Текст книги "Случайные гости"

Страх вскоре окончательно выветрился, уступив место унынию и тоске о собственной загубленной жизни. Я пыталась убедить себя, что совершенно не обязательно нас съедят или используют для опытов, но получалось плохо.

Пропал и страх за Ваньку. Я раз за разом прокручивала в голове сцену с его неразумным поступком и последствиями оного и в конце концов сумела убедить себя, что младший пострадал не так сильно. Кажется, я видела, что за мгновение до нашего исчезновения брат начал шевелиться и даже предпринял попытку встать. Может, правда видела, а может, придумала для собственного успокоения. И сейчас мне не хотелось задумываться об этом: что-то выяснить или как-то повлиять на события я все равно не могла. Интуитивно ощущала, что барабанить в стены бессмысленно, а никаких других способов связи с окружающим миром у меня не было.

В конце концов я окончательно сползла на пол, свернулась калачиком и вскоре ощутила, что пол опять изменился, подстраиваясь и помогая мне улечься поудобнее. Такая забота, особенно в настолько нервной ситуации, оказалась очень приятной. Несмотря на четкое понимание и уверенность, что все это делает автоматика, я ощутила прилив благодарности и снова погладила бархатистую поверхность.

Что ж, в любых обстоятельствах нужно искать плюсы, и один я видела даже сейчас: по крайней мере, тюремщики заботятся о нашем комфорте.

Стоило об этом подумать, как организм решил напомнить о своих нуждах. Некстати вспомнилось, что я не ела с утра и пропустила обед. Тогда я была не голодна, а сейчас очень сожалела об упущенной возможности. Впрочем, голод и жажда – лишь одна часть проблемы, их можно потерпеть хотя бы некоторое время. Гораздо хуже обстояло с отправлением другой естественной потребности организма. Что делать, если вдруг приспичит, я не представляла совершенно.

За этими мрачными мыслями я незаметно задремала. Катастрофически не хватало одеяла, но лежать все равно оказалось удобно, в камере было тепло и при этом не душно, а еще умеренно крепкому сну поспособствовала усталость после долгого напряженного рабочего дня.

Мне даже что-то снилось. Очнувшись, я не сумела вспомнить, что именно, но к собственному искреннему удивлению поняла: кошмаров не видела. Я чувствовала себя бодрой и вполне отдохнувшей, и это пришлось зачислить в плюсы.

Минусов, увы, накопилось значительно больше. Во-первых, я понятия не имела, сколько проспала, где нахожусь и что за это время успело произойти; вот когда пожалела, что так и не установила себе имплантаты. Время отслеживала бы с точностью минимум до секунды! Во-вторых, очень хотелось есть. Настолько, что сводило желудок, и, кажется, именно это ощущение меня разбудило. В-третьих, нестерпимо хотелось умыться и, главное, почистить зубы. Ну и в-четвертых, остро встала проблема, о которой я думала вечером: очень хотелось в туалет.

Правда, долго страдать в одиночестве мне на этот раз не дали, вскоре на пороге возник тюремщик. Причем его сегодняшняя внешность оказалась настолько неожиданной, что я несолидно вытаращилась, пытаясь понять: по-прежнему ли я сплю, страдаю галлюцинациями или это – реальность. И в последнем случае становилось особенно интересно, какое отношение это существо имеет ко вчерашним кляксам? Оно – одно из них или что-то принципиально иное?

Сейчас оно очень напоминало человека. Настолько, что хотелось протереть глаза. Высокий плечистый мужчина в обтягивающем комбинезоне того же маслянисто-черного цвета, что вчерашние нападающие. Одежда казалась монолитной и закрывала тело полностью, включая шею. Голова и лицо… в целом черты тоже чисто человеческие и даже весьма гармоничные, но воспринимать их спокойно мешало несколько очень экзотических особенностей, придающих вполне нормальному лицу даже больше неестественности, чем у Дунвиэли.

