Текст книги "Литературный призрак"
![](/books_files/covers/thumbs_240/literaturnyy-prizrak-112340.jpg)
Автор книги: Дэвид Митчелл
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Остров Кумэдзима похож на грязную кровосмесительную тюрьму. Подумать только, некогда это был главный центр торговли между государством Рюкю и Китаем! Причаливали и отчаливали корабли, а в них – пряности, рабы, кораллы, слоновая кость, шелк, мечи, кокосовые орехи, пенька. В порту кипела жизнь, кричали грузчики, старухи с весами, сидя на коленках, торговали сушеной рыбой и фруктами. Девушки с податливыми грудями выглядывали из пыльных окон, заставленных цветочными горшками, шептали, зазывали…
Все это в прошлом. В далеком прошлом. Теперь Окинава – горстка убогих островов, из-за которых ведут распри владыки, в глаза их не видавшие. Никто не хочет признавать, что эти острова сейчас гибнут. Молодежь уезжает в Японию. Сельское хозяйство приходит в упадок из-за отсутствия субсидий и твердых закупочных цен. Когда японские пацифисты добьются своего и захватчики-американцы уберутся восвояси, закрыв военные базы, экономика Окинавы охнет и сдохнет. Рыбу ловят тралами. Дороги ведут в никуда. Всякое новое строительство заканчивается появлением бетонного фундамента, кучи гравия и зарослей чертополоха. Где, как не в этих местах, продолжить великое дело Его Провидчества! Я сгораю от желания разбудить этих людей, поведать им о Белых Ночах и Новой эре! Но я не имею права рисковать, привлекая к себе внимание. Моя последняя защита – в незаметности. Без нее останется рассчитывать только на свой альфа-потенциал новичка.
Вчера со мной заговорил местный полицейский-усач. Он стоял у магазинчика товаров для подводного плавания, завязывал шнурки, а я проходил мимо.
– Как отдохнули, господин Токунага?
– Замечательно. Благодарю вас, господин полицейский.
– Я слышал про вашу жену. Примите мои соболезнования. Такое горе!
– Вы правы, господин полицейский. – Я напряг весь свой альфа-потенциал, чтобы заставить его поскорее отвязаться.
– Значит, завтра уезжаете, господин Токунага? Госпожа Мори, хозяйка гостиницы, говорила, что вы на пару недель.
– Я подумываю остаться еще на несколько дней.
– Вот как? Разве вам не нужно на службу?
– Я сейчас разрабатываю новую компьютерную систему. Для этого не обязательно быть в Токио, я могу и здесь этим заниматься. А тишина и покой стимулируют вдохновение.
Полицейский понимающе кивнул:
– Я вот о чем… У нас старшеклассники недавно организовали компьютерный клуб, а моя невестка, жена брата, – директор школы. Госпожа Оэ. Да вы с ней уже встречались, у госпожи Мори. Госпожа Оэ, она из деликатности сама вас не осмелилась беспокоить… Вот я и подумал…
Я молча ждал.
– Может быть, выкроите время и придете рассказать ребятам, чем занимается настоящая компьютерная компания? Конечно, если это вас не очень затруднит.
Похоже, я попал в ловушку. Но безопаснее отвертеться потом, чем отказаться сразу.
– Хорошо, с удовольствием.
– Огромное вам спасибо! Обрадую невестку, когда буду у брата…
На пляже встретил собаку лайку. Завидев меня, она залаяла. Я сразу понял, что Его Провидчество избрал ее для разговора со мной.
– А ты как думал, Квазар? Неужели рассчитывал, что зачинать Новую эру – эру человека осчастливленного – будет легко и просто?
– Нет, мой господин, не рассчитывал. Но когда же мастера йогической левитации проникнут в Белый дом и Европарламент и потребуют вашего освобождения?
– Кушай яйца, возлюбленный сын мой.
– Кушать яйца, мой Господин?
– Яйцо символизирует воскресение, Квазар. И соси побольше апельсиновых леденцов на палочке.
– А они что символизируют, Учитель?
– А ничего. В них много витамина С.
– Слушаюсь, мой Господин. И все-таки когда же мастера йогической левитации…
Но вместо ответа – только собачий лай да удивленные взгляды влюбленных, которые внезапно появились из-за груды ржавых нефтяных цистерн. Мы все трое смутились. Собака задрала лапу и справила нужду на шину старого трактора. Океан равнодушно шумел.
Маленькая девочка в вязаной шапочке. Она улыбнулась мне. Значит, я ей понравился. Чепуха, как я мог ей понравиться? Просто непроизвольное сокращение лицевых мускулов, вот и все. Она лопотала и улыбалась мне. Ее мать повернулась узнать, кому улыбается дочка, и тоже улыбнулась мне. У нее были ласковые глаза. А я не улыбнулся в ответ. Я отвел взгляд в сторону. Лучше бы я им улыбнулся. Нет, лучше бы они мне не улыбались. Выжили они? Или отравились газом? Сумка стояла как раз напротив них. Если они не вышли из вагона, то газ быстро добрался до их губ, глаз, ноздрей, легких…
Мамочка. Папа!
Мы же просто отбиваемся от нападок! Не выходит из головы один случай. Я тогда служил у министра информации. Нечистый родственник одной нашей духовной сестры, кажется дядя, обратился в суд, чтобы помешать ей продать семейную ферму и землю. Он был адвокат по недвижимости. Секретная служба доставила этого родственничка к нам на допрос. Его Провидчество сразу понял, что перед ним убийца, подосланный нечистыми. Они вообразили, что Его Провидчество можно убить! Просто смешно! Да любой у нас в Прибежище знал, что лет тридцать тому назад во время поездки Его Провидчества в Тибет некий бесплотный разум, именуемый Арупадхату{8}8
Арупадхату (Арупавачару, Арупалока) – в санскрите «сфера, не имеющая форм», одна из трех сфер обусловленного существования сансары.
[Закрыть], вселился в тело Его Провидчества и открыл Ему тайны высвобождения духа из оков плоти. Это стало началом восхождения Его Провидчества на святую гору. Даже если тело Его Провидчества будет разрушено, Он просто покинет старую оболочку и трансмигрирует в новую так же легко, как я переселяюсь из гостиницы в гостиницу. Он может трансмигрировать даже в своего убийцу.
Короче, пришлось вколоть этому адвокату сыворотку правды, и он во всем признался. В его задачу входило подбросить лишенный запаха яд в котлы с рисом в столовой. Говорили, что супруга Его Провидчества лично вела допрос.
Понимаете?! Мы просто отбиваемся от нападок.
Ногти на пальцах рук отслаивались.
Днем я пошел к маяку. Сидел на камне, смотрел на волны, на птиц. В сторону китайского берега в обход Тайваня двигался тайфун, горизонт темнел. На западе сгущались тучи, ветер усиливался. В штабе, конечно, обсуждали мое положение, чтобы принять решение. Не понимаю – что стряслось? Еще несколько месяцев – и мой альфа-потенциал достиг бы 25 единиц. Я стал бы одним из двухсот самых продвинутых жителей Земли – Его Провидчество сам так сказал. Он вручил мне несколько своих ресниц, чтобы я проглотил их. За успешное прохождение начального курса меня наградили пробиркой со спермой Его Провидчества, сперму я тоже принял внутрь. Сперма Его Провидчества подавляет нечистые гамма-ритмы, которые препятствуют обновлению. После этого из отряда, занятого уборкой туалетов, меня перевели в отряд чистильщиков. Впервые в жизни меня оценили по достоинству.
Рифленая железная крыша заброшенного сарая гремела под ветром.
А что, собственно, стряслось? Все в порядке, Квазар. Твоя вера привлекла к тебе внимание Его Провидчества. Твоя вера проведет тебя через Судные дни, через Белые Ночи, ты ступишь на Новую Землю. И сейчас твое спасение лишь в твоей вере.
Все-то на этом богом забытом острове рассыпается, разваливается. Нужно было оставаться в Нахе. А то затерялся бы в заснеженной деревне, или на ледяном Хоккайдо, или даже в большом городе. Интересно, а что стало с господином Икэдой? Куда попадают те, кто сорвался с обрыва твоей жизни?
Тайфун приближался.
Никогда не раздвигаю занавески на окнах. Нашему министру обороны сообщили, что правительство нечистых разработало микрокамеры – их вживляют в черепа чайкам, которые потом проходят специальный курс дрессировки в шпионской школе. Я уж не говорю об американских разведывательных спутниках, опутавших все небо над земным шаром. Они ведут слежку за Братством по поручению политиков и евреев, которые давным-давно устроили масонский заговор и подкупают китайцев, чтобы те загрязняли родник истории человечества.
Я сидел на пустынной косе, прислонясь спиной к стене маяка. Вдали показался свет фар, приближался, нащупывая меня. Я огляделся – где бы спрятаться? Негде. Чайка уставилась на меня. Какое злое у нее лицо. Подъезжает синяя с белым машина. Поздно, скрыться некуда. Передняя дверца открылась, и салон озарился слабым светом.
Меня разыскали! Остаток вечности проведу в камере…
И вдруг меня охватило странное чувство облегчения. Все кончилось. По крайней мере, больше не нужно убегать.
Рука смахнула что-то с переднего сиденья, ее обладатель выглянул из машины.
– Господин Токунага, если не ошибаюсь?
Я мрачно кивнул и сделал шаг навстречу своему тюремщику.
– Вы-то мне и нужны. Меня зовут Ота. Я начальник порта. Мой брат разговаривал с вами насчет лекции в школе, которой заведует моя жена. Хотите, подброшу вас в город? Вы наверняка устали – вон в какую даль забрались, и все на своих двоих.
Я послушно сел в машину и дрожащими руками пристегнул ремень.
– Как хорошо, что я мимо проезжал. Было штормовое предупреждение, слыхали? Гляжу – сидит кто-то, сгорбился, вид такой, словно ждет конца света. Не Токунага ли это, думаю. Неважно чувствуете себя сегодня?
– Нормально.
– Наверное, вы переусердствовали с морским воздухом. Наш воздух хорошо освежает мозги, но не в лошадиных же дозах… Вы очень много гуляете… Мне сказали про вашу жену… Искренне вам сочувствую.
– Смерть – это часть жизни.
– Верная мысль, согласен. Но ведь с чувствами так трудно совладать.
– Только не мне. Я прекрасно владею своими чувствами.
Он притормозил и погудел козлу, стоявшему посреди дороги. Козел презрительно фыркнул и удалился в поле.
– Надо сказать госпоже Бэссё, что Калигула опять сбежал. Козы все сожрут. Так вы говорите, что владеете своими чувствами. Замечательно, замечательно. Будет преступлением, если вы тут не поныряете, это я вам точно говорю. Какие у нас рифы! К северу от экватора лучших просто не найти – так все считают. А наша молодежь ждет не дождется, когда к ним в школу придет настоящий компьютерщик! Может, и не бог весть какие отличники, но ребятки они славные. Господин Токунага, если вы завтра свободны, жена приглашает вас на ужин. Так вот, господин Токунага, расскажите о себе…
Дорога свернула к порту, как и все дороги на этом острове.
Тучи вычеркивали звезды с ночного неба, одну за другой.
Токио
![](i_002.jpg)
* * *
Дождливое утро. Весна опаздывала. Я тоже. Горожане спешили на работу, подняв воротники и зонтики. Вишневые деревца в переулке выглядели совсем по-зимнему – мокрые голые ветви, корявые стволы в оспинах. Я выудил из кармана ключи, поднял ставни и открыл магазин.
Пока закипала вода для чая, я просмотрел почту. Несколько заказов – отлично. Счета на оплату – плохо. Пара запросов от постоянного клиента из Нагано по поводу редких пластинок, о которых я никогда не слышал. И всякая макулатура. Совершенно заурядное утро. Пора выпить чаю. Ставлю очень редкий диск Майлза Дэвиса, который Такэси откопал в коробке со всякой музыкальной всячиной, купленной в прошлом месяце на аукционе в Синагаве{9}9
…очень редкий диск Майлза Дэвиса… откопал в коробке со всякой музыкальной всячиной, купленной… на аукционе в Синагаве. – Синагава – район Токио к востоку от императорского дворца, где сосредоточены посольства иностранных государств и штаб-квартиры крупных японских и международных компаний.
[Закрыть].
Это шедевр. «It Never Entered My Mind»[1]1
«Мне и не приходило в голову» (англ.).
[Закрыть]{10}10
«It Never Entered My Mind» («Мне и не приходило в голову») – композиция из мюзикла Ричарда Роджерса и Лоренца Харта «Выше и выше» («Higher and Higher», 1940); Майлзом Дэвисом исполнена на альбоме «Workin’ with the Miles Davis Quintet» (1956).
[Закрыть] – тут и счастье, и отчаяние. Ювелирная работа сурдиной, звук трубы сфокусирован в один луч. Медная тарелка солнца прячется в облаках.
Первым покупателем на этой неделе оказался иностранец – то ли американец, то ли европеец, а может, австралиец. Попробуй разбери их – они же все на одно лицо. Короче, долговязый прыщавый иностранец. Но коллекционер настоящий, не праздный зевака. В глазах – искра одержимости, пальцы привыкли быстро-быстро перебирать метровые стопки дисков: так кассир в банке пересчитывает банкноты. Он купил минтовый первопресс «Stormy Sunday»[2]2
«Бурное воскресенье» (англ.).
[Закрыть] Кенни Баррелла{11}11
…«Stormy Sunday» Кенни Баррелла… – Кенни Баррелл (р. 1931) – американский джазовый гитарист, пластинку «Stormy Monday» («Бурный понедельник») выпустил в 1978 г.
[Закрыть] и «Flight to Denmark»[3]3
«Полет в Данию» или «Бегство в Данию» (англ.).
[Закрыть] Дюка Джордана{12}12
…«Flight to Denmark» Дюка Джордана… – Дюк Джордан (Ирвинг Сидни Джордан, 1922–2006) – американский джазовый пианист, с 1978 г. жил в Дании. «Flight to Denmark» («Полет в Данию», 1973) – первая из множества его пластинок, выпущенных датским лейблом «SteepleChase».
[Закрыть], пластинка 1973 года. Еще на нем была крутая футболка: летучая мышь кружит над небоскребом, а за ней тянется звездный шлейф. Я спросил, из какой он страны. Он ответил: «Большое спасибо». Все-таки европейцам плохо дается японский.
Чуть погодя позвонил Такэси:
– Сатору! Как вчера отдохнул?
– Да ничего особенного. Днем – урок игры на саксе, потом заглянул к Кодзи. А, еще помог Таро выгрузить доставленное пиво.
– Чеков на эпические суммы не присылали?
– Нет, ничего особо эпичного. Мелочевка всякая. А ты как провел выходные?
Собственно, ради этого вопроса он и звонил.
– Забавно, что ты спросил! В пятницу познакомился в одном клубе в Роппонги{13}13
…в одном клубе в Роппонги… – Роппонги – престижный токийский квартал, известный своими ночными клубами, барами и ресторанами, куда стекаются иностранцы.
[Закрыть] с божественной крошкой! – (Даже по телефону почти слышно, как у него текут слюнки.) – Двадцать пять лет, прикинь! – (Для Такэси это идеальный возраст, он на десять лет старше.) – Помолвлена! – (А это обстоятельство привносит аромат адюльтера и снимает с Такэси ответственность. «Трахаться только с теми женщинами, которым есть что терять» – таков его девиз.) – Тусовались до четырех утра. Просыпаюсь в субботу после полудня в какой-то гостинице в районе Тиёда{14}14
Тиёда – экономический и политический центр Токио, именно там находятся императорский дворец и значительная часть токийских достопримечательностей.
[Закрыть], вся одежда наизнанку. Понятия не имею, как мы там оказались! Тут она выходит из душа – голая, загорелая, капельки стекают по коже! И опять хочет, прикинь!
– Да, райское наслаждение. Вы еще встретитесь?
– А как же, конечно встретимся. У нас же любовь с первого взгляда! Сегодня ужинаем во французском ресторане в Итигае{15}15
Итигая – квартал в восточной части района Сидзуку, где сосредоточены студенческие кампусы.
[Закрыть]. – (Это означало, что им предстоит ночь любви в доме свиданий где-нибудь в Итигае.) – Серьезно, видел бы ты ее попку! Два спелых персичка! Едва коснешься – сок так и брызжет!
Лучше бы он не упоминал этих подробностей.
– Так говоришь, она помолвлена?
– Ага. С клерком из отдела конструкторских разработок производства чернильных картриджей для копировальных устройств компании «Фудзицу». Он знаком со знакомым начальника ее папы.
– Вот уж повезло парню.
– Да нет, все нормально. Никто ж не видал, верно? Из нее наверняка получится милая маленькая женушка. Просто сейчас ей хочется перебеситься, прежде чем заделаться домохозяйкой на всю оставшуюся жизнь.
Похоже, девица загуляла. А Такэси вроде бы забыл, что всего две недели назад пытался помириться с женой, с которой они живут раздельно.
А дождь все шел и шел – вместо покупателей: те сидели по домам. Дождь то усиливался, то затихал, то опять усиливался. В телефонных проводах шипело статическое электричество. Как перкуссия Джимми Кобба в «Blue in Green»[4]4
«Синее на зеленом» (англ.).
[Закрыть]{16}16
Как перкуссия Джимми Кобба в «Blue in Green». – Джимми Кобб (1929–2020) – известный джазовый барабанщик, участник записи альбома Майлза Дэвиса «Kind of Blue» (1959); «Blue in Green» («Синее на зеленом») – третья композиция с этой эпохальной пластинки.
[Закрыть].
Такэси на миг умолк – видно, ждал от меня какой-то реакции.
– А что она из себя представляет? Какой у нее характер?
– Отменный, – ответил Такэси так, словно я поинтересовался новым сортом рисового печенья. – Ну ладно, мне пора. Пойду взбодрю моего риелтора. А то вообще не шевелится, и дело не с места. А ты давай там, торгуй как следует, заработай мне побольше денежек. Если что, звони на мобильный.
Вот уж чего я никогда не делал. Он повесил трубку.
Двадцать миллионов людей живут и работают в Токио. Город так огромен, что никто не знает, где он заканчивается. Он давно уже вышел за пределы равнины и с запада карабкается в гору, а на востоке отвоевывает землю у залива. Город непрестанно перечерчивает свои границы. Путеводители устаревают, не успев выйти из типографии. Город раскинулся ввысь, вширь и вглубь. У тебя под ногами и над головой непрерывное движение. Люди, эстакады, автомобили, тротуары, пешеходные переходы, линии подземки, офисы, небоскребы, электрические провода, трубопроводы, жилые здания обступают со всех сторон, наваливаются на тебя. Нужно усилие, чтобы сопротивляться этой массе, иначе превратишься в пылинку, в муравья, затянутого в водоворот. В городах поменьше человек может использовать окружающее пространство, чтобы отделить себя от других, чтобы напоминать себе о своей сути. Другое дело – Токио. Здесь человек – за исключением президентов компаний, гангстеров, политических деятелей и императора – лишен этого пространства. В вагонах метро тела вдавлены друг в друга, несколько рук цепляются за один поручень. Окна квартир смотрят в окна квартир напротив.
Поэтому в Токио, если хочешь спастись, приходится создавать внутреннее пространство – у себя в голове.
Все решают эту задачу по-разному. Кто-то выбирает физическую нагрузку до боли, до седьмого пота, до изнеможения. Такие предпочитают спортзалы и плавательные бассейны. Они же бегают трусцой в маленьких вытоптанных скверах. Кто-то предпочитает другое прибежище – телевизор. Там ярко, шумно и весело, там вечный праздник и не смолкают шутки, а законсервированный смех на всякий случай подсказывает, когда хохотать. Новости из-за рубежа обработаны с тонким расчетом: волновать, но не слишком, а ровно настолько, чтобы дать человеку повод еще раз порадоваться, как ему повезло родиться в своей стране. Под музыку вам объяснят, кого ненавидеть, кого жалеть, над кем смеяться.
Личное пространство Такэси – ночная жизнь. Клубы, бары и женщины, которые там обретаются.
Есть множество других пространств такого же рода. Все вместе они образуют еще один Токио, только невидимый. Он существует лишь в нашем сознании – сознании его обитателей. Интернет, манга, голливудское кино, апокалиптические секты – это все своего рода укромные уголки, тайные прибежища, куда отправляется человек, чтобы ощутить свою индивидуальность. Иные с ходу начинают рассказывать вам про свой уголок и тараторят без умолку весь вечер. Другие хранят свое прибежище в тайне от чужих глаз, словно садик высоко в горах.
А те, кто не находит себе прибежища, в конце концов бросаются на рельсы подземки.
Мое прибежище – джаз. Джаз – самый прекрасный из всех укромных уголков на свете. Краски и чувства там рождаются из звуков, а зрение ни при чем. Ты словно ослеп, но видишь больше. Вот почему я работаю в магазине у Такэси. Только об этом никогда никому не рассказываю.
Зазвонил телефон. Мама-сан.
– Сато-кун, Акико и Томоми подхватили жуткий грипп, который гуляет по городу, да и Аяка еще не оправилась. – (На прошлой неделе Аяка сделала аборт.) – Поэтому я сама открываю бар. Придется пойти пораньше. Ты сможешь где-нибудь поужинать?
– Мне уже исполнилось восемнадцать! Я смогу где-нибудь поужинать, что за вопрос!
Она рассмеялась своим каркающим смехом.
– Ты славный мальчуган! – И повесила трубку.
Настроение как раз для Билли Холидей. Я имею в виду «Lady in Satin»[5]5
«Дама в атласном платье» (англ.).
[Закрыть], которую она записала после дозы героина и бутылки джина за год до смерти{17}17
Настроение как раз для Билли Холидей. Я имею в виду «Lady in Satin», которую она записала после дозы героина и бутылки джина за год до смерти. – «Lady in Satin» («Дама в атласном платье») – последний альбом Билли Холидей (1915–1959); записан в феврале 1958 г., выпущен в июне.
[Закрыть]. В голосе – обреченные ноты осеннего гобоя.
Интересно, что сталось с моей настоящей матерью. Нет, я не то чтобы сгораю от любопытства. Толку-то сгорать. Мама-сан сказала, что ее депортировали обратно на Филиппины и запретили приезжать в Японию. Но иногда, очень-очень редко, я думаю о ней – где она сейчас, что делает и вспоминает ли обо мне.
По словам Мамы-сан, когда я родился, моему отцу было восемнадцать. Теперь мне столько же. Его, конечно, выставляют жертвой. Этакий невинный парнишка, которого соблазнила коварная иностранка – сцапала, как акула, чтобы заполучить визу. Ясно, что правды я не узнаю, если только не разбогатею и не найму частного сыщика. Думаю, у семьи моего отца водятся денежки, если он в моем нежном возрасте захаживал в хостес-бары, а потом вышел сухим из этой скандальной истории. Интересно знать, какие чувства они с матерью питали друг к другу, если питали.
Он как-то раз заходил. Я почти уверен, что это был он. Крутой, на вид лет под сорок. Походные ботинки, темно-рыжая замшевая куртка. Серьга в ухе. Лицо сразу же показалось знакомым, будто я его где-то раньше видел, но тогда подумал, что он, наверное, музыкант. Он прошелся по магазину, спросил пластинку Чика Кориа{18}18
Чик Кориа (1941–2021) – американский джазовый пианист и композитор, в 1970-е гг. один из лидеров стиля фьюжн.
[Закрыть], которая у нас, к счастью, была. Он расплатился, я упаковал диск, и он вышел. Только тут я сообразил, на кого он похож. На меня.
Я попробовал рассчитать вероятность нашей случайной встречи в таком мегаполисе, как Токио, но калькулятор зашкалило – не влезали все знаки после запятой. Тогда я предположил, что он приходил посмотреть на меня. Может, думал обо мне, как и я о нем. Нам, сиротам, приходится всю жизнь трезво относиться к вещам, поэтому при первом же удобном случае мы начинаем все романтизировать, да еще как! Хотя, в общем-то, я не то чтобы настоящий сирота из детского дома. У меня всегда была Мама-сан.
Я на минутку вышел из магазина, чтобы почувствовать капли дождя на коже. Будто чье-то дыхание. Какой-то фургон резко затормозил и бибикнул старушке, которая толкала перед собой тележку. Старушка оглянулась и замахала на него руками, как ведьма. Фургон прерывисто забибикал, как оскорбленный пупс. Мимо проплыла длинноногая красотка в норковом пальто, ничуть не сомневаясь в своей безумной привлекательности. За ней вышагивал богатенький муж, вел на поводке пса с вислой складчатой шкурой. В белозубой пасти телепался громадный язык. Красотка перевела взгляд в сторону и, прежде чем скрыться из виду, мельком заметила меня – выпускника средней школы, гробящего свои молодые годы в убогой лавчонке, где и посетителей-то обычно почти не бывает.
Это мое прибежище. Еще один диск Билли Холидей. Она пела «Some Other Spring»[6]6
«Будет другая весна» (англ.).
[Закрыть]{19}19
Еще один диск Билли Холидей. Она пела «Some Other Spring»… – «Some Other Spring» («Будет другая весна») – песня Артура Херцога-мл. и Айрин Китчингс, записана Билли Холидей в 1939 г.
[Закрыть], и слушатели аплодировали, пока не растворились в знойной душной ночи полузабытого чикагского лета.
Телефон.
– Привет, Сатору. Это я, Кодзи.
– Ничего не слышу! Что там у тебя громыхает?
– Я из институтской столовой.
– Как экзамен по машиностроению?
– Пришлось попыхтеть…
Ну ясно, сдал на отлично.
– Поздравляю! Значит, в храме побывал не зря? Когда объявят результаты?
– Недели через три-четыре. Главное, все позади. Уже хорошо. А поздравлять меня пока рано… Слушай, отец сейчас в Токио. Мама сегодня готовит сукияки{20}20
Сукияки – тонко нарезанные ломтики говядины, овощей или тофу, которые во время трапезы опускают в котелок с кипящим ароматным бульоном.
[Закрыть]. Вот они и подумали: может, зайдешь, поможешь нам с ним управиться? Как ты, старик? А засидимся – переночуешь в комнате сестры. Она с классом уехала на экскурсию на Окинаву.
Я что-то промычал и мысленно вздохнул. Вообще-то, родители Кодзи – славные, порядочные люди, одно плохо – считают своим долгом наставлять меня на путь истинный. Никак в толк не возьмут, что меня вполне устраивает моя жизнь – с дисками, с саксофоном и с моим укромным уголком. Их участие объясняется жалостью, а вот жалости я не перевариваю, лучше буду дерьмо ложкой лопать, как и полагается сироте.
Но Кодзи – мой друг. Пожалуй, единственный.
– Спасибо, приду с удовольствием. Что захватить?
– Ничего, захвати себя.
Значит, цветы для мамы и пиво для папы.
– Я буду сразу после работы.
– О’кей, до встречи.
– До встречи.
Это время дня всегда ассоциируется у меня с Мэлом Уолдроном. Вечер подступил внезапно. Хозяин овощной лавки начал заносить внутрь ящики с белым редисом, морковкой и корнями лотоса. Опуская ставни, он заметил меня и сдержанно кивнул. Он никогда не улыбается. Прогрохотал грузовик, и стайка голубей рассыпалась в разные стороны. Нотки «Left Alone»[7]7
«Одиночество» (англ.).
[Закрыть] дробинками падали на дно глубокого колодца: звуки саксофона Джеки Маклина{21}21
Это время дня всегда ассоциируется у меня с Мэлом Уолдроном. <…> Нотки «Left Alone»… звуки саксофона Джеки Маклина… – Мэл Уолдрон (1925–2002) – американский джазовый пианист, с 1965 г. в Европе; титульная композиция с альбома «Left Alone» («Одиночество», 1959), написанная в соавторстве с Билли Холидей, стала его визитной карточкой. Джеки Маклин (Джон Ленвуд Маклин, 1931–2006), альт-саксофонист и флейтист из Нью-Йорка, играл на этой композиции.
[Закрыть] кружили в воздухе, исполненные такой печали, что едва поднимались над землей.
Открылась дверь, пахнуло свежим воздухом, дочиста промытым дождем. Вошли четыре старшеклассницы, но одна из них – совершенно, совершенно особенная. Она сияла и переливалась невидимым светом, будто квазар. Я понимаю, это звучит глупо – но что поделаешь, если она светилась!
Три вертихвостки сразу бросились к прилавку. Хорошенькие, спору нет, но можно подумать, что все три вылупились из одного яйца. Волосы одинаковой длины, помада одного цвета, одинаковые фигуры в одинаковой школьной форме. Одна – видимо, заводила – жеманным и капризным голосом потребовала последний хит, от которого балдели все подростки.
Я не очень-то к ним прислушивался. Я не умею описывать женщин, не то что Такэси или Кодзи. Но если вы слышали «After the Rain»[8]8
«После дождя» (англ.).
[Закрыть] Дюка Пирсона{22}22
…«After the Rain» Дюка Пирсона… – Дюк Пирсон (Коламбус Кэлвин Пирсон-мл., 1932–1980) – американский джазовый пианист и композитор, одна из самых ярких фигур хард-бопа 1960-х гг. «After the Rain» («После дождя») – композиция с его альбома «Sweet Honey Bee» (1966).
[Закрыть] – то вот, четвертая была так же чиста и прекрасна.
Она остановилась у окна и посмотрела на улицу. Что ее там привлекало? Чувствовалось, что она стесняется своих одноклассниц. Да и как могло быть иначе! Она была такая живая и настоящая рядом с этими картонными куклами. Она жила настоящей жизнью, которая и делала ее такой настоящей, и мне захотелось узнать эту жизнь, прочесть, как книгу. У меня возникло странное чувство. Точнее, я подумал… Не помню, что я подумал… Впрочем, вряд ли я думал вообще…
Она замерла и слушала музыку! Боялась шевельнуться, чтобы не вспугнуть музыку.
– Так есть у вас этот диск или нет, я спрашиваю? – визгливо осведомилась вырезанная по трафарету девчонка. Наверное, нужно долго тренироваться, чтобы голос зазвучал так противно.
Две другие захихикали.
У заводилы в кармане зазвонил телефон. Она его достала.
Я разозлился на девиц, потому что они мешали мне смотреть на четвертую.
– Слушайте, наш магазин для коллекционеров. То, что вам надо, продается в ларьках с игрушками у метро.
Богатые девчонки из Сибуи – болонки, откормленные трюфелями. Девушки в баре у Мамы-сан прошли суровую школу выживания. Им нельзя потерять клиентов, нельзя потерять лицо, нельзя потерять себя. Да, жизнь оставила на них глубокие шрамы. Но они себя уважают, и это сразу видно. Они уважают друг друга. И я уважаю их. Они настоящие.
А в девчонках, которые молятся на глянцевые журналы, нет ничего настоящего. У них журнальное выражение лица, они щебечут на журнальном языке и одеты все по-журнальному. Не знаю, можно ли их винить. Конечно, шрамы не украшают. Но посмотрите! Эти девчонки такие же пустые, глянцевые, одинаковые и бездушные, как их журналы.
– Мальчик слегка не в духе сегодня? Подружка продинамила? – Заводила наклонилась над прилавком, призывно раскачиваясь в нескольких сантиметрах от меня.
Я представил, как она с таким же выражением лица переходит из бара в бар, из бара в автомобиль, из автомобиля в дом свиданий.
Подружки прыснули со смеху и оттащили ее прежде, чем я успел придумать в ответ что-нибудь остроумное. Они направились к дверям.
– Ну, что я тебе говорила! – фыркнула одна девица.
Другая все еще болтала по телефону:
– Понятия не имею, где мы. Какой-то паршивый магазин возле паршивого сарая. А ты где?..
– Так ты идешь? – Заводила повернулась к ней, а она все так же стояла у окна и слушала Мэла Уолдрона.
«Нет, – гипнотизировал я ее. – Скажи „нет“ и останься со мной, в моем уголке».
– Повторяю, – отчеканила заводила. – Ты – идешь – с – нами?
Может, она глухонемая, подумал я.
– Да, пожалуй, – откликнулась она удивительным голосом. Таким живым и настоящим.
«Оглянись, – мысленно взмолился я. – Оглянись. Взгляни на меня. Хотя бы раз – взгляни на меня».
В дверях она обернулась и посмотрела на меня через плечо. Мое сердце подпрыгнуло, как на батуте, а она следом за остальными вышла на улицу.
* * *
На вишневых деревцах набухали почки, их острые кончики распирали красновато-коричневую оболочку, надрывали ее изнутри. Голуби курлыкали и прохаживались с важным видом. Интересно, они напускают на себя важность, чтобы произвести впечатление на противоположный пол, или они по натуре пижоны? Вот что следовало бы изучать в школьной программе, а не всякую чепуху типа «как называется столица Монголии». Воздух стал теплым и влажным. На улице было душно, как в палатке. В соседнем здании дрель вгрызалась в бетон. Такэси сказал, что там готовится к открытию очередной магазин спортивного снаряжения для серфинга и водных лыж. Просто диву даешься, сколько у нас в Токио любителей серфинга и водных лыж.
Я включил сборник Чарли Паркера на полную громкость, чтобы заглушить скрежет металла. Чарли Паркер, пылкий и затейливый, уж он-то не понаслышке знал, что такое жестокость. «Relaxin’ in Camarillo», «How Deep is the Ocean?», «All the Things You Are», «Out of Nowhere», «A Night in Tunisia»[9]9
«Отдых в „Камарильо“», «Как глубок океан?», «Все это – ты», «Из ниоткуда», «Ночь в Тунисе» (англ.).
[Закрыть]{23}23
Чарли Паркер, пылкий и затейливый, уж он-то не понаслышке знал, что такое жестокость. «Relaxin’ in Camarillo», «How Deep is the Ocean?», «All the Things You Are», «Out of Nowhere», «A Night in Tunisia». – «Relaxin’ at Camarillo» («Отдых в „Камарильо“») – композиция записана в 1947 г. («Камарильо» – психиатрическая клиника, в которой Паркер перед этим провел полгода). «How Deep Is the Ocean» («Как глубок океан», 1932) – песня Ирвинга Берлина, Паркером записана в 1947 г. «All the Things You Are» («Все это – ты», 1939) – песня Джерома Керна и Оскара Хаммерстайна, впервые записана Паркером в 1946–1947 гг., однако наиболее известно исполнение (вместе с Диззи Гиллеспи и Чарльзом Мингусом) на концерте «Jazz at Massey Hall» (1953). «Out of Nowhere» («Из ниоткуда», 1931) – композиция Джонни Грина и Эдварда Хеймана, записанная Паркером в 1946 г. «A Night in Tunisia» («Ночь в Тунисе», 1942) – композиция Диззи Гиллеспи и Фрэнка Папарелли, записанная Паркером в 1946 г.
[Закрыть].
Я мысленно нарядил ту девушку в ситцевое платье{24}24
Я мысленно нарядил ту девушку в ситцевое платье… – аллюзия на песню «A Gal in Calico» («Девушка в ситцевом платье», слова Лео Робина, музыка Артура Шварца) из фильма «Время, место и девушка» («The Time, The Place And The Girl», реж. Дэвид Батлер, 1946), вошедшую в репертуар многих известных исполнителей (Гленн Миллер, Бенни Гудмен, Бинг Кросби, The Manhattan Transfer и др.).
[Закрыть], но она ускользнула в североафриканскую ночь.
Быть не таким, как все, вот как я, – ничего хорошего.
Однажды мы с Кодзи пошли в Роппонги, он был в ударе и завел знакомство с двумя девчонками из Шотландии. Я-то сперва подумал, что они учительницы в какой-нибудь задрипанной английской школе, но нет, оказалось – «экзотические танцовщицы». Кодзи здорово говорит по-английски – в классе всегда был одним из первых. Я-то не особо налегал на английский – это девчачий предмет, но, когда открыл для себя джаз, призанялся английским дома, сам, чтобы читать интервью с великими музыкантами, а они все сплошь американцы. Но читать – это одно, а говорить – совсем другое. Поэтому Кодзи приходилось работать за переводчика. Так вот, эти девчонки сказали, что у них на родине каждый стремится быть не как все. Ради этого красят волосы в такой цвет, как ни у кого, покупают одежду, как ни у кого, увлекаются музыкой, которой никто не знает. Просто не верится! Потом они спросили: отчего здесь наоборот, все девчонки хотят походить друг на друга? Кодзи ответил: «Потому что они девчонки! Почему все копы одинаковые? Потому что они копы, вот почему». Тогда одна из этих шотландок спросила: а почему японские ребята, как мартышки, подражают американцам? Одежда, рэп, скейтборды, стрижки. Я сказал, мол, дело не в том, что они так уж обожают все американское, просто отвергают все японское, доставшееся от родителей. Но поскольку собственной молодежной культуры у нас нет, вот им и приходится брать первое, что под руку попадется, а это, естественно, американское. Но вообще-то, не американская культура имеет нас, а мы имеем ее.
У Кодзи возникли трудности с переводом последней фразы.
Я начал расспрашивать девушек про личное пространство: есть ли у них по жизни свой уголок. Подумал, такой разговор как раз в тему. Но ничего путного не добился, если не считать того, что в Японии, дескать, квартирки ужасно маленькие, а вот в Англии все дома с центральным отоплением. Потом подошли их приятели-моряки, здоровенные американские гориллы. Они без особого интереса смерили нас с Кодзи взглядом, и мы отчалили, решив, что самое время пропустить по стаканчику в баре.
Да, жизнь у меня, конечно, не такая, как у всех. В старших классах ко мне прикапывались из-за того, что нет родителей. Даже подработать и то было сложно устроиться – все равно как если у тебя родители корейцы. Людям до всего есть дело. Проще, конечно, было сказать, что родители погибли в автомобильной катастрофе, но я не собираюсь врать в угоду каждой дубовой башке. К тому же, если говорить о человеке, что он умер, судьба сочтет это намеком и пошлет ему смерть. В Токио слухи распространяются телепатически. Город гигантский, но всегда есть кто-то, у кого есть знакомый, который знает твоего знакомого. Анонимность не исключает совпадений, она только делает их более поразительными. Вот почему я до сих пор убежден, что мой отец вполне может зайти к нам в магазин.
Так что с младших классов я вынужден был драться. Я часто проигрывал, но это не важно. Таро, вышибала в баре Мамы-сан, всегда говорил, что лучше терпеть поражение в драке, чем терпеть обиду. Проиграть бой лучше, чем отказаться от него: так закаляешь волю, а это главное. Таро внушал мне, что уважают того, у кого сильная воля, а труса не уважает даже трус. Он учил меня, как ударить головой, если противник выше ростом, как бить коленом в пах, как выкручивать руки. Поэтому в старших классах уже мало кто решался меня задевать. Помню, однажды возле школы меня поджидала шайка молодых якудза: чьему-то брату я на перемене раскровенил нос. До сих пор не знаю, кто предупредил Маму-сан – Кодзи, наверное, – потому что она в тот день попросила Таро меня встретить. Он выждал, когда в парке меня окружили, потом подошел и напугал их до усрачки. Вот так-то. Мне только сейчас пришло в голову, что Таро, по сути, всегда был мне как отец.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?