Текст книги "Абордажная доля"

Глава 11,
в которой Алиса возвращается домой, а Клякса отправляется в последний путь

– …А ты что сделал из любви к девушке?

– Я отказался от нее.

Евгений Шварц. Обыкновенное чудо

Глеб Жаров (Клякса)

От разговора с Алисой я сбежал, трусливо и подло.

После того как все же совершил титаническое усилие и заставил себя прервать поцелуй, не заходя дальше, мы еще некоторое время, обнявшись, сидели молча. Девушка прятала пылающее от смущения лицо у меня на груди, и было хорошо просто сидеть и ни о чем не думать, чувствовать себя… гораздо, гораздо моложе своих лет – горячим юношей, который может влюбиться, может мечтать о долгой и счастливой жизни и строить грандиозные планы.

А потом Алиса начала задавать неудобные вопросы, и я сбежал, сославшись на то, что нужно сделать кое-что важное, и пообещав «поговорить потом». Врал. Знал, что этого «потом» уже не будет, но сил и желания объясняться с девушкой не осталось. Ей и в глаза было тяжело смотреть, не то что…

Впрочем, дело у меня действительно было, так что хотя бы в этом я не солгал. Зато имелся один важный и нужный разговор.

Присутствие экипажа «Ветреницы» и еще нескольких человек, обитавших здесь, я ощущал явственно, при желании мог взглянуть на любого из них и даже повлиять – в пределах возможностей станции. Последнего делать пока не собирался, а вот глянуть, чем занят Югер, и оценить возможность беседы – другое дело.

– Здравствуй. Прости, что без предупреждения. Мы можем поговорить? – обратился к верийцу, открыв дверь в его каюту.

Станция позволяла мне возникнуть в любой момент в любой точке, но пользоваться этой возможностью я не стал. В конце концов, я хотел поговорить мирно, по душам, а не нарываться на ссору или драку. А внезапное появление на собственной территории постороннего ксенос, скорее всего, воспринял бы агрессивно. Не терпят верийцы таких вторжений.

– Рад видеть тебя живым, – искренне ответил Югер. – Почему ты хочешь говорить со мной одним?

– Я хочу предложить тебе шлюпку, – начал с главного, усаживаясь напротив ксеноса. – Она доставит туда, куда скажешь, – на планету, любую космическую станцию, да хоть в открытый космос.

– Занятно. – Хелицеры медленно шевельнулись, выражая замешательство, вериец умолк. Молчал долго, но я не торопил – у нас было несколько часов. – Значит, ты теперь не просто капитан «Ветреницы»?

– Я теперь хозяин «Тортуги», – хмыкнул в ответ.

Опять помолчали.

– Мне ты предлагаешь шлюпку. А остальным?..

– По совокупной тяжести совершенного, – ответил честно.

– А тебе… выходит, новое звание? – Он насмешливо щелкнул жвалами.

– По совокупной тяжести совершенного, – качнул я головой. А потом с нервным смешком добавил: – Так что… если только посмертно.

– Занятно, – повторил Югер. Еще немного помолчал. – Тебе настолько нечего терять?

– Теперь, кажется, есть что. – Я вновь хмыкнул. – Только лучше я все-таки честно сдохну, чем продолжу жить в бегах. До сих пор была какая-то цель, оправдывающая средства, а спасение собственной задницы – весьма сомнительный смысл жизни.

– Все же мы очень похожи, – задумчиво заметил вериец через несколько секунд. – Это странно при таких внешних различиях, но все же… все же интересно. И вдвойне странно, потому что… вы то обретаете разум, то лишаетесь его, причем каждый из представителей вида проделывает это по многу раз в зависимости от обстоятельств и без оглядки на остальную популяцию.

– Я его, по твоей логике, только что лишился? – поинтересовался насмешливо.

– Напротив, – возразил ксенос. – Сознавать причиненное зло и нести за него ответственность – это одно из основных качеств разума. Поэтому позволь мне также последовать его велению и остаться. Это был ответ на твой вопрос: нет, мне не нужна шлюпка.

– Твое право, – со вздохом согласился я.

Мог бы, конечно, запихнуть Югера в шлюпку и катапультировать принудительно, но… Вин! Я начал перенимать его разумный подход к жизни.

Мы еще некоторое время помолчали. Я уже сказал, зачем пришел, но спешить было некуда, да и уходить не хотелось. Стоило бы перед этим попрощаться, только я понятия не имел, что сказать. Не боялся взглянуть в глаза, как с Алисой, просто любые слова казались глупыми и незначительными.

– Ты вернешь эту забавную маленькую самочку домой? – заговорил вериец о том, чего я не мог ожидать. Словно мысли подслушал.

– Подброшу до Солнечной системы, – отмахнулся в ответ. – А там уже без меня разберутся и отвезут. Ей придется, конечно, вытерпеть несколько серьезных разговоров с особистами, но она-то ничего дурного не сделала.

– Жалко, – неожиданно ответил Югер.

– Что, надо было и ее прибить за компанию? – растерялся я от такого заявления.

– Глупости. – Он недовольно встопорщил хелицеры. – Эта самочка… как у вас называется? Взяла тебя за сердце, так?

– В нашем языке берут обычно за что-то другое и в несколько иных ситуациях. За задницу, например, – рассмеялся я. – Но я тебя понял. Да какая теперь разница? Мы с ней больше не увидимся.

– Поэтому я и говорю – жалко, – терпеливо повторил вериец. – Я хорошо научился понимать ваш язык тел и тех химических элементов, которые вы выделяете для привлечения друг друга. Интересная система, особенно потому, что вы сами очень редко о ней задумываетесь… Если верить этому языку, вы тянетесь друг к другу, и будет печально, если из этого ничего не выйдет. Однако я все же пожелаю вам большой кладки. На всякий случай, – продолжил невозмутимый ксенос, несмотря на то что от его пожелания я поперхнулся воздухом. – У нас говорят, что искренние слова слышит Космос. У вас, насколько знаю, тоже есть подобное поверье?

– Ну да, вроде того, – прокашлялся я.

– Прекрасно. Вдруг что-то выйдет? – философски заметил он.

– Югер, а можно один вопрос? Раз уж у нас с тобой вечер прощальных откровений. Зачем тебя понесло в пираты? Ну ладно я со своим желанием отомстить и разобраться с ними их же методами. Но ты? Вы же разумные, убиваете только в порядке самозащиты, и вдруг вот такое.

– Я ученый, – спокойно ответил вериец. – Я изучаю ваш вид, а вот такие преступные сообщества тоже его часть, требующая внимания. Лучший способ изучить среду – оказаться в ней.

– И после этого ты отказываешься улететь к себе домой?! – растерялся я. – Мы же все заочно приговоренные!

– Но ведь и ты сам не стремишься спастись бегством, – парировал Югер. – Почему тебе так трудно дается мысль, что кем-то еще могут двигать подобные мотивы? Я сделал осознанный шаг и сознательный выбор. Трудный шаг и верный выбор.

– А как же результаты твоих исследований?

– О, об этом не волнуйся, – насмешливо отозвался ксенос. – Я регулярно отправлял отчеты, да и последний нетрудно передать: по законам Солнечной империи я имею право встретиться с сородичем, представляющим наш народ на ваших территориях. Кажется, это называется «консул».

В комнате опять повисла тишина, а потом я с усталой насмешкой заметил:

– Да уж, мы с вами действительно как-то… пугающе похожи.

– Но ведь это прекрасно, – проговорил вериец, задумчиво шевельнув хелицерами. – Прекрасно понимать кого-то, сознавать собственное неодиночество во Вселенной. Знать, что внешние различия не лишают возможности найти общий язык. А теперь, с твоего позволения, я бы хотел побыть один, нужно привести мысли в порядок.

– Да, конечно. Хорошая идея. Прощай, друг. Я рад, что мы были знакомы.

– Прощай… друг, – эхом откликнулся ксенос.

Остаток пути к Солнечной системе я проделал, сидя под дверью. Все пытался собраться с духом, зайти и объясниться с Алисой, попрощаться с ней хоть как-нибудь, но так и не решился. Не столько из-за нехватки слов, сколько из-за понимания, что все может обернуться еще хуже. Например, пытаясь заполнить паузу, я опять ее поцелую и в этот раз уже не сумею остановиться, найду себе какое-нибудь оправдание, что «она взрослая девочка и способна отвечать за свои поступки». Зачем осложнять? Лучше посидеть, подумать обо всем.

Например, о том, когда и как все это случилось и насколько глубокой оказалась эта случайная привязанность. Или лучше отвлечься и придумать, как передать станцию для опытов ее новым владельцам, минуя вот эти безумные «экзамены». Или прикинуть, как лучше объяснить имперцам, что нас не нужно изучать издалека, а лучше поскорее захватить, и как обеспечить спецназ легкой работой и новыми звездочками на погонах без потерь со стороны личного состава.

В общем, я нашел множество занятий, лишь бы не делать этот решительный шаг. Да, трусил. Оказывается, объясниться с девушкой для меня гораздо страшнее, чем умереть.

Алиса Лесина

Глеб удрал самым бессовестным образом, да еще и запер меня. То есть как – запер? Просто у этой каюты не было двери, совсем никакой.

Сначала я терпеливо ждала, все еще надеясь, что он действительно скоро вернется, потом ругалась в потолок и вымещала злость на подушке. Потом рыдала в эту же самую подушку, а потом уснула на ней же.

Я совершенно не понимала, что происходит, почему Глеб вдруг перестал отвечать на вопросы и вообще, уходя, смотрел так, что хотелось выть – вот только кому больше, мне или ему самому? Ведь все хорошо, самое страшное позади, пора облегченно выдохнуть и праздновать победу. Ведь мы же победили, разве нет? Клякса добился того, что хотел, и должен этому радоваться…

Но он, похоже, не радовался. Даже неожиданный нежный поцелуй имел привкус тоски и горечи – словно долгое общение с измененным и меня наделило возможностью ощущать эмоции. А потом Кас пропал, и надеяться на лучшее стало совсем уж сложно.

Однако из некрепких объятий тревожного, прерывистого сна меня все же вырвал голос пирата, негромкий и насмешливый, звучавший почти над самым ухом.

– Вставай, лисеныш, мы приехали, – проговорил он, медленно стягивая одеяло, в которое я успела замотаться за время сна.

– Глеб, ты сволочь, – проворчала я сквозь сон, с трудом продирая припухшие после слез и сна глаза. – Куда ты пропал? Я волновалась.

– Ну прости, надо было решить кое-какие вопросы, – отмахнулся он, глядя на меня и улыбаясь при этом шало и слегка безумно. – Ты главного не спрашиваешь, куда мы приехали.

– Ну и куда мы приехали? – проворчала я, выпутываясь из одеяла.

– Планета Земля. Добро пожаловать домой! Я же обещал тебя отвезти? – Продолжая скалиться, он поднялся с кровати.

Ухмылка эта совсем не успокаивала, даже наоборот, пугала и совсем не походила на привычную. Словно он был не в себе, находился под какими-то наркотиками или чем-то вроде этого.

– Глеб, что с тобой? – нахмурилась я.

– А что со мной? – Он удивленно вскинул брови.

– Ты… Глеб, что происходит? – напряженно спросила я, поскольку наконец сообразила, что не так с его лицом: дело не в наркотиках, просто гримаса была неумело-фальшивой. Глаза оставались холодными и… больными, что ли? – Меня отвез. А ты… не останешься? – похолодела я от догадки.

– Ну нет, отчего же? Останусь, конечно, – отмахнулся он. – Готова? Хорошо, что ты одета, а то я подзадержался с побудкой, надо было все проконтролировать.

– Проконтролировать что?! – буквально взвыла я, всплеснув руками, и подошла вплотную к нему. – Клякса, что за дерьмо происходит? Ты можешь мне нормально ответить?!

– Я все же дурно на тебя повлиял, – пробормотал он. Улыбка поблекла, но я испытала облегчение – эта перекошенная гримаса была более естественной. – Прости. Я хотел как лучше.

Повторить свой вопрос в очередной раз я не смогла: возникшая вдруг дверь проломилась внутрь, словно была сделана из самого простого и дешевого пластика, а следом вбежали трое в броне с оружием на изготовку.

– Не двигаться! Руки держать на виду! – рявкнул один.

– Легче, легче! – проговорил Глеб, поднимая ладони над головой. – Я безоружен, не сопротивляюсь. Девчонку не трогайте, она заложница. Летела на транспортнике с Роолито, совсем недавно.

– Да что происходит, Тьма побери?! – жалобно пробормотала я.

Мужчина, кто скомандовал Кляксе «не двигаться», кивнул своим спутникам. Не выпуская оружия, они заломили пирату руки за спину, надели силовые наручники, и – тот не сопротивлялся! Он безо всякого оружия мог легко раскидать их, но не попытался спорить. Даже когда один из этих двоих, рявкнув: «Не дергайся!» – приложил измененного коленом в живот.

– Прекратите немедленно, что вы делаете?! – Я кинулась вперед, но тот, который командовал, легко, мягко перехватил меня одной рукой поперек туловища.

– Спокойно, сударыня, все в порядке, имперская полиция.

– Глеб! – Не слушая его, я опять дернулась, вцепилась в руку, пытаясь оттолкнуть.

Клякса, обернувшись через плечо, подмигнул и что-то шепнул одними губами – кажется: «Прощай!» Но в этот момент один из конвоиров рявкнул свое: «Пош-шел, тварь!» – сопроводив это тычком под ребра, и мужчину выволокли из комнаты.

– Сволочь, – прошептала я, обмякнув в руках полицейского. – Ты же знал, ты же с самого начала знал, ты…

– Пойдем, пойдем, девочка, все будет хорошо. Сейчас доктор тебя осмотрит, поможет, – обнимая меня за плечи, заговорил командир и повел к выходу. Он снял шлем. Оказалось, что мужчина уже не молод, наверное, ровесник отца. – Не плачь, все закончилось. Скоро будешь дома, с родными, и забудешь все как страшный сон. Пойдем, пойдем.

Я шла молча, словно сомнамбула, и не спорила. Хотя точно знала, что ничего не забуду. Ни первый страх и отчаянное желание жить, ни «Зею-17» и обаятельного крыса Морецкого, ни перелет, ни совместные танцы и сон в крепких объятиях Кляксы, ни недавние безумные испытания.

И уж тем более не смогу забыть синюю бездну «Тортуги», взглянувшую на меня из глаз измененного. Сейчас – и до этого. Когда он висел за стеклом, распятый, выгибался и кричал от боли и я до хрипа звала его и сбивала ладони о стекло, не в силах приблизиться и хоть как-то помочь. И как у меня почти остановилось сердце от страха, что Глеб умер, когда он вдруг затих, а он поднял голову и посмотрел точно так же. Словно уже тогда прощался.

Впрочем, почему словно? Псих, трус несчастный! Не свел счеты с жизнью по-простому – решил вот так, да? С пользой?!

Реальность была скрыта пеленой тумана и слез. Меня куда-то вели, потом что-то спрашивали, уговаривали, успокаивали, давали лекарства. Только легче и веселее от них не сделалось, навалилась апатия, и стало совсем уж плевать, что происходит вокруг. Наверное, мне бы дали снотворное и увезли в больницу – это был самый разумный выход, но тут поглотившее меня болото тоскливого равнодушия всколыхнул знакомый голос.

– Ах вы, ежики кудрявые, выдру вам в тундру! – Зычный командирский голос заставил меня сначала вздрогнуть, а потом испуганно втянуть голову в плечи. – Чего ты в меня ручонки тычешь, как будто они у тебя лишние? Блохуй отсюда электроном в туннель, пока я тебя не ускорил! Алиса! Белка! – и меня сгребли в могучие медвежьи объятия, прижали к широченной груди, привычно пахнущей хлебом и укропом.

В этот момент я наконец-то разревелась – отчаянно, навзрыд, клещом вцепившись в плотную ткань формы.

– Эх ты, солеварня слезоразливная, – проворчал отец, прижимая меня к себе и гладя по волосам. – Белка Сергеевна… Уйди, добром прошу! – Это уже кому-то в сторону. – Я же тебе этот приборчик, да вместе со всеми остальными, да без наркоза!.. Вот. Вот именно туда. Пойдем-ка домой, лягушка-путешественница.

И он легко, как маленькую, подхватил меня на руки.

– Сергей Иванович, ты куда свидетельницу поволок? – окликнул приятный мужской голос. – Если она вообще свидетельница…

– Слушай, Эрнесто Антуанович, сгинь в туман, не доводи до дурного. Дай ребенку в себя прийти, какой она тебе сейчас свидетель? Приходи лучше завтра в гости как человек, там и поговорите.

– Ладно. Под твою ответственность, Лесин, – после короткой паузы разрешил тот, и мы продолжили путь.

– Да Лесин и так со всех сторон ответственный, куда глубже-то, – проворчал отец себе под нос, продолжая путь.

К этому моменту рыдания пошли на убыль, поэтому сквозь слезы я разглядела и низкое серо-белое небо с глубокими синими дырами, и по-мартовски влажные черные деревья, торчащие из тяжелого, слежавшегося вязкого снега, образовавшего вокруг стволов воронки. Похоже, приземлились мы где-то совсем недалеко от родных мест. Как огромная станция умудрилась без проблем сесть и зачем это было сделано, думать не хотелось. Потому что мысли о ней влекли за собой другие, куда более тяжелые.

Отцовский темный служебный авион со скучающим рядом летуном – кажется, те же, что и перед моим отлетом, – я тоже сумела различить; они обнаружились совсем близко, на прогалине между деревьями.

– Все в порядке, Сергей Иванович?

– Ну, раз тут море Лаптевых разлилось – думаю, порядок близко, – философски отозвался отец, забираясь вместе со мной в просторное темное нутро аппарата. – Девичьи слезы в таких количествах и при таких вводных – знак хороший.

Домой летели в тишине и молчании, только у Дениса, летуна, в кабине негромко мурлыкала какая-то музыка, да я порой шмыгала носом, неприлично утирая его рукавом. И смотрела сквозь слегка затемненное окно на холодную раннюю весну, от которой успела отвыкнуть на Роолито и которой уже не надеялась увидеть.

Только сейчас она не радовала и не будила обыкновенных радостно-тревожных предчувствий. Голые ветви царапали не небо – душу, и отчаянно хотелось вырвать этот исполосованный кровоточащий комок из груди.

Впрочем, наука ведь отрицает существование души, а по существу химических процессов все это мало отличается от «ломки» наркомана. Не чувства – психическая зависимость. Мания в дополнение к фобии. Или как это называется – «стокгольмский синдром»? Когда жертва симпатизирует и испытывает чувство привязанности к своему палачу.

Вот так и никак иначе. Психическое отклонение. Болезнь, с которой просто нужно справиться, а на любое выздоровление необходимо время. Которого у меня, кажется, теперь полно…

Мне очень хотелось разозлиться, расшевелить себя, заставить ненавидеть или хотя бы презирать пирата, но как не получалось это на борту «Ветреницы», так не выходило и теперь. Мысли эти вызывали тупую ноющую боль в висках и в горле, доставляя при этом странное извращенное удовольствие. Как в детстве сдирание засохшей корочки с болячки на разбитой и не обработанной вовремя коленке.

Из авиона я выбралась самостоятельно, хотя отец поглядывал настороженно. Двинулась через посадочную площадку к лифту, не оглядываясь на летучую машинку, которая с солидным шмелиным гудением поднялась в воздух.

В просторную квартиру на шестнадцатом этаже я входила со смешанным чувством нежности, щемящей тоски и омерзения. Здесь все было по-прежнему, словно я отсутствовала не год, а всего несколько часов. Замок помнил меня и открылся, свет в прихожей – загорелся сам. Все было как всегда, и это казалось отвратительно неправильным: я-то изменилась…

– Ну что, Белка? Есть, спать, купаться или сразу разговоры разговаривать? – спросил отец, входя следом. В просторной прихожей сразу стало тесновато – высокий, широкий, громогласный майор Сергей Иванович Лесин, попадая в помещение, сразу как будто заполнял его целиком, подобно идеальному газу.

– Говорить, – вздохнула я и, скинув ботинки, поплелась на кухню. Там с ногами забилась в угол диванного уголка, обхватила руками колени, благо размеры сиденья позволяли. В доме майора Лесина вся мебель заставляла меня чувствовать себя героиней сказки про «Машу и медведей»: что поделать, братья унаследовали отцовские габариты, и мне приходилось подстраиваться.

Глянув на меня, отец опустился на табурет напротив. Один локоть положил на стол, второй рукой уперся в колено. Густые усы ожидающе встопорщились, словно у кота, взгляд – прямой, внимательный. Он не давил и не сердился, просто приготовился слушать и воспринимать важную информацию. Вот так вот, через стол, по-деловому. Это он в первый момент растерялся и даже, наверное, испугался, когда увидел меня, вот и позволил немного выпустить пар и залить слезами его серо-зеленую форму. А теперь – все, истерика кончилась, и разговор будет идти строгий, как с подчиненными. Он никогда не понимал моего стремления все время цепляться за него, маму, братьев – за руки, за одежду, лишь бы поближе, а еще лучше в обнимку.

В этом он весь. Они все. Готовы поддержать, дать опереться – но только тогда, когда действительно нет сил. А потом – будь добра собраться и доложить по форме.

– Ты получил мое сообщение? – тихо спросила я, просто потому что надо было что-то сказать и не рухнуть в пучину тоски.

– А то, – отозвался он, забавно шевельнув усами в негодовании. – Еще и ответил! Не сразу, правда, как-то негоже было все, что с первого раза записалось, отправлять. Мне вот интересно, как же ты у пиратов оказалась?

– Я у них и была, – вздохнула и отвела взгляд. – Клякса – тот, кто взял меня… под свое крыло, – разрешил связаться с родными. Мне не хотелось беспокоить вас новостью о похищении, тем более мне ничего серьезного не грозило. Ну не хмыкай так скептично, он мне правда ничего плохого не сделал. И пальцем не тронул, от всех остальных защищал, кормил и вот – даже одевал. – Я выразительно оттянула воротник комбинезона.

– И чего это он такой добренький? Прямо-таки Робинзон! Или как там этого разбойника звали, выдру ему в тундру? – проворчал отец.

– Просто я врач и оказалась полезной. – Я слегка пожала плечами. – Регулировала протезы, лечила ожоги и всякие раны… собственно, вот и все. Можно считать все это небольшим приключением.

– А что ж ты ревела белугой, приключение? – хмыкнул отец.

– От неожиданности, от облегчения. – Я неопределенно махнула рукой. – А как ты там оказался? Ну, там, откуда меня забрал.

– Так сообщили же, как только тебя опознали. Я ж поначалу даже не поверил, вот и парням говорить не стал. Нет, все, Белка Сергеевна. Будет с тебя космоса, хорош, отлеталась.

– Там посмотрим, – угрюмо отозвалась я. Не могу сказать, что действительно горела желанием вернуться на прежнюю работу, но боль и горечь прорвались глухим раздражением и несвойственным мне обычно желанием спорить. Раньше я бы промолчала, а потом сделала так, как считала нужным, а теперь… то ли что-то сломалось, то ли, наоборот, появилось, но молчать больше не хотелось.

Хватит, намолчалась. Я не в пиратском плену, и лишнее слово не будет стоить мне жизни.

Кажется, отца такая реакция тоже озадачила, он удивленно поднял густые кустистые брови, а потом разговор прервала негромкая трель, кто-то желал с ним поговорить. Отец относился с настороженностью ко всяким электронным игрушкам и предпочитал всем прочим связным устройствам простой и надежный, как дубина, браслет-голограф, связанный с прилепленной к уху гарнитурой.

Разговор затянулся. Судя по тем обрывкам, что я слышала, отца вызывали обратно на службу. В конце концов, ограничившись ворчливым и угрожающим: «Вечером поговорим!» – он ушел.

А я сползла с дивана и побрела в ванную. Ни объяснения, ни допросы, ни угрозы меня не трогали. Хотелось лечь и умереть или забыть все как предутренний кошмар и проснуться. Но еще больше хотелось прижаться к сильному, жилистому телу, обтянутому эластиком тренировочного комбинезона, и спрятаться под мышкой от всех дурных мыслей и внешнего мира. Даже несмотря на то, что вот именно сейчас я Кляксу почти ненавидела – за то, что бросил, не сказав ни слова.

День до вечера тянулся долго. Я долго отмокала в ванне, потом смотрела какой-то бесконечный детективный сериал – наивно-сказочный и потому когда-то любимый, с плохими преступниками и хорошими полицейскими, в котором добро неизменно побеждало, – и механически перебирала одежду. Доставала, надевала, снимала и убирала обратно все подряд.

Потом, обняв клетчатую юбку, сидела на полу у шкафа и опять рыдала или скорее выла – громко, в голос. Радуясь тому, что этого никто не слышит и можно хоть биться головой об стену – все равно никто не увидит, не удивится, не сдаст в конечном итоге врачам.

К вечеру я сумела как-то успокоиться, поэтому к возвращению мужчин вполне напоминала живого человека.

К счастью, первым вернулся Макс, самый любимый из моих домашних мужчин – легкая и жизнерадостная язва, всего на пять лет старше меня. Он не грозился, не читал нотаций, а просто болтал, вспоминая какие-то забавные истории, о которых я не знала, произошедшие за этот год.

Он же сообщил, что у партизана Димки за это время завелась девушка, и вроде бы даже завелась всерьез, и вроде бы даже с мыслями об устройстве отдельного семейного гнезда и самостоятельной ячейки общества. Правда, предупредил, что пока это страшная тайна и травмировать зазнобу знакомством с отцом семейства старший не спешил. Видимо, опасался, что зазноба испугается и сбежит. Нет, к пассиям сыновей майор был куда лояльней, чем к тем молодым людям, что пытались ухаживать за мной, но… все же он весьма специфический человек.

Если бы не Макс, с отцом я непременно поругалась бы, а так вечер прошел вполне мирно, уютно и даже душевно. Лесин-старший то ли забыл об отложенном на вечер продолжении разговора, то ли сознательно не стал возвращаться к этой теме.

Сложнее оказалось пережить ночь, но и она все же закончилась, позволив мне под утро задремать и проспать до полудня и даже дольше. Так что следующий вечер, принесший гостей с форменным допросом, наступил достаточно скоро.

Эрнесто Санчез, смуглый и черноглазый, жилистый и крепкий, словно отлитый из металла мужчина средних лет, мне неожиданно понравился. Неожиданно – потому что от разговора с безопасником (а сомнений в принадлежности его именно к этому ведомству у меня не было) я не ожидала ничего хорошего. Но он был вежлив, последователен, тверд и точен – просто расспрашивал, как и что произошло, как я оказалась у пиратов и что было потом. Без фальшивого сочувствия, без попыток покопаться в моих чувствах и эмоциях, а самое главное – без каких-либо оценок моего поведения и поведения окружающих. В общем, не лишенный обаяния Эрнесто умел расположить к себе собеседника и точно знал, как именно стоит делать это в любой конкретной ситуации.

Беседа надолго не затянулась. Под конец у меня сложилось впечатление, что этот Санчез и так прекрасно знал все, о чем спрашивал, но желал выполнить все формальности. Да я, собственно, почти ничего и не рассказала: о нападении на транспортник, о визите на «Зею-17» – и только. И то заверила следователя, что понятия не имею, кто из пиратов в кого стрелял на транспортнике. Не то чтобы пыталась выгородить измененного, но… строго говоря, лица ведь я не видела, верно?

И – да, пыталась. Хотя и понимала, что мои слова ровным счетом ничего не решат.

Про приключения на «Тортуге» я также не упоминала, заверила Санчеза, что просто сидела в каюте: точно знала, хоть мы и не сговаривались заранее, что и сам Клякса станет придерживаться той же версии.

Потом меня пару раз вызывали для повторных бесед, необременительных и еще более формальных, и примерно через неделю эта история официально закончилась. Словно и не попадала я никогда к пиратам, а эти две недели мне просто приснились. И все вокруг, кажется, старательно придерживались той же версии, ни взглядом, ни словом не напоминая о приключениях. Как будто я спокойно закончила свой перелет на мирном транспортнике в хорошей компании, и все.

Во всей этой ситуации была только одна проблема: я помнила. Все, до последней детали, с каждым днем и часом отчетливее. Продолжала ощущать на губах вкус единственного поцелуя, чувствовать тяжесть руки поверх одеяла и, кажется, незаметно для себя самой начала ненавидеть звезды.

Наверное, когда-нибудь я научусь с этим жить. Или вернее сказать – без этого?