Глаза были настолько яркого и чистого зеленого цвета, что казались искусственными. Я знала всяческих любителей поэкспериментировать над собственной внешностью, смена цвета глаз в их среде считалась весьма популярной, но я сомневалась, что здесь похожий случай.

Кроме того, посетитель оказался совершенно лысым. Не было не только волос на голове, даже бровей, хотя ресницы, кажется, присутствовали. «Растительность» заменяли странные контрастно-черные рисунки. Редкая их вязь покрывала кожу и казалась слишком ровной и симметричной для того, чтобы иметь естественное происхождение. Линии очерчивали надбровные дуги, касались скул, тянулись к уголкам губ, создавая иллюзию жуткой гуинпленовской ухмылки, но основную часть лица оставляли открытой.

Только это все мелочи по сравнению с полным отсутствием в лице жизни. Застывшая маска без намека на мимические морщины, а не лицо живого существа. Похоже, я рано задумалась о сходстве наших тюремщиков с людьми; могло статься, подобный облик они приняли для нашего психологического комфорта, а лицо это прежде принадлежало… кому-то.

И опять непонятно, не то радоваться такой заботе, не то переживать о судьбе исчезнувшего хозяина. Да и полоски на лице… стоило подумать о маске, сразу появилось ощущение, что узоры – это трещины в монолите. Самообладания эта мысль не прибавила, и я поспешила сосредоточиться на насущном.

Для начала на всякий случай встала: разглядывать нависающую массивную фигуру с пола оказалось страшнее, чем делать это, стоя на ногах. Вот когда можно порадоваться высокому росту! Инопланетному созданию я была по условное плечо, даже, кажется, чуть выше, а окажись я ростом с тетю – пришлось бы сильно задирать голову.

Тюремщик пришел не просто так. В его руках различался округлый предмет, такой же черный и блестящий, как все его тело, потому я, собственно, не сразу его заметила. Когда встала, этот предмет протянули мне на ладони, что сопровождалось вполне характерным жестом: сначала посетитель указал на меня, потом на предмет, потом на свой рот.

Меня пришли покормить?

«Если, конечно, эти существа действительно имеют представление о нашем способе питания, предложенное им нечто не ядовито и он имел в виду действительно процесс питания, а не что-то еще», – тут же пришла встревоженная мысль. Впрочем, рассудив, что хуже уже быть не может, а альтернатива риску – только смерть от голода, я неуверенно приблизилась, отклеившись от угла, с которым успела сродниться.

Предмет в руке тюремщика действительно оказался чем-то вроде миски. Полусферической формы, с загнутыми внутрь краями, она была наполнена однородной розоватой массой. Выглядело не слишком-то аппетитно, но и тошноты не вызывало. А ведь могли предложить каких-нибудь живых насекомых! Бе-э!

Последняя мысль едва не отбила аппетит еще эдак на сутки, но я справилась с собой и, принюхиваясь, двумя руками осторожно взяла предложенную посуду. Запах оказался слабый, но приятный; кисло-сладкий, почти ягодный. Напомнив себе, что выбора все равно нет, а раз помирать – так хотя бы с музыкой, я решительно поднесла сосуд к губам… и замерла в растерянности. Потому что нормально пить через такой бортик не могла, могла только вылить на себя половину содержимого.

Тюремщик все это время не сводил с меня пристального стеклянного взгляда, и у меня начало складываться впечатление, что он вообще не живое существо, а робот. Или на нем в самом деле маска.

Однако мое затруднение он неожиданно понял сам, и совершенно правильно. Протянул руку и нажатием большого пальца отогнул краешек миски, сделав нечто вроде носика, с такой легкостью, будто та была пластилиновой. Я осторожно попыталась повторить это действие с другой стороны, но меня миска не послушалась. Осталось только с опаской покоситься на руку тюремщика, отметив между делом, что пальцев у него все-таки пять и сейчас сливаться в единую массу они не спешат.

