Читать книгу "Жизнь и творчество Михаила Булгакова. Полный лексикон"

Вполне возможно, что Булгаков связывал неудавшееся покушение на Красина сумасшедшей литературной дамы Марии Диксон-Евгеньевой, урожденной Горчаковской, со слухами о скандальной связи Красина с Миклашевской.

В образе пожилого развратника – любителя несовершеннолетних, восходящему к конкретному прототипу, Булгаков стремился продемонстрировать моральное разложение того, кто призван был работать на разложение «старой доброй Англии». Устами Филиппа Филипповича автор выражал удивление невероятному сластолюбию большевистских вождей. Любовные похождения многих из них, в частности, «всесоюзного старосты» М.И. Калинина (1875–1946) и секретаря ЦИК А.С. Енукидзе (1877–1937), не были тайной для московской интеллигенции в 20‐х гг.

В ранней редакции С. с. более крамольно читалось и заявление профессора Преображенского о том, что калоши из прихожей «исчезли в апреле 1917 г.», – намек на возвращение в Россию В.И. Ленина и его «Апрельские тезисы», как первопричину всех бед, случившихся в России. В следующей редакции апрель был заменен по цензурным соображениям на март 1917 г. и источником всех бедствий как бы стала Февральская революция, хотя к завоеваниям этой революции Булгаков, кажется, относился положительно: в пьесе «Сыновья муллы» она показана как благо. Вероятно, деятельность большевиков автор С. с. считал направленной на ликвидацию демократических завоеваний Февраля.

Знаменитый монолог Филиппа Филипповича о разрухе: «Это – мираж, дым, фикция!.. Что такое это ваша, «разруха»? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стекла, потушила все лампы? Да ее вовсе не существует! Что вы подразумеваете под этим словом? Это вот что: если я, вместо того чтобы оперировать, каждый вечер начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха. Если я, ходя в уборную, начну, извините меня за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной получится разруха. Следовательно, разруха сидит не в клозетах, а в головах», – имеет один вполне конкретный источник. В начале 20‐х гг. в московской Мастерской коммунистической драматургии была поставлена одноактная пьеса Валерия Иоильевича Язвицкого (1883–1957) «Кто виноват?» («Разруха»), где главным действующим лицом была древняя скрюченная старуха в лохмотьях по имени Разруха, мешающая жить семье пролетария. Советская пропаганда действительно делала из разрухи какую-то мифическую неуловимую злодейку, стремясь скрыть, что первопричина – в политике большевиков, в военном коммунизме, в том, что люди отвыкли честно и качественно работать и не имеют стимулов к труду. Единственным лекарством против разрухи Преображенский (и с ним Булгаков) признает обеспечение порядка, когда каждый может заниматься своим делом: «Городовой! Это и только это! И совершенно неважно – будет ли он с бляхой или же в красном кепи. Поставить городового рядом с каждым человеком и заставить этого городового умерить вокальные порывы наших граждан. Я вам скажу… что ничто не изменится к лучшему в нашем доме, да и во всяком другом доме, до тех пор, пока не усмирите этих певцов! Лишь только они прекратят свои концерты, положение само собой изменится к лучшему!» Любителей хорового пения в рабочее время Булгаков наказал в романе «Мастер и Маргарита», где служащих Зрелищной комиссии заставляет безостановочно петь бывший регент Коровьев-Фагот. Милиционер как символ порядка возникает в фельетоне «Столица в блокноте» (1922–1923). Миф же разрухи оказывается соотнесен с мифом С.В. Петлюры в «Белой гвардии», где бывшего бухгалтера Булгаков корит за то, что тот в конечном счете занялся не своим делом – стал «головным атаманом» эфемерного, по мнению писателя, Украинского государства. В романе монолог Алексея Турбина, где он призывает к борьбе с большевиками во имя восстановления порядка, соотносим с монологом Преображенского и вызывает сходную с ним реакцию. Брат Николка замечает, что «Алексей незаменимый на митинге человек, оратор». Шарик же думает о вошедшем в ораторский азарт Филиппе Филипповиче: «Он бы прямо на митингах мог деньги зарабатывать…»

Название «Собачье сердце» взято из трактирного куплета, помещенного в книге А.В. Лейферта «Балаганы» (1922): «…На второе пирог – / Начинка из лягушачьих ног, /С луком, перцем / Да с собачьим сердцем». Такое название может быть соотнесено с прошлой жизнью Клима Чугункина, зарабатывавшего на жизнь игрой на балалайке в трактирах (по иронии судьбы, этим же зарабатывал себе на жизнь в эмиграции брат автора С. с. И.А. Булгаков).

С. с. предполагалось инсценировать во МХАТе. 2 марта 1926 г. Булгаков заключил с театром соответствующий договор, который в связи с цензурным запретом С. с. был расторгнут 19 апреля 1927 г.

В С. с. есть конкретные приметы времени действия – с декабря 1924 г. по март 1925 г. В эпилоге повести говорится о мартовском тумане, от которого страдал головными болями вновь обретший свою собачью ипостась Шарик, а программа московских цирков, которую изучает Преображенский на предмет наличия в них противопоказанных Шарику номеров с котами («У Соломоновского… четыре каких-то… юссемс и человек мертвой точки… У Никитина… слоны и предел человеческой ловкости») точно соответствует реальным обстоятельствам начала 1925 г. Именно тогда в 1‐м Госцирке на Цветном бульваре, 13 (б. А. Саламонского), и 2‐м Госцирке на Б. Садовой, 18 (б. А. Никитина), гастролировали воздушные гимнасты «Четыре Юссемс» и эквилибрист Этон, номер которого назывался «Человек на мертвой точке». Отметим, что точная временная приуроченность характерна не только для С. с., но и для других булгаковских произведений – повести «Роковые яйца», пьесы «Блаженство», романа «Мастер и Маргарита».

По некоторым данным, еще при жизни Булгакова С. с. распространялось в самиздате. Анонимная корреспондентка в письме 9 марта 1936 г., когда после публикации критической статьи в «Правде» стало неизбежным снятие со сцены «Кабалы святош», ободряя Булгакова, сообщала ему, что многое, «что пишется Вами, а м. б. и приписывается, переписывается и передается, так, например вариант окончания повести «Роковые яйца» и повесть «Собачье сердце». Также и известный литературовед Разумник Васильевич Иванов-Разумник (Иванов) (1878–1946) в книге мемуарных очерков «Писательские судьбы» (1951) отмечал: «Спохватившись слишком поздно, цензура решила впредь не пропускать ни единой печатной строчки этого «неуместного сатирика» (так выразился о М. Булгакове некий тип, на цензурной заставе команду имеющий). С тех пор рассказы и повести его запрещались (читал я в рукописи очень остроумную его повесть «Шарик»)…» Здесь под «Шариком» явно имеется в виду С. с.

Есть в «Собачьем сердце» и скрытый антисемитский подтекст. В книге М.К. Дитерихса «Убийство царской семьи и членов дома Романовых на Урале» (1922) есть такая характеристика председателя Уральского Совета Александра Григорьевича Белобородова (в 1938 г. его благополучно расстреляли как видного троцкиста): «Производил он впечатление человека необразованного, даже малограмотного, но был самолюбив и очень большого о себе мнения. Жестокий, крикливый, он выдвинулся в определенной среде рабочих еще при керенщине, в период пресловутой работы политических партий по «углублению революции». Среди слепой массы рабочих он пользовался большой популярностью, и ловкие, хитрые и умные Голощекин, Сафаров и Войков (всех трех Дитерихс считал евреями, хотя споры об этническом происхождении Сафарова и Войкова продолжаются по сей день. – Б. С.) умело пользовались этой его популярностью, льстя его грубому самолюбию и выдвигая его постоянно и всюду вперед. Он был типичный большевик из среды русского пролетариата, не столько по идее, сколько по форме проявления большевизма в грубых, зверских насилиях, не понимавшей пределы натуры, некультурного и недуховного существа».

Точно таким же существом является Шариков, а направляет его председатель домкома – еврей Швондер. Кстати, его фамилия, возможно, сконструирована по аналогии с фамилией Шиндер. Ее носил упоминаемый Дитерихсом командир особого отряда, сопровождавшего Романовых из Тобольска в Екатеринбург.

Советская пропаганда действительно делала из разрухи какую-то мифическую неуловимую злодейку, стремясь скрыть, что первопричина – в политике большевиков, в военном коммунизме, в том, что люди отвыкли честно и качественно работать и не имеют стимулов к труду. Единственным лекарством против разрухи Преображенский (и с ним Булгаков) признает обеспечение порядка, когда каждый может заниматься своим делом: «Городовой! Это и только это! И совершенно неважно – будет ли он с бляхой или же в красном кепи. Поставить городового рядом с каждым человеком и заставить этого городового умерить вокальные порывы наших граждан. Я вам скажу… что ничто не изменится к лучшему в нашем доме, да и во всяком другом доме, до тех пор, пока не усмирите этих певцов! Лишь только они прекратят свои концерты, положение само собой изменится к лучшему!» Любителей хорового пения в рабочее время Булгаков наказал в романе «Мастер и Маргарита», где служащих Зрелищной комиссии заставляет безостановочно петь бывший регент Коровьев-Фагот.

Осуждение домкома, вместо своих прямых обязанностей занимающегося хоровым пением, возможно, имеет своим источником не только опыт жизни Булгакова в «нехорошей квартире», но и книгу Дитерихса «Убийство царской семьи». Там упоминается, что «когда вечером Авдеев (комендант Ипатьевского дома. – Б. С.) уходил, Мошкин (его помощник. – Б. С.) собирал в комендантскую комнату своих приятелей из охраны, в том числе и Медведева, и тут у них начиналась попойка, пьяный галдеж и пьяные песни, продолжавшиеся до глубокой ночи. Орали обыкновенно на все голоса модные революционные песни: «Вы жертвою пали в борьбе роковой» или «Отречемся от старого мира, отрясем его прах с наших ног» и т. п.». Таким образом, гонители Преображенского уподоблялись цареубийцам.

Одним из прототипов профессора Преображенского послужил хирург Сергей (Самуил) Абрамович Воронов (1866–1951), русский еврей, эмигрировавший во Францию и ставший там известным хирургом. Он разработал методику прививания ткани яичек обезьян человеческим яичкам. Преображенский же пересаживает пожилой даме яичники обезьяны. Первую официальную пересадку «желёз обезьяны» человеку Воронов провёл 12 июня 1920 г. В 1920‐х гг. его операции по омоложению были популярны, и к нему выстраивались очереди пациентов. О методике Воронова было известно в России. В частности, «Рабочая газета» 29 декабря 1923 г. писала в заметке под заголовком «Омоложение». Открытие Воронова и Штейнаха», что австрийский профессор Штейнах и русский доктор Воронов создали теорию омоложения, открыв, что старение организма связано с ослаблением деятельности желез внутренней секреции. Они пришли к выводу, что старение можно замедлить или устранить вовсе, если восстановить работу желез внутренней секреции либо посредством перевязки семенных канальцев, либо путем пересадки свежих желез от одного животного к другому. Опыты принесли блестящие результаты, в частности, старый дряхлый жеребец, который почти не вставал на ноги, после операции по омоложению стал пригоден для верховой езды и может скакать галопом. В заметке говорилось:

«Продолжателями дела Штейнаха и Воронова являются профессор Воскресенский и доктор Успенский, имеющие в Твери специальные учреждения.

Они производят свои работы и над людьми. Ими за полтора года омоложено: 10 рабочих, 5 врачей, 2 священника, 1 торговец и больше 15 советских служащих.

Большинство лиц, подвергнувшихся операции, чувствуют себя вполне хорошо, бодры и работоспособны. У некоторых из них исчезли морщины, начали расти волосы на месте прежней лысины и т. д.».

По мнению московского врача анестезиолога-реаниматолога Фёдора Семёнова, одним из основных прототипов Филиппа Филипповича Преображенского послужил его прадед Владимир Николаевич Розанов (1872–1934), известный хирург. В 1922 г. он оперировал В.И. Ленина и извлек пулю, оставшуюся в его теле после покушения 30 августа 1918 г. С 1929 г. Розанов заведовал хирургическим отделением Кремлёвской больницы, а с 1931 г. – кафедрой хирургии в центральном институте усовершенствования врачей. В 1932 г. ему было присвоено звание Героя Труда. По утверждению Ф. Семенова, «Прадед не только оперировал Ленина, Сталина и многих других известных и простых людей, он ещё занимался в то время пересадкой желёз внутренней секреции. Даже написал в учебник по эндокринологии главу «Трансплантация эндокринных желёз», в которой описывал и свой личный опыт в таких пересадках. Как и Преображенский, он принимал пациентов на дому и в клинике. Его квартира в доме при Боткинской больнице занимала весь второй этаж. У него тоже был телефон (большая редкость тогда), по которому он мог звонить прямо Сталину. Помните, как Преображенский звонит таинственному Петру Александровичу, чтобы тот навсегда избавил его от домогательств Швондера и компании? Подразумевается, что это звонок Сталину. Так вот, из всех прототипов тогда так мог позвонить только профессор Розанов. И Булгаков об этом знал, они были знакомы с начала 1920‐х, писатель бывал дома у прадеда. Булгаков был в курсе того, что В. Розанов делал пересадки эндокринных желёз, это не было секретом. Есть история про дворника Боткинской больницы, которому прадед пересадил щитовидную железу козы. Об этом в клинике и в округе знали все, а дворника в шутку звали «козлиным мужиком». Такие операции описаны прадедом в учебнике по эндокринологии. Сначала он пересаживал железы козы, а потом и обезьян. Вот описание одного такого случая: «Два с половиной года тому назад больному, страдающему спонтанной гангреной всех четырёх конечностей, была пересажена щитовидная железа от козы, больной здоров и даже, несмотря на запрещение, продолжает курить и пить водку». Мне кажется, что это именно про «козлиного мужика», и Булгаков, конечно, эту историю тоже знал. Ведь в поведении дворника угадывается Шариков, который быстро усвоил после операции все вредные привычки».

В 1922 г. Розанов оперировал Сталина с запущенным аппендицитом, перешедшим в перитонит. Владимир Николаевич вспоминал: «Операция тов. Сталину была очень тяжёлая: помимо удаления аппендикса пришлось сделать широкую резекцию (удаление) слепой кишки и за исход ручаться было трудно». Источники, не связанные с семьей В.Н. Розанова, ничего не говорят о его знакомстве с Булгаковым. А вот с его трудами по пересадки эндокринных желёз Булгаков в принципе мог быть знаком.

В С. с. присутствуют и инфернальные мотивы. У омолодившегося «фрукта с зелеными волосами» «на борту великолепнейшего пиджака, как глаз, торчал драгоценный камень». У Воланда в «Мастере и Маргарите» на золотом портсигаре «сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник», кроме того, у него «золотые часы с алмазным треугольником на крышке». Во время беседы с Берлиозом и Бездомным на Патриарших у Воланда «правый глаз черный, левый почему-то зеленый». Перед Великим балом у сатаны два глаза Воланда «уперлись Маргарите в лицо. Правый с золотою искрой на дне, сверлящий любого до дна души, и левый – пустой и черный, вроде как узкое игольное ухо, как выход в бездонный колодец всякой тьмы и теней». Зеленые волосы «фрукта» трансформировались в зеленый глаз сатаны, с золотою искрой, в которую превратился похожий на глаз драгоценный камень на борту пиджака омолодившегося персонажа. По всей вероятности, здесь мы имеем дело с тем, что Булгаков не успел отредактировать свой «закатный» роман. В сцене на Патриарших у сатаны черным является правый глаз, а в сцене перед Великим балом у сатаны – уже левый. Конечно, Булгаков мог дать понять читателям, что у Воланда глаза меняют цвет, но это маловероятно.

Одет «фрукт» в полосатые брюки, подобно тому, как Азазелло в «Мастере и Маргарите» предстает «в полосатом добротном костюме». А под полосатыми брюками «оказались не виданные никогда кальсоны. Они были кремового цвета, с вышитыми на них шелковыми черными кошками и пахли духами». Эти кальсоны заставляют вспомнить о черной кошке как символе нечистой силы и черного кота-оборотня Бегемота в «Мастере» и Маргарите».

«Фрукт» также сравнивается с гетевским Фаустом: Филипп Филиппович, рассматривающий гипофиз Шарика, в свете зеленой лампы предстает перед нами «зеленоокрашенный, как седой Фауст».

Когда Преображенский и Шарик входят в профессорскую квартиру, их встречает горничная Зина – «молодая красивая женщина в белом фартучке и кружевной наколочке». В «Мастере и Маргарите», когда буфетчик Варьете Соков приходит в Нехорошую квартиру, занимаемому профессором черной магии иностранцем Воландом, его встречает горничная иностранца – ведьма Гелла, одетая точно так же, как Зина в С. с.: «девица, на которой ничего не было, кроме кокетливого кружевного фартучка и белой наколки на голове». Разница только в том, что на Зине, невинной и очень скромной девушке, которую безуспешно пытается изнасиловать Шариков, кроме фартучка и наколки, есть также платье и другие предметы дамского туалета, тогда как на бесстыжей Гелле больше ничего нет. Гелла – это как бы Зина, превратившаяся в ведьму.

«Фрукт» обращается к Преображенскому: «Вы маг и чародей, профессор», после чего Шарик мысленно поминает Бога и про себя называет пациента «фруктом»: «Господи Исусе, – подумал пес, – вот так фрукт!» «Фрукт» уподобляется Фаусту, которому возвращена молодость. Но профессор Преображенский, в отличие от Мефистофеля, не требует за омоложение его душу.

Следующий диалог между профессором Преображенским и зеленоволосым «фруктом» позволяет предположить, прототипом какого известного литературного героя мог послужить этот персонаж булгаковской повести:

«– А почему вы позеленели?

Лицо пришельца затуманилось.

– Проклятая «Жиркость»! Вы не можете себе представить, профессор, что эти бездельники подсунули мне вместо краски. Вы только поглядите, – бормотал субъект, ища глазами зеркало. – Ведь это же ужасно! Им морду нужно бить, – свирепея, добавил он. – Что же мне теперь делать, профессор? – спросил он плаксиво.

– Хм… Обрейтесь наголо.

– Профессор! – жалобно восклицал посетитель. – Да ведь они же опять седые вырастут! Кроме того, мне на службу носа нельзя будет показать, я и так уже третий день не езжу. Приходит машина, я ее отпускаю».

Омолодившийся «фрукт» из С. с. послужил прототипом Ипполита Матвеевича (Кисы) Воробьянинова – главного героя романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Двенадцать стульев» (1927). Старик Воробьянинов столь же похотлив и пытается соблазнять молодых девушек, как и персонаж «Собачьего сердца», и вполне возможно, что свою кошачью кличку «Киса» Ипполит Матвеевич получил в честь шелковых черных кошек, вышитых на необыкновенных кальсонах «фрукта». Также история с неудачной покраской волос Воробьяниновым и необходимостью после этого побрить голову наголо, несомненно, заимствована из булгаковской повести. Как у «фрукта», «радикальный черный цвет» у Воробьянинова после мытья превратился в зеленый, так что Ипполиту Матвеевичу пришлось срочно превратиться в лысого. Однако Ильф и Петров учли цензурные страдания «Собачьего сердца» и сделали соответствующие поправки. Продукция государственного треста «Жиркость» превратилась в продукцию каких-то подпольных дельцов, маскирующих ее под контрабанду. Раз за булгаковским «фруктом» ежедневно приезжает машина, чтобы отвезти его на службу, значит, он является высокопоставленным партийным или советским чиновником. Воробьянинов же является бывшим предводителем дворянства, а после революции – всего лишь скромным регистратором провинциального ЗАГСа. Волосы же он красит не для омоложения, а для конспирации. Упоминание посещения «фруктом» Парижа в 1899 г. может говорить как о том, что этот пациент Филиппа Филипповича является высокооплачиваемым специалистом из «бывших», которому в свое время средства позволяли кататься в Париж для веселого времяпрепровождения. Но столь же вероятно, что он является профессиональным революционером, который в 1899 г. находился в Париже в эмиграции. В любом случае, прямо сказать, что «фрукт» является профессиональным революционером, Булгаков не мог из-за явной нецензурности подобного сюжета.

Инфернальные черты есть и в описании кухни, где царствует повариха Дарья Петровна: «Вся квартира не стоила и двух пядей Дарьиного царства. Всякий день в черной сверху и облицованной кафелем плите стреляло и бушевало пламя. Духовой шкаф потрескивал. В багровых столбах горело вечной огненной мукой и неутоленной страстью лицо Дарьи Петровны. Оно лоснилось и отливало жиром. В модной прическе на уши и с корзинкой светлых волос на затылке светились двадцать два поддельных бриллианта. По стенам на крюках висели золотые кастрюли, вся кухня громыхала запахами, клокотала и шипела в закрытых сосудах…

В плите гудело как на пожаре, а на сковородке ворчало, пузырилось и прыгало. Заслонка с громом отпрыгивала, обнаруживала страшный ад. Клокотало, лилось…»

Любовник Дарьи черноусый пожарный уподоблен демону, сама она – ведьме, кухня – аду, где с удовольствием пригрелся Шарик, а омоложение становится свойством демона: «– Как демон пристал… – бормотала в полумраке Дарья Петровна. – Отстань. Зина сейчас придет. Что ты, чисто тебя тоже омолодили?

– Нам это ни к чему, – плохо владея собой и хрипло отвечал черноусый. – До чего вы огненная…»

Фамилии «Борменталь» (Bohrmental) в немецком языке нет. Булгаков изобрел эту фамилию от слов bohren (сверлить), Bohrer (сверло) с корнем bohr (отсюда бормашина (Bohrmaschine) у стоматолога) и прилагательного mental (психический, умственный, мысленный). Таким образом, в фамилии Ивана Арнольдовича содержится намек на то, что во время операции ему вместе с Филиппом Филипповичем придется сверлить череп Шарика, чтобы снять крышку черепа и проникнуть в мозг. По мнению Б.С. Мягкова, прототипами Борменталя могли послужить специалист по женским болезням и акушерству доктор А.Г. Боргест, живший в Трехпрудном переулке, и врач А. Блюменталь (Блументаль), ассистировавший Н.М. Покровскому. О посещении последнего Булгаковым Е.С. Булгакова записала в дневнике 20 октября 1933 г.: «День под знаком докторов: М.А. ходил к Блументалю и в рентгеновский – насчет почек – болели некоторое время. Но, говорят, все в порядке». Блументаль упоминается также в записи от 10 апреля 1935 г.: «Сергей (сын Елены Сергеевны, пасынок Булгакова. – Б. С.) порезал большой палец; да так сильно, что М.А. решил, что – калека, музыка кончена. (Он мечтает сделать из Сергея пианиста или дирижера.) М.А. взбесился, орал на него, на нас с Лоли (Екатерна Ивановна Буш, няня Сергея. – Б. С.), что не досмотрели. Сергей стоял, бледнел, синел. М.А. уложил его, перевязал палец. Вызвали Блументаля. Тот успокоил». Но, похоже, судьба прототипа доктора Борманталя была печальной. Елена Сергеевна 23 февраля 1938 г. записала: «М.А. говорили, что арестован доктор Блументаль (!). Что все это значит?» Скорее всего, в период Большого террора доктор Блументаль был арестован либо за неподходящее социальное происхождение, либо в рамках так называемой немецкой операции НКВД, в рамках которой в 1937–1938 гг. репрессировались лица немецкой национальности.

Фамилия «Швондер», скорее всего, образована Булгаковым от немецкого слова Schwan (лебедь), так что по-русски она бы могла переводиться как «Лебедев». Строго говоря, в случае такой этимологии фамилия председателя домкома должна была звучать Schwanner, или Schywander, «Швандер», но по-русски такое звучание было бы слишком резким, и Булгаков смягчил его до «Швондера» (по-английски «лебедь», swan, звучит как «свон» [swan], точнее, как нечто среднее между «свон» и «суон». Возможно, в этой фамилии содержится намек на Павла Ивановича Лебедева-Полянского (псевдоним Валериан Полянский) (1882–1948), члена РСДРП(б) с 1902 г., комиссара Литературно-издательского отдела (ЛИТО) Главполитпросвета Наркомпроса, где Булгакову довелось работать в 1921 г., Председатель Всероссийского Совета Пролеткульта в 1918–1920 гг., главный редактор издательства «Пролетарская культура» в 1918–1921 гг., начальник Главлита в 1921–1930 гг., автор книги «Ленин и литература» (1924) и сборника статей «На литературном фронте» (1924). Если Лебедев-Полянский узнал себя в Швондере, то у «Собачьего сердца» тем более не было шансов пройти цензуру. Заметим, что у Швондера «на голове возвышалась на четверть аршина копна густейших вьющихся черных волос». На широко известной фотографии 1905 г. П.И. Лебедев-Полянский запечатлен с большой копной черных волос на голове. В январе 1931 г., выступая на совещании заведующих крайобллитами, он заявил: «Мы очень долго возились с такими писателями, как, например, Булгаков. Мы всё рассчитывали, что Булгаков как-нибудь сумеет перейти на новые рельсы, приблизиться к советскому строительству и пойти вместе с ним попутчиком, если не левым, то хотя бы правым или средним, или каким-нибудь другим. Но действительность показала, что часть писателей пошла с нами, а другая часть писателей, вроде Булгакова, не пошла и осталась самой враждебной нам публикой до последнего момента… Булгаков представил роман ещё замечательнее. Какой-то профессор подхватил на улице собачонку, такую паршивенькую собачонку, никуда не годную, отогрел её, приласкал её, отошла собачонка. Тогда он привил ей человеческие железы. Собачонка выровнялась и постепенно стала походить на человека. Профессор решил приспособить этого человека в качестве слуги. И что же случилось? Во-первых, этот слуга стал пьянствовать и буянить, во-вторых, изнасиловал горничную, кажется. Потом стал уплотнять профессора, словом, безобразно себя вёл. Тогда профессор подумал: нет, этот слуга не годится мне, и вырезал у него человечьи железы, которые ему привил, и поставил собачьи. Стал задумываться: почему это произошло? Думал, думал и говорит: надо посмотреть, чьи же это железы я ему привил. Начал обследовать больницу, откуда он взял больного человека, и установил – «понятно, почему всё так вышло, – я ему привил железы рабочего с такой-то фабрики». Политический смысл тут, конечно, ясен без всяких толкований. Мы, конечно, не пропустили такой роман, но характерно, что была публика так настроена, что позволяла себе подавать такие романы. Я бы сказал, что сейчас таких романов не подают, но нечто в таком роде всё ещё бывает, а наши товарищи всё ещё печатают». Неизвестно, узнал ли себя Лебедев-Полянский в образе Швондера.

Прототипом того персонажа, которого в первой редакции С. с. зоут Виталий Александрович, а в позднейших редакциях – Петр Александрович, по мнению Б.С. Мягкова, мог послужить Варлаам Александрович Аванесов (Сурен Карпович Мартиросов/Мартиросян) (1884–1930), член РСДРП с 1903 г., с 1914 г. большевик, окончил медицинский факультет Цюрихского университета. В 1924–1925 гг. заместитель наркома внешней торговли СССР. В 1922–1927 гг. член ЦИК СССР, с 1925 г. член Президиума Высшего совета народного хозяйства СССР, начальник Главной инспекции ВСНХ СССР. Именины Полиграфа Полиграфовича Шарикова празднуются в повести 4 марта, потому что 4 марта 1918 г. вышел подписанный председателем Совнаркома РСФСР В.И. Лениным декрет «О праве граждан изменять свои фамилии и прозвища». Им предусматривалось:

«1) Каждому гражданину Российской Советской Федеративной Республики по достижении им восемнадцатилетнего возраста предоставляется право изменить фамильное или родовое прозвище свободно, по его желанию, поскольку этим не затрагиваются права третьих лиц, обеспеченные специальными узаконениями.

2) Лица, желающие изменить свое фамильное или родовое прозвище, обращаются по месту своего жительства к заведывающему отделом записи браков и рождений и лично представляют ему о том письменное заявление с приложением документов, удостоверяющих их личность, или копий этих документов, засвидетельствованных установленным порядком.

3) О сделанном заявлении заведующий отделом составляет протокол, опубликовывает его за счет просителя в местной правительственной газете в двухнедельный срок и одновременно пересылает для опубликования в правительственную газету центральной власти, а также извещает учреждение, ведущее списки об уголовной судимости». Поскольку возможность получить новые имя и фамилию Шариков обрел благодаря напечатанию соответствующего объявления в газете, т. е. благодаря полиграфии, он решил именоваться Полиграфом Полиграфовичем.

Профессор Преображенский вспоминает «одного из своих прежних пациентов, толстого и рослого человека в военной форме». Здесь подразумевается Михаил Васильевич Фрунзе (1885–1925), профессиональный революционер, в январе 1925 г. сменивший Л.Д. Троцкого на посту председателя Революционного военного совета СССР и наркома по военным и морским делам. Фрунзе страдал от язвы желудка, но, в отличие от булгаковской повести, проведенная ему операция оказалась неудачной, и 31 октября 1925 г. он скончался. Кстати сказать, эту операцию 29 октября сделал В.Н. Розанов, которого также считают одним из прототипов Филиппа Филипповича Преображенского.

Булгаков упоминает «магазин электрических принадлежностей братьев Голубизнер на Мясницкой улице» – современный магазин «Инструменты» (Мясницкая улица, 15). Фамилия «Голубизнер» была придумана писателем в связи с голубоватой вывеской на их магазине, что и дезориентировало Шарика, который принял вывеску «голубоватого едкого цвета» за вывеску мясного магазина. В позднейшей редакции вместо «братьев Голубизнер» стало «братьев Голуб», чтобы намек на еврейскую национальность владельцев магазина был не столь явным.