, положила ей подбородок на плечо и замурлыкала. Никакие крысы, конечно, не осмелились бы явиться теперь даже в Гелины сны, и все страшные мысли тоже поблекли, отступили. И, убаюканная мурлыканьем сторожевой кошки, девочка уснула на этот раз крепким, спокойным сном.

Проснулась поздно – уже из столовой доносились резковатый голос Василия Савельевича и позвякивание чашек. Кошки и след простыл, а может, ее и вовсе не было – приснилась.

Геля спрыгнула с кровати, и тут вдруг безмятежное утро разбил Аннушкин вопль:

– Щур! Щур! Василь Савельич! Щур! Да чтоб тебя, зараза!

Пришел! Не обманул! – обрадовалась Геля. – Наверное, вчера все же не смог, а сегодня вырвался! И мимо дворника как-то проскользнул! Ах, какой молодец!

Схватила шаль, бросилась к Аннушке – объяснить, что кричать не надо, что у мальчика важное дело. Влетела на кухню первая, прежде Василия Савельевича, но в дверном проеме маячила только кухарка, больше никого.

Неужели сбежал?

Аннушка отступила на шаг, и Геля увидела у порога огромную мертвую крысу.

– Что это? – испуганно спросила она. – А где Щур?

– Так вот же, – раздраженно ответила Аннушка, указывая на отвратительную покойницу. – По-научному – крыса. А по-простому – щур, или пасюк.

– Щур! Ах, вот оно что… – пробормотала девочка. – То-то мне всю ночь крысы снились…

– Это кошка распроклятая так Василь Савельичу уважение оказывает. То мышей бывало надушит с дюжину и на пороге разложит. А то и пасюка – вот как нынче. – Аннушка вздохнула и неохотно добавила: – Большой талант у нее в этом смысле. Кошки-крысобои завсегда дорого ценились – опасное дело, не каждая из них решится. А эта, видите, хоть маленькая, а злобная и бесстрашная.

Красуясь перед публикой, кошка пару раз прошлась вдоль порога.

– Анна Ивановна, вам бы с таким голосом в опере выступать. Любого итальянца переорете, – благодушно проворчал Василий Савельевич, входя следом за Гелей. За воротом у него торчала салфетка, в руке – газета.

Подхватил Силы Зла свободной рукой под брюшко и растроганно заворковал:

– Ах ты моя храбрая девочка, Диана-охотница, – но кошка водой стекла у него из ладони, направилась к Геле и, требовательно мяукая, заплясала у ее ног.

– Чего ты хочешь? Ты проголодалась? Папа, чего она хочет, я не понимаю? – спросила Геля, опускаясь на корточки и проводя рукой по шелковистой спинке зверька.

– Вот чудеса! – воскликнула Аннушка. – Вы только взгляните, Поля-то наша какова! Силы Зла к себе приманила!

– И ничего она не силы зла, – сказала девочка, почесывая кошку за ушами, – она хорошая.

– А ведь не вам это гостинец, Василий Савельич, – медленно промолвила кухарка. – Это Поле паршивка пасюка притащила. Ну, барышня, принимайте подарочек…

– Я? Да вы что, я крыс боюсь, – возмутилась Геля, – тем более мертвых. – Но, подумав, добавила: – То есть всяких. Вообще всех крыс подряд. Я к ней ни за что не притронусь.

– Голубчик, – просительным тоном начал Василий Савельевич, – кошки, знаешь ли, ужасно обидчивы. И злопамятны к тому же…

– Вот я знаю, что делать. – Аннушка бесцеремонно вырвала из рук доктора газету и накрыла мертвого грызуна. – Через бумажку не так страшно. А после мы его в поганое ведро.

– Ага-а, тебе легко говорить, – жалким голосом протянула Геля. Все же подошла, скомкав газету, ухватила одной рукой тяжелое, холодное, страшное, а другой погладила кошку, просеменившую за ней, по загривку. – Все? – с надеждой посмотрела на Аннушку.

– Все, все, – успокоила ее та и подставила ведро, – бросайте сюда скорее.

Геля с радостью выбросила гадкий сверток и покосилась на Силы Зла – не обидится ли?

Но кошка уже исчезла, как и не было.

– Ну, голубчик, я тобой определенно горжусь! О-пре-де-лен-но! – Василий Савельевич смотрел на дочь с искренним восхищением, и Геля слегка покраснела от удовольствия. – Умывайся скорее и за стол! – Доктор, с сожалением взглянув на безнадежно испорченную газету, отправился обратно в столовую, крича на ходу: – Аглаша, ты представляешь, Силы Зла только что притащили Поле в подарок гигантскую крысу!

– Крысу? Как это мило, – доброжелательно отозвалась Аглая Тихоновна.