Читать книгу "Мужчины о счастье. Современные рассказы о любви"

Попивая пиво и заедая его рыбкой, мы сидели на крыльце сарая. Постепенно я вышел из разговора. Наблюдая, как болтают мои друзья, я получаю истинное удовольствие. Меня почему-то очень радует факт, что они просто треплются. Они не ругаются между собой, не врут друг другу, не заискивают, а просто чешут языками. И это, я считаю, само по себе замечательно.

Баранов обладает интересной способностью. Он может в разговоре быть энергичнее, чем это требуется. Словно общение для него – это тяжёлая работа. Преувеличенно удивляться, громко смеяться, говорить восхищённое «правда, что ли?» – всё это Баранов зачем-то делает. Ковров – наоборот. Этот долго слушает, а после припечатывает какой-нибудь ударной фразой.

Сидя на крыльце, мы сетовали на то, что напрасно сюда приехали. Бессмысленная поездка. Ничего умнее не могли придумать. И девиц тут нету, и время теряем. Хотя, в общем, неплохо. И пиво есть, и солнце светит. Слово за слово, решили смотаться в Клин. Разведать обстановку. Может, думаем, нам повезёт, и мы там с кем-нибудь познакомимся. Да и сидеть на одном месте, честно говоря, надоело.

Снова вышли на трассу. Поймали «Волгу». В «Волге» мужик, который с трудом видит дорогу из-за висящих перед лобовым стеклом игрушек: бельчата, звёздочка с лучистыми глазками и комичные лягушата как-то не вяжутся с небритой мордой шофёра. Зачем он их повесил? Может быть, дочка попросила. Погладила папу по голове и попросила повесить: «Хотя бы одну, папа». Папа скрепя сердце повесил – пусть болтается. Затем ещё и ещё. И вот уже болтается целая коллекция.

Мы сели в машину. Мужик не побоялся посадить нас троих одновременно. Эта тема, кстати, потом будет иметь продолжение. Тронулись с места. Справа и слева потянулись поля и раздолбанные автобусные остановки. Солнце куда-то скрылось. Небо стало сероватым. Почему моя родина имеет такие унылые пейзажи? Зачем в моей родине так много места? Так много, что люди бродят по ней и никак не могут по-настоящему внимательно разглядеть друг друга? Мы разговариваем с людьми подолгу, а после не можем узнать их на улице. Мы попросту не смотрим им в глаза. Нам это неинтересно и почему-то стыдно. Мы забываем имена, переспрашиваем по многу раз и всё равно их не помним. А в памяти остаётся какой-то дурацкий, непонятно кому принадлежащий номер телефона. Бесполезные семь цифр. Чей же это телефон, в конце-то концов? Чей же это телефон?

Прибыли в Клин без помпы. Встречающих не было. Оркестра тоже. Сразу пошли в магазин, обшитый листовым, покрашенным зелёной краской железом. Издали магазин напоминал танк. Прибывая в новый город, сразу хочется в нём что-нибудь съесть, чтобы попробовать город на вкус. Так должно быть не только у меня одного. Мы купили в магазине чего-то перекусить и, конечно, приобрели знаменитое «Клинское» пиво. Дрянь пиво оказалось. Думается, это из-за воды. Вода здесь паршивая. В голове сразу выстроилась цепочка: ржавая вода, которая еле течёт из крана в нашем номере в доме отдыха; эту воду в баки набирает знакомый нам француз; он везёт воду на завод и там разливает её в фирменные бутылки – вот тебе и пиво.

Выходя из магазина, увидели объявление. Все желающие приглашались на дискотеку в 22.00. Решение созрело сразу. Сейчас вернёмся в наш дом отдыха, ещё погуляем, выпьем, приведём себя в порядок, а в 22.00 отправимся на дискотеку в Клин и произведём там фурор. Настроение немедленно поднялось. Клин, конечно, не Иваново, но, возможно, какие-нибудь три девицы тоже чахнут под окном. И тоже собираются посетить дискотеку. Хотят отправиться на неё так, для очистки совести. Чтобы потом, окончательно разочаровавшись в мужчинах, уйти в монастырь. Чего мы им сделать, разумеется, не дадим.

Обратно в свой родной дом отдыха мы ехали на «рафике», который поймали на шоссе.

С «рафиком» была связана следующая история. Я работал в одной фирме. Счастливое было время. Фирма богатела, работники ещё не стали коллегами, а были просто друзьями. Водителем на фирме служил некий Сергеич – бывший характерный артист. Пятьдесят лет, лысина, здоровенные бицепсы и сочная речь. К примеру, он орал в окно «рафика» водителям, стоявшим на светофоре: «Езжай, зеленей не будет». Так вот, мы вместе с работниками фирмы ехали в ресторан. Обычно рабочий день такими поездками и заканчивался. Как правило, напивались вечером. Но в тот день все были пьяными уже с утра. Сергеич вёл «рафик», резко поворачивая руль то вправо, то влево. Мы, сидя внутри «рафика», гремели костями, икали и громко матерились. Короче, было весело. Я немножко боялся аварии. И авария произошла. Микроавария. Сергеич направил «рафик» в коридор между двумя рядами машин, и «рафик» срезал литое зеркало какой-то иномарки. Сергеич затормозил. Мы до конца не поняли, что произошло. Внезапно в открытом окне «рафика» появилась голова хозяина покалеченной иномарки. Он оглушительно орал. При этом он потрясал серебристым зеркалом с торчащими из него проводками. Зеркало в его руке было похоже на крупную рыбу. Возмущённый крик хозяина иномарки заполнил салон «рафика». Крик ровной густоты и силы, в котором, однако, можно было разобрать какие-то слова. Хотя мы и были пьяными, крик этот начал нам надоедать. Тогда заместитель директора рывком вытащил из сумочки на поясе две крупные купюры и сунул их под нос хозяину иномарки. Крик разом прекратился. Как будто, нажав на кнопку, резко выключили звук. Пострадавший авто-владелец вырвал купюры. Голова его немедленно исчезла. Никогда ни до, ни после я не видел, чтобы человек исчезал столь быстро. Подобное случается лишь с сильно напуганными героями мультфильмов.