На вкус предложенная еда вполне соответствовала запаху и походила на ягодное пюре со сметаной. Так что проглотила я предложенную порцию залпом, без возражений и даже с удовольствием. Теперь остается надеяться, что мой организм примет такую пищу.

Возвращая посуду надзирателю, я размышляла над второй своей важной проблемой и тем, как объяснить ее инопланетному существу, но существо опять неожиданно проявило неплохое знание человеческой физиологии. Подошло к дальнему углу комнаты, коснулось ладонью стены, и на моих глазах в полу разверзлась небольшая воронка. Обернувшись и удостоверившись, что я за ним наблюдаю, тюремщик бросил туда посуду. Едва ощутимо пахнуло озоном, воронка до середины заполнилась голубоватым плотным дымом, а когда тот рассеялся, от посуды не осталось и следа. Удобно.

Но на этом сюрпризы не закончились, неподалеку от воронки в стене, примерно на уровне моих локтей, открылась полуметровая ниша. Экскурсовод демонстративно сунул туда руку, послышался характерный шум воды. Я поборола робость и еще приблизилась, заглядывая внутрь. С потолка ниши плотным душем текла вода, падая в еще одну воронку с дымом, который здесь был более рыхлым и редким, а еще слегка светился. Значит, и вода у меня есть, а сохранять в чистоте тело поможет надетое под комбез термобелье. Ресурс очистки у него небольшой, что-то около тысячи часов, так что целый месяц я могу позволить себе не задумываться о чистоте. Прежде этой функцией я не пользовалась вовсе: зачем она нужна на корабле, где вся вода регенерируется и мыться можно без ограничений?

Честно говоря, я была морально готова воспользоваться обнаруженной «уборной» прямо сейчас, наплевав на собственное стеснение, но не пришлось: тюремщик вышел, оставив меня в одиночестве.

Собственно, в таком режиме и потянулись дни. Кормежку организм принял благосклонно, непосредственная угроза жизни отсутствовала, и я ощущала, что медленно и верно превращаюсь в растение. Единственным посетителем оставался все тот же молчаливый страж (или не тот же, просто лицо у них было одно на всех), приносивший еду. На удивление, та даже отличалась некоторым вкусовым разнообразием; тетиных разносолов, конечно, жутко не хватало (как и самой тети, и всех остальных, но думать о них я попросту боялась), но и тошнить от местного йогурта меня пока не начало.

Если бы не скрипка, я в этой одиночке без права посещений совсем тронулась бы умом или в лучшем случае впала в спячку, а так… тоже, кажется, тронулась, но не совсем, да еще в знакомом, почти привычном направлении.

Я готова была поручиться, что эта комната – точнее, то, частью чего она являлась, – живое существо в не меньшей степени, чем наш корабль. А может, и в большей. Наверное, столь пагубно на мне сказались замкнутое пространство и отсутствие хоть каких-то собеседников, но в конце концов я начала разговаривать со стенами. Они пока, к счастью, не отвечали (по крайней мере, вербально), но звук собственного голоса успокаивал. И музыка тоже успокаивала. Я в жизни своей никогда столько не играла, как в этом заточении. Жалко, не было возможности прихватить с собой ноты; могла бы разучить кое-что новое, давно собиралась. А так приходилось повторять старое или импровизировать. Получалось простенько и примитивно, но… я же не на концерте, правда!

Как обычно увлекшись и забывшись, я в который раз играла одно из своих любимых произведений, когда мое уединение оказалось нарушено. Причем поняла я это по странному низкому звуку, внезапно вклинившемуся в мелодию. Не диссонансом, очень органично, как будто меня вдруг поддержала виолончель или даже контрабас. Вот только музыкантов поблизости не наблюдалось.

Вздрогнув от неожиданности и распахнув глаза, я встретилась с уже почти привычным стеклянным взглядом неестественно зеленых глаз тюремщика и поначалу даже отшатнулась, прижавшись спиной к стене. Однако никакой агрессии это существо не проявляло, только пристально наблюдало за мной, замерев напротив в точно такой же позе – на коленях, сев на пятки и расслабленно положив ладони на бедра. Вновь послышался тот самый звук, почти идеально повторивший несколько последних тактов, и меня осенило: его явно издал мой тюремщик!

Я медленно подняла скрипку и взяла пару нот, не сводя пристального взгляда с собеседника, и тот незамедлительно ответил, повторив те же ноты парой октав ниже. Еще несколько нот – тот же ответ, и я потихоньку успокоилась. Поведение было странным и неожиданным, но вызывало не страх, а интерес. Тут же проснулось любопытство: он осознанно повторяет эти звуки, действительно подпевает или ведет себя как пересмешник, попросту копируя по мере сил?

Я начала прерванную пьесу сначала. Пару тактов собеседник молчал, потом начал тихонько повторять нотный узор, а под конец я с искренним недоумением поняла, что он действительно подпевает. То есть не просто обезьянничает, а в полном смысле играет собственную партию. Звучало странно, но, если вдуматься, не так уж неестественно. Очень походило на то, как человек тихо мычит мелодию себе под нос. Некоторое время продолжался этот тихий дуэт, причем каменное выражение лица неожиданного партнера за это время ни разу не изменилось, а взгляд продолжал сверлить меня. Но это не раздражало, наверное, потому, что никак не получалось воспринимать собеседника живым.

Я так увлеклась этим странным развлечением, что совершенное между делом маленькое открытие меня даже не напугало, хотя могло. Оказалось, что существо все-таки моргает, только редко. Правда, делало оно это тонкой пленочкой третьего века. Такой же черной, как все остальное тело.

В общей сложности концерт продолжался около получаса и закончился так же неожиданно, как начался. По счастью, без каких-либо трагических потрясений. Просто чужак вдруг замолчал на середине такта и резко поднялся на ноги, после чего решительно вышел через тот же участок стены, через который выходил обычно. Проводив его озадаченным взглядом, я растерянно качнула головой в такт своим мыслям. После чего, опустив вниз глаза, обнаружила миску с едой рядом с тем местом, где тюремщик сидел. То есть он приходил по привычной надобности, но случайно услышал мою музыку и решил подпеть?

Я отложила скрипку и взяла в руки миску с уже заранее заботливо сформированным носиком. Рассеянно глядя прямо перед собой, пыталась вспомнить, слышал ли когда-нибудь «кормилец», как я играю, но так и не смогла дать на этот вопрос утвердительного ответа. Несколько раз он заставал меня со скрипкой, вот только я, кажется, либо именно в этот момент ничего не играла, либо осекалась тут же, как только он появлялся. А сейчас просто не заметила. Если только он не был тем самым, который на «Лебеде» вывел меня из двигательного отсека.

Интересно, чем подобное может грозить? Не является ли у них музыка, например, согласием быть принесенной в жертву? Или вызовом на своеобразную дуэль, которую я проиграла и теперь должна умереть?

Вариантов выплыла масса, но я решила принять за основу наиболее оптимистичный: что музыку они воспринимают просто как музыку, без лишних экивоков.

Окончательно развеять сомнения мог следующий визит тюремщика, но не развеял, а, напротив, только усилил беспокойство. Потому что еду мне в следующий раз принесли в тот момент, когда я спала. И в следующий – тоже.

Похоже, совместные музицирования все-таки привели к негативным последствиям. Не для меня – в моей жизни ничего не изменилось, скрипку у меня не отбирали и голодом не морили, – но, кажется, для моего излишне любопытного надзирателя.

Глава четвертая,
в которой я начинаю совершать открытия и пытаюсь наладить контакт

Я очень быстро окончательно потеряла счет времени. Оказалось, очень просто сделать это, лишившись каких-либо ориентиров. С равным успехом с момента моего заключения в эту живую клетку могла пройти и неделя, и месяц. Все время, что не музицировала и не мерила шагами комнату, периодически развлекая себя легкой разминкой, чтобы совсем не скиснуть, я спала, а во сне следить за временем тем более трудно.

На втором месте после удушающего одиночества и безделья стояла проблема чистоты волос. Это с телом благодаря одежде не возникало никаких проблем, а вот возможности нормально помыть голову не было: вода имелась в неограниченном количестве, вот только мыла мне никто не предложил. Приходилось довольствоваться простым, но весьма продолжительным полосканием «под краном». Проблему оно не решало, но, по крайней мере, я могла честно сказать, что сделала все возможное. Да и ощущение мокрой головы казалось гораздо приятней ощущения грязной головы.

Я уже вполне смирилась даже с тем, что тюремщики перестали баловать меня своим обществом, когда в очередной раз, проснувшись, в глубочайшем недоумении обнаружила, что в своей камере не одна.

Страха перед черными кляксами не осталось. Отупляющая пустота съела все сильные эмоции, хотелось надеяться – не навсегда. Так что, обнаружив одного из тюремщиков с моей скрипкой в руках, я не испугалась. Чего бояться? Если они хотели сделать какую-то гадость, у них имелась масса возможностей.

Но визит определенно озадачил, и я уселась на полу, настороженно разглядывая визитера.

Он точно так же сидел на коленях, как имела привычку сидеть я, вертел в руках скрипку и внимательно ее рассматривал, приблизив к лицу, будто хотел заглянуть внутрь или пытался заодно принюхаться. Очень осторожно держал одной рукой, явно опасаясь проломить хрупкий бок. Смычок лежал рядом, а свободная рука – на бедре.

Бросив на меня короткий взгляд, представитель чужой цивилизации спокойно вернулся к прерванному занятию. Рассудив, что у меня и так слишком мало развлечений, чтобы прерывать эту сцену, я поднялась с места и, потягиваясь, отправилась умываться, искоса наблюдая за странным поведением вернувшейся кляксы. Интересно, где он пропадал и почему решил вернуться? Сейчас я почему-то не сомневалась, что изучением инструмента занят именно тот тип, который мне подпевал.

Поплескав чуть теплой водой в лицо и тщательно прополоскав рот, я вернулась на прежнее место и уселась напротив тюремщика, ожидая дальнейшего развития событий. И дождалась, хотя заметила не сразу и поначалу просто не поверила своим глазам. Черная пленка, покрывавшая лежащую на бедре руку, вдруг пришла в движение. Она как будто плавилась, начиная с кончиков пальцев, и обнажала совершенно человеческую ладонь. Коротко обрезанные ногти, длинные сильные пальцы, выступающие вены – и темные, чуть выпуклые шрамы почти таких же, как на голове, узоров, в которые на моих глазах превратилась часть черной массы, впитавшейся под кожу.

Взгляд метнулся к лицу тюремщика, но тот, поглощенный своим занятием, полностью игнорировал мое присутствие. Кончиками пальцев внезапно ставшей человеческой руки он осторожно погладил красноватый лак деки. На мгновение совершенно по-человечески, безо всякого третьего века, прикрыл глаза. Провел по струнам вверх, и те отозвались тихим ворчливым скрипом. Похоже, тот факт, что я наблюдала за этим странным процессом, его не беспокоил. Я же пристально вглядывалась в лицо и темные полосы на нем, пытаясь осознать увиденное и понять, что со всем этим делать.

Получается, вот эта черная гадость – просто защитный костюм?! Что-то вроде имплантата, в спокойном состоянии хранящегося под кожей? И под этой маслянистой дрянью – человек?! Или что-то, очень на него похожее? Или оно когда-то было человеком, а теперь – нечто совсем иное?

Не успела я всерьез встревожиться и испугаться, как мужчина аккуратно отложил скрипку в сторону и сложил руки на коленях. Контраст светлой человеческой ладони с черной блестящей массой был пугающим, как будто руку отрезали и бросили в груду непонятной материи. А потом, прикрыв глаза, он совершенно естественным человеческим движением коротко облизал будто бы пересохшие губы и медленно проговорил:

– Музыка. Красиво.

Не знаю, какого ответа он ждал и ждал ли вообще, но я от шока не то что говорить – думать не могла! Возникло ощущение, что мне не пару слов сказали, а хорошенько стукнули по голове чем-то тяжелым. Даже перед глазами на пару мгновений потемнело, и дыхание перехватило.

– Ты умеешь говорить?! – выдавила наконец я, таращась на мужчину и почти надеясь, что мне послышалось.

– Забыл, – после короткой паузы проговорил он. – Долго. Неудобно.

Если не думать о том, что со мной на моем родном языке заговорила инопланетная тварь, способная проходить сквозь стены, речь его звучала очень странно. Голос хриплый и тихий, откровенно мужской и взрослый, но при этом слова он произносил как едва освоивший речь ребенок: смягчал и проглатывал согласные, картавил. Если бы он говорил не так медленно, я бы половину не поняла.

Но он явно старался говорить правильно, как будто в памяти существовал некий эталон и собеседник тщательно старался к нему приблизиться.

– Кто вы такие? Что вам от нас надо? Что с остальными пленниками? – наконец опомнившись, затараторила я, жадно вглядываясь в его лицо. Даже подалась вперед от избытка эмоций.

– Музыка, – повторил он, не открывая глаза. – Играй.

– Да не могу я больше играть! Мне уже надоело, я хочу наружу! – вспылила я. – Зачем вы нас здесь держите?! Что вообще происходит?! Скажи хоть что-нибудь!

– Играй, – упрямо повторил тюремщик.

– Ну, знаешь ли, – проворчала раздраженно, силясь взять себя в руки, и недовольно нахмурилась. – Не всякая птичка в клетке будет петь! Тебе сложно ответить, что ли?! Где мы?! Скажи, и я сыграю!

Но торговаться он не стал, плавным движением поднялся на ноги и молча двинулся к выходу.

– Постой! – всполошилась я, тоже подскакивая. – Ну пожалуйста, ответь, что здесь происходит?! Хотя бы как моя семья?!

Я в горячке обеими руками крепко ухватила его за локоть и только потом сообразила, что этому странному типу стоит просто отмахнуться – и мне повезет, если в результате удастся избежать травм. Но рук не разжала.

– Пожалуйста! Ванька, дядя, тетя, они живы?! – взмолилась я и отчаянно закусила губу, с трудом сдерживая слезы. На вопросы ему было плевать, а освободиться из моих рук ничего не стоило: черная поверхность вдруг стала гладкой и очень скользкой, попросту не за что стало уцепиться, и тюремщик опять шагнул в стену. – Сволочь! – крикнула я в пространство, от избытка чувств изо всех сил стукнув ни в чем не повинную стену обоими кулаками. Кроме боли, ничего не добилась и, жалобно всхлипнув, осела на пол, привалившись к той же самой стене плечом.

В горле застрял ком, мешающий глотать, в голове была полная каша.

– Зечики бы вас побрали, – тихо пробормотала я в пространство, не конкретизируя, кого именно должны побрать зечики. По мне, так пусть всех забирают, мутантов недоделанных.

Вот зачем он ко мне привязался с этой музыкой? Кто его дернул за язык и заставил говорить? Когда я была уверена, что нахожусь в плену у представителей совершенно чуждого нечеловеческого разума, было гораздо проще. Тогда от меня совсем ничего не зависело и оставалось только плыть по течению.

Сейчас ничего особенно не изменилось, но на меня навалилось горькое отчаяние. Как будто мне только что дали шанс все исправить, а я его упустила, и теперь наша судьба стала еще печальней.

Может, и правда – упустила?! И стоило не набрасываться на этого типа со своими вопросами, а послушаться, сыграть ему что-нибудь, а потом выяснить все осторожно, без истерик, ненавязчиво.

От этой мысли на душе сделалось еще поганей. На четвереньках – то ли ленясь, то ли не имея сил подняться – я добралась до своего угла, где имела привычку спать. Бросила на скрипку почти ненавидящий взгляд, с трудом поборов порыв просто разбить ее о стену. Уж она-то точно не была ни в чем виновата, и если на то пошло, это меня надо побить головой об стену. Чтобы в следующий раз сначала думала, а потом говорила.

Чуть в стороне от лежащей на полу скрипки у стены стояла знакомая одноразовая миска. Есть мне не хотелось совершенно. Более того, при виде еды к горлу подкатила тошнота. Хотелось опять же запустить посудой в стену – или лучше в голову этому проклятому меломану, но я сдержалась. Меломана-то под рукой не было! А если бы и был… Это ведь глупо и совершенно бессмысленно, и ничего хорошего я таким поступком не добьюсь. Сделала уже все, что могла. Молодец.

Отвернувшись к стене, я сползла на пол, стараясь сжаться в как можно более плотный клубок и отгородиться от всего мира. Нестерпимо хотелось закрыть глаза, а проснуться уже на корабле. Пусть Ванька продолжает оттачивать на мне свое остроумие, пусть подтрунивает Василич, пусть ворчит тетя Ада, а дядя Боря молча за всем этим наблюдает и одним своим присутствием вносит в какофонию жизни элемент упорядоченности, завершенности.

Я каким-то краем сознания понимала, что ничего настолько уж страшного не случилось и вряд ли тюремщик на меня обидится, а главное, вряд ли решит отомстить. Вряд ли он вообще придал произошедшему хоть какое-то значение! Но все равно, забившись в угол, я разрыдалась.

Кажется, этот короткий эмоциональный всплеск послужил толчком, разбудил сознание, впавшее от стресса в почти анабиозное отупение. И я плакала, выплескивая не столько обиду за ответы, которые могла получить, но не получила, сколько забившийся в глубины подсознания страх, беспокойство за родных, полное непонимание происходящего – и снова страх. Перед этими людьми-нелюдями и перед будущим, которого может не быть вовсе, которое может оказаться очень недолгим или таким, что… лучше бы недолгим.

Так и заснула – в слезах, вжавшись в угол и чувствуя себя самым одиноким и несчастным существом в Галактике. Но – странно! – в этот момент мне почему-то стало гораздо легче, чем тем же субъективным «утром». Сложно описать это словами, но… как будто стены чуть-чуть раздвинулись и стали меньше давить.

Проснулась я от ощущения чужого взгляда. Или не от него, но именно это ощущение было первым, которое я осознала, очнувшись от глубокого и темного, как изнанка пространства, сна. С трудом приподнявшись – за время сна в одном положении, несмотря на удобство ложа, затекло все тело, – обернулась и увидела своего тюремщика. Он сидел на полу в метре от меня и молча сверлил меня взглядом, а у колена стояла привычная миска с едой.

Ну, по крайней мере, после вчерашней истерики меня не решили уморить голодом.

Окинув сидящую фигуру мрачным взглядом, я молча поднялась и пошла умываться. Говорить не хотелось. Вообще ничего не хотелось, голова была тяжелой и пустой, а на душе горько и гадко.

Поплескав водой в лицо, я вернулась на свое место в углу. Села, обхватив колени, и выжидательно уставилась на тюремщика. Все, что я могла ему сказать, я сказала, а сейчас… не извиняться же за вчерашнее в самом деле!

– Что это было? – наконец поинтересовался он.

– Что именно? – растерянно уточнила я. Начало оказалось неожиданным.

– Слезы. Кажется, это называется так. Зачем? – Говоря это, мужчина оставался вполне серьезным и смотрел на меня выжидательно. Сегодня его произношение оказалось заметно лучше.

– Не «зачем», а «почему», – проворчала я, мягко говоря, озадаченная таким вопросом. – Потому что мне страшно и одиноко. Я беспокоюсь за родных, не знаю, где нахожусь и чем нам всем это грозит. И вообще, в этой камере я скоро свихнусь от безделья и одиночества! – высказалась я. Получилось резко и раздраженно, но говорить спокойно выдержки не хватало.

– Камера… какая? Что это? – Следующий вопрос оказался еще более неожиданным. Я настолько растерялась, что даже возмущение почти пропало.

– Камера – вот она. – Я сделала широкий жест рукой. – Маленькая комната, в которой против воли удерживают разумное существо, лишив его связи с внешним миром, и ограничивают его свободу, не позволяя выйти за пределы отведенного закутка.

– Вопрос безопасности. Вашей, – медленно проговорил мужчина, качнув головой.

– Безопасно нам было на нашем корабле до того, как вы туда вломились, – возразила я. – Где мы находимся? Зачем?

– Это… корабль, – неуверенно ответил мужчина, как будто сомневался в точности сказанного слова. – Летим домой. Немного осталось.

– К вам домой? – Я напряженно уставилась на него.

– Да. – Он кивнул. Некоторое время пристально меня разглядывал, потом медленно протянул руку. Усилием воли я заставила себя не двигаться с места, хотя смотрела на него затравленно, ожидая подвоха. Однако поступил он очень странно: осторожно пощупал мои волосы, собранные в лежащую на плече косу, и вернул руку обратно. – Страх… плохо. Пойдем, – вдруг велел он и легко поднялся на ноги, подхватив заодно мою тарелку. Я на пару секунд замешкалась от неожиданности, но потом все-таки взяла скрипку – свое единственное имущество – и сама послушно уцепилась за протянутую руку. Свободная от черной пленки, та на ощупь оказалась совершенно человеческой, сухой и теплой.

Я инстинктивно зажмурилась, когда тюремщик, крепко держа меня за руку, шагнул прямо в стену; к слову, не ту, через которую он выходил обычно. Наверное, ожидала, что меня стена не пропустит, но нет. Сейчас преграда оказалась вполне проницаемой, на ощупь похожей на желе. Не самое приятное ощущение, но она, по крайней мере, не была липкой и не оставляла части себя на путешественниках.

– Аленка! – раздался встревоженно-радостный возглас братца.

Я распахнула глаза, не веря своим ушам. Мы оказались в комнате, совершенно неотличимой от моей. Младший сидел в углу на полу, но при виде гостей поспешил подняться.

– Ваня! – радостно взвизгнула я, бросаясь к нему. Тюремщик удерживать меня не стал, так и стоял на месте с миской в руках, молча наблюдая. – Ванечка, родной мой, живой! Как ты?!

– Как ты? Они тебя не обижали? – одновременно со мной спросил брат, крепко стискивая в объятиях.

– Ну если не считать того, что я уже дурею со скуки, то, наверное, не обижали, – со смешком ответила я. – А ты? Зачем ты тогда на них бросился?! Балбес, у меня чуть сердце не остановилось!

– А что они… – задиристо возразил мелкий, но продолжать тему не стал. – Да ладно, бросился и бросился. Они мне вон даже физиономию этой своей гадостью помазали, так что не болело.

– Какой гадостью? – настороженно уточнила я и отстранилась, пристально разглядывая физиономию младшего.

– Ну этой своей, черной. Я сначала перепугался, думал – все, она съест мне мозг, и привет. Но мозг она, похоже, не нашла и сдохла от голода, – весело сообщил брат.

– А родителей и Василича ты видел? – с надеждой поинтересовалась я.

– Да какой там! Сижу тут один, на стенку со скуки лезу… Как ты этого уломала устроить встречу?! Они что, по-нашему понимают? Или он сам предложил?

– Они не только понимают, они еще и разговаривают, как оказалось! – Я не нашла нужным что-то скрывать. – Представляешь, он мне подсвистывать начал, когда я на скрипке играла, а потом вообще заговорил. А сегодня вот к тебе привел, когда я объяснила, что мне одной страшно и вообще очень плохо. То есть, получается, они нас по одному держали не со зла, так, что ли?