Текст книги "Абордажная доля"

– Мы договорились. – Игнорируя обоих братцев, Клякса улыбнулся и выразительно протянул левую руку.

Я поспешно преодолела разделявшее нас расстояние, ухватилась за нее. Мужчина осторожно пожал мою ладонь, завел мне за спину, обнял и крепко прижал к своему боку. Таким откровенным, властным, несвойственным ему хозяйским жестом, явно играя на публику. Я с трудом подавила улыбку, но поддержала безобразие, прильнула всем телом, обняла за пояс и преданно посмотрела на него снизу вверх.

– Слушай, ты, белобрысый. Если Алису обидишь… – угрюмо прогудел Дима, явно начиная закипать.

Клякса поднял на него взгляд, будто только что увидел, посмотрел так… холодно, равнодушно-оценивающе, со снисходительной усмешкой в уголках губ и поинтересовался насмешливо:

– То что?

– Глеб! – выдохнула я возмущенно, тут же растеряв всякий артистизм, и негодующе ткнула его кулаком под ребра. – Ну вот зачем ты задираешься?!

– Я не задираюсь, я поддаюсь на провокацию, – усмехнулся он. – Конечно, можно потерпеть, родственников ведь не выбирают, но зачем, если существует способ решить эту проблему раз и навсегда? Лисеныш, прости, но твой брат уже достал меня своими повадками быка-производителя и вызывает вполне искреннее желание поправить ему рога.

– Да ты…

– Нет, мне определенно нравится этот тип, – расхохотался Макс, обрывая вскипевшего старшего. – Один раз на тебя посмотрел – а какая точная характеристика! Максим, – назвался он, подходя и протягивая измененному руку. – С твоего позволения и в домашней обстановке – я по-простому, без чинов.

– Глеб, – ответил мой пират, пожимая протянутую ладонь. – Отрадно видеть, что Алиса в этой семье – не единственный разумный человек, а то я уже начал подозревать, что ее подбросили.

– Всех подбросили, не всех поймали, – хохотнул в ответ Макс. – То есть таможня дала добро на отгрузку? В смысле, ты вот прямо сейчас мелкую собираешься забрать?

– Не вижу смысла откладывать. – Глеб пожал плечами. – И всякие формальности в таком случае будет куда проще уладить.

– Ну да, тоже верно, – согласился младший.

– Мальчики, а вы не забыли, что я все еще здесь? – мрачно уточнила я, хотя из объятий Глеба освобождаться пока не спешила.

– Я заметил. А вот собранных вещей – что-то не очень, – отозвался Клякса.

– Такими темпами и не увидишь, – пригрозила я, хмурясь.

– Так, вот тут мы, по-моему, уже лишние. Пойдем, большой брат, они без нас прекрасно справятся, не маленькие, – быстро сориентировался сообразительный Макс и, когда мы посторонились, вытолкал Димку, даже дверь за собой аккуратно прикрыл. Прикрыл, я специально обратила внимание.

Несколько мгновений мы молчали, причем я бездумно теребила какую-то награду на груди мужчины, а он замер изваянием, продолжая прижимать меня к своему боку. Потом глубоко, шумно вздохнул и проговорил негромко, виновато:

– Я все-таки давлю, да?

– Есть такое дело, – согласно проворчала я.

А сама перевела дух: хорошо, что он все понял. Значит, у нас действительно есть шансы – не только на то, чтобы нам было хорошо в постели, а на нечто большее, настоящее, долгое.

– Прости. Никак не привыкну…

– К чему?

– К жизни. К нормальной человеческой жизни, – медленно, раздумчиво проговорил Глеб, еще больше меня озадачив. – Это… сложно.

– Что именно? – уточнила я растерянно, запрокинув голову и заглядывая ему в лицо.

– Все, – после долгой паузы уронил мужчина с коротким смешком. – Вин! Ты – моя. Добыча, женщина, да, наконец, жизнь. И никак не получается соотнести это знание с общечеловеческими законами и обычаями цивилизованного общества. Мне сейчас вообще трудно к ним приспособиться и вжиться, я слишком привык действовать так, как удобно и нужно мне. В остальном-то все получается неплохо, но когда я применяю все эти правила к тебе и понимаю, что должен не брать, а спрашивать, а ты еще и отказаться можешь… В общем, я не буду озвучивать, какие мысли и стремления меня в этот момент охватывают.

– Да не собираюсь я отказываться, – вздохнула я. – Наверное. Просто все так быстро, что у меня от стремительной смены обстоятельств голова кругом. Вчера утром я думала, что ты умер, а сегодня ты уже тащишь меня в свое логово, решив вопрос даже с моей буйной родней… Слишком быстро, дай мне хоть немного отдышаться!

– Так в этом и смысл: захватить врасплох и добиться своего, – тихо засмеялся Глеб и шагнул к кровати. Сел на край, устраивая меня верхом на своих коленях, лицом к лицу, коротко поцеловал, будто в задумчивости, и продолжил: – Я до сих пор не могу толком поверить, что жив. Кажется, что сейчас я закрою глаза – и больше их не открою, потому что все, что я вижу, это очередная агония, последнее испытание на «Тортуге».

– Очередная? – уцепилась я. – И что все-таки в нем было, в этом последнем испытании? Ты… это выглядело довольно страшно, а твои слова про «волю и смысл жизни» мало что объясняют.

– Смерть, – коротко ответил измененный несколько мгновений спустя. – Разнообразная и бесконечно длящаяся. Поэтому оказалось довольно просто перенести заключение. Висящая над головой угроза казни воспринималась закономерным продолжением всего этого. Поэтому же, освободившись, я не так спешил встретиться, еще мог думать отвлеченно, мог обещать себе, что просто поговорю, взгляну, уточню, что все хорошо. А потом коснулся, поцеловал и… в общем, теперь от одной мысли, что надо отпустить тебя, напрочь сносит голову.

– И это они назвали везучестью? – прошептала я ему в шею, глотая слезы. – Хороший мой, за что же с тобой… так?

– Не хороший, – нервно хмыкнул Клякса. – Я даже вот это тебе сейчас рассказываю только потому, что знаю: ты добрая, ты непременно меня пожалеешь и согласишься уйти со мной. Вин! Я, честно говоря, затрудняюсь предположить, что могу сделать, если ты вдруг откажешься и передумаешь. Знаешь, наверное, мне в самом деле не жениться нужно, а сдаваться психиатрам. Прости. Не ожидал, что меня так накроет.

Долгое время после этих слов мы сидели в тишине, обнявшись и не шевелясь. Я неотрывно следила за мерной, едва заметной пульсацией жилки на шее мужчины, пристроив голову у него на плече, и пыталась унять слезы и успокоиться, справиться с той болью, которую разбудили слова Глеба. Осознать пугающее смирение этого человека перед очень жестокими ударами судьбы и его всеобъемлющее, беспредельное одиночество.

В книжках пишут о том, как лестно стать центром вселенной отдельно взятого человека, но на практике это оказалось очень жутко и трудно. Страшно понимать, что без тебя его просто не станет. Наверное, высшая из форм ответственности.

Я люблю его, надо это признать. И дело не в эйфории от встречи; достаточно вспомнить два месяца беспробудной тоски, когда и я без него не жила – существовала. Но где найти решимость нырнуть в эту бездну с головой, без возврата?

А впрочем, разве у меня есть выбор? Сердце-то давно уже все решило. Стоит представить, что Глеб сейчас уйдет, и от одной мысли в груди испуганно замирает…

– Говорят, осознание проблемы – это уже половина решения, – наконец, пробормотала неуверенно. – В том центре, где тебя изучают, есть какой-нибудь специалист по мозгам? Может, к нему обратиться?

– Есть, – подтвердил Глеб. – Хотя ему самому, по-моему, лечиться надо.

– Это нормально, – нервно хихикнула я. – Значит, специалист хороший. А вообще, может быть, не так уж все страшно. Я тоже от радости второй день не в себе, просто у меня это проявляется иначе. И… у меня есть предложение. Давай я поеду к тебе, но не навсегда, а с испытательным сроком на две недели?

– Ты действительно думаешь, что к концу этих двух недель что-то изменится и я соглашусь вернуть тебя домой? – Клякса посмотрел на меня скептически.

– Нет, – честно призналась я. – Но так мне проще согласиться.

Измененный в ответ негромко засмеялся, прижавшись лбом к моей ключице, а потом проговорил еле слышно:

– Все же ты удивительная. Мой счастливый случай…

Эпилог,
в котором Алиса стала взрослой

…самое безопасное правило заключается в том, чтобы не жить и не находиться там, где мы не решились бы умереть.

Льюис Кэрролл. Сильвия и Бруно

Алиса Лесина

– Лисеныш, кто из нас взрослая умная женщина, к тому же врач, с которым не нужно спорить?

– Не зна-аю, – жалобно протянула я.

– Надо же, а недавно зна-ала, – передразнил Клякса, закрывавший в этот момент мою сумку.

– Глеб, но я не хочу-у туда! Я дома хочу!

– Лисеныш, я тебя предупреждал? Предупреждал. Я тебе напоминал? Напоминал. Я тебе альтернативные варианты предлагал? Предлагал. Но кое-кто сказал, что все знает, все помнит и вообще куда лучше разбирается в вопросе, а я циник и бесчувственная зараза. Не напомнишь, кто бы это мог быть? – продолжил насмехаться мужчина, пока я сидела на диване, поджав ноги, и вдохновенно страдала.

– Не надо, я и так знаю, что дура… Глебушка, ну, пожалуйста, ну я там об стенку убьюсь с тоски!

– Предлагаешь попросить обить стены чем-то мягким? – язвительно предложил Глеб, плюхнулся на диван рядом со мной, крепко прижал к своему боку. – Алиса, ну ты же сама прекрасно понимаешь, что других вариантов нет.

– Понимаю, – вздохнула в ответ. – Я даже понимаю, что сама на этом настояла, что ничего от этого не изменится, и вообще, но… не хочу в тюрьму!

– Это лаборатория, – засмеялся он. – В которой ты работаешь.

– Работаешь – это когда приходишь, работаешь и уходишь обратно, домой, к семье. А когда ты живешь там безвылазно, да еще в одиночестве – это уже тюрьма, – проворчала я.

– А, то есть мне можно с тобой не ехать? – искренне озадачился он.

– А ты собирался? – в свою очередь удивилась я. – Но… как же мальчики?

– Лисеныш, мне казалось, этот вопрос мы сняли еще полгода назад. Они уже давно не мальчики, а два здоровых лба, на которых пахать можно. Как-нибудь не разнесут квартиру за это время. К тому же я буду наведываться сюда и проверять обстановку. Понятно? – Вопрос, конечно, адресовался уже не мне.

– Понятно, понятно. Вы лететь-то собираетесь? А то авион заново придется вызывать, – флегматично отозвался Андрей, наблюдавший за сборами со стратегически выгодной позиции в углу комнаты: и ситуация под контролем, и нет риска быть затоптанным.

– Можно подумать, есть варианты. Прихвати вещи, – велел сыну Глеб, поднимая меня на руки.

– Муж, ты… самый замечательный. Люблю тебя, – тихо проговорила ему в шею. От боли сводило живот, и шевелиться самостоятельно совсем не хотелось. Хорошо, что мой измененный такой сильный, такой заботливый, такой…

– Потерпи немного, лисеныш, – тихо попросил он, касаясь губами моего виска. – Сейчас доктор даст лекарство, станет легче. Ты же знаешь.

– Угу.

– Мам, мы со Славкой вечером завернем проведать, когда он с экзаменов вернется, – напутствовал Андрей, забрасывая сумку в авион. – Ты там не буянь особо.

– Надеюсь, мне будет куда возвращаться, – ворчливо парировала я, целуя подставленную сыном щеку.

– Мы сделаем все возможное, – усмехнулся он совершенно Глебовой улыбкой.

И авион поднялся в воздух, унося меня на ближайшие месяцы в лабораторию. Что поделать: о том, что я всегда хотела большую семью, я помнила постоянно, а вот о том, как процесс ее увеличения происходит в нашем случае, за прошедшие годы подзабыла.

Наш давнишний разговор с Глебом о перспективах появления у него детей оказался пророческим. То есть другого способа действительно не существовало, исключительно медицинский, который на практике оказался весьма трудным и мучительным. Уже хотя бы тем, что все полностью проходило под надзором врачей или, вернее, ученых-генетиков, которые на нашем семействе защитили не одну диссертацию.

Клякса с самого начала скептически относился к моему желанию родить ему ребенка, вот такого же белобрысого и голубоглазого. Он пытался меня отговорить, предлагал различные варианты, но я уперлась. Да еще за эту идею ухватились мои коллеги, и Жарова в итоге уговорили. Через семь месяцев мучений (наших общих, потому что Глеб, несмотря на мой изначальный протест, поддерживал меня все это время) на свет появились близнецы, Славка и Андрей, два чуда природы или, вернее, науки.

Дело в том, что мой измененный изначально получился чрезвычайно удачным экземпляром, то есть тем, кто его создал, удалось в полном смысле слова вывести новый, вполне жизнеспособный устойчивый вид. Уникальный и не совместимый с человеческим традиционными путями. А вот сыновья, собранные буквально по молекуле, последнего недостатка были лишены, то есть способны к естественному размножению. Думать об этом применительно к собственным детям странно, но сейчас уже не так, как раньше: все-таки действительно взрослые парни, по двадцать лет, того и гляди, покажут свои способности на практике.

А когда выяснилось, что оба охламона твердо настроены пойти по отцовским стопам, я отчетливо поняла, что хочу дочку, потому что от количества военных вокруг начало казаться, что я обитаю в казарме. Это желание умело и ловко культивировал профессор Циммерман, мой непосредственный начальник и ведущий ученый группы, курирующей мужа. И теперь мне предстояло несколько месяцев провести в лаборатории под его надзором, чтобы дать этой самой девочке жизнь.

Связавшись с Глебом, я в конечном итоге переквалифицировалась в генетика: можно подумать, у меня был хоть какой-то выбор! Сам же Жаров служил теперь в ИСБ – Имперской службе безопасности, и это, пожалуй, единственное, что я могла сказать о его работе, потому что в подробности меня не посвящали. Секретность же. Да я особо и не лезла, мне хватало того, что муж не мотается по опасным командировкам. Ну, или мотается, просто успевает уложиться в один-два дня, не покидая пределов Солнечной системы и не вызывая подозрений.

Впрочем, даже если бы я твердо знала, что он каждый день рискует жизнью, это ничего не изменило бы, разве что тревоги прибавило. Никогда не понимала женщин, которые, выходя за военных, полицейских или врачей, попрекают их постоянными отлучками и задержками на работе. Как будто не догадывались, что так будет…

Не знала я почти ничего и о судьбе «Тортуги», накрепко связавшей наши с Глебом жизни: опять же не хватало допуска. Судя по некоторым новинкам технического прогресса, наши ученые не зря ели свой хлеб и целиком свои тайны инопланетная станция сохранить не смогла. Но я надеялась, что на атомы ее все же не разобрали: «Тортуга» со временем стала казаться живым существом со своей волей, и я не желала ей смерти.

Обстоятельства нашего знакомства и те приключения, конечно, не забылись, хотя некоторые детали поблекли. Историю эту знали и мальчишки, хотя без лишних душераздирающих подробностей. Историю эту вспоминала и обдумывала я, порой не веря, что все произошло на самом деле.

Особенно часто, как ни странно, вспоминала печальный и поучительный закат древней цивилизации, которая боготворила случай, и думала, что, наверное, именно в этом обстоятельстве лежит причина их гибели.

Случайностей нет. Есть только закономерности, которых мы не понимаем. Как можно поверить, что вся цепочка событий – мой полет именно на этом грузовике, дрогнувшая рука Кляксы, наша с ним совместимость, симпатия, признание его «Ветреницей», сбой программы «Тортуги» и еще несметное множество деталей – была случайной?

Какой стороной упадет подброшенная монета – не результат случайности. Это последствия неоднородного распределения массы и сложного взаимодействия сил, на нее влияющих: силы броска, гравитации, сопротивления воздуха. Так неужели человеческая жизнь проще монеты? Не думаю. Наши поступки, слова и действия меняют реальность, просто мы пока не способны просчитать последствия. И я очень надеюсь, что так останется впредь. Чувство собственного всезнания и всемогущества, как показал опыт создателей «Тортуги», до добра не доводит. Может быть, когда-нибудь потом изменится человеческая природа и все это перестанет иметь значение, а пока – пусть мир остается непознаваемым до конца.