Помню, в детстве в пионерском лагере я сделал один мультфильм. Сам от начала и до конца. Вообще-то это была история любви. Я закончил четвёртый класс, а ей было двадцать пять лет. Но она уже была пожилой девушкой. Есть такой тип. Героиня Островского, которая крадёт деньги, чтобы отдать долги беспутного повесы. Все дети в пионерском лагере пошли знакомиться друг с другом, а я направился устраиваться в кружок. Люблю заниматься каким-нибудь делом. Это прекрасно спасает от скуки. Все кружки находились в деревянном доме с надписью «Самоделкин». Тут же рядом с надписью был изображён и сам рахитичный человечек из мультфильма. Я вошёл внутрь, прошёл по коридору и толкнул дверь с надписью «Мультстудия». Девушка поднялась мне навстречу:

– Здравствуйте.

– Здрасте, – сказал я.

– Хотите записаться?

Записаться я хотел.

– Мы здесь делаем мультфильмы. От начала и до конца. Всё делаем сами: рисуем, снимаем, а после, если мультфильм получится, его покажут на прощальном вечере для всех ребят.

– Я рисовать не умею.

– Это не страшно. Я вам помогу.

Кажется, она меня стеснялась. Я её стеснялся тоже. Она говорила мне о том, как нужно выстраивать кадр, рассказывала об устройстве кинокамеры и смотрела куда-то в сторону. Всю смену мы были с ней одни. Я ходил в мультстудию каждый день. Больше записываться в кружок никто не пришёл. У неё были тёмные волосы, очень румяные щёки и длинные пальцы. Я решил снимать мультфильм под названием «Человек и муха». Сценарий будущего шедевра я тоже написал сам. Хронометраж – минута. И захватывающий сюжет.

ЧЕЛОВЕК И МУХА

Крупно – лицо человека в очках.

В кадре появляется муха. Она кружит возле лица человека.

Человек следит за ней глазами.

После в кадре появляется рука человека и ловит муху.

Затем человек закрывает глаза и представляет себе ужасную картину:

Огромная муха гонится за ним, а он такой маленький-маленький.

На крупном плане человек открывает глаза и отпускает муху.

Муха улетает с раскрытой ладони, а человек улыбается.

Замечательный, гуманный финал. Я до сих пор люблю хеппи-энды. Девушка из кружка помогала мне на всех этапах работы. Она клала ладони на мои руки и сдвигала разрезанную на мелкие кусочки муху, чтобы снимать её по кадрам. Мне было стыдно, но сбежать из мультстудии не хотелось. Ещё я почему-то ясно понимал, что девушка эта несчастна. Что-то с ней было не так. Она была грустная. Счастливая девушка не стала бы торчать в этом глупом кружке.

Мультфильм я снял. Чёрно-белая плёнка, 16 миллиметров. Его при большом стечении пионеров показали на прощальном вечере в клубе. К сожалению, я при этом не присутствовал. Не помню, по какой причине мать забрала меня из лагеря раньше времени.

Пионерский лагерь я ненавидел. Возможно, отношения своего я тогда не мог сформулировать, но общественные организации меня всегда бесили. Именно в пионерском лагере я понял, что жизнь наша движется по кругу. Что всё заранее предопределено. Что, даже если ты не хочешь совершать какие-то поступки, ты обязательно их совершишь. Я лично могу доказать это на примере моих встреч с одним рыжим парнем. В пионерский лагерь я ездил четыре или пять лет подряд. И всякий раз повторялась одна и та же история. Мы с рыжим знакомились на общем сборе перед посадкой в автобусы. Каждый год мы знакомились заново. Потому что за год напрочь забывали о существовании друг друга. Далее наша дружба крепла. Рыжий был отличный парень, отзывчивый и весёлый. Мы выбирали кровати, расположенные друг возле друга. Везде ходили вместе. Рассказывали друг другу разные истории. После рыжий увлекался какой-нибудь фигнёй. К примеру, он начинал как ненормальный делать помпоны из шерсти или ковбойские шляпы из плотной бумаги. Не знаю, как сейчас, но тогда это было нечто вроде эпидемии. Все дети бросались складывать из бумаги ковбойские шляпы, и ничто не могло их остановить. В конце смены я обязательно у рыжего что-нибудь воровал. То есть как будто какая-то сила заставляла меня стащить у него любимую вещь. И так каждый год. Помню, тихий час. Рыжий спит. А я сижу на кровати и собираюсь вытащить из нашей общей тумбочки красивый шерстяной помпон на ниточке. Я знаю, что этот помпон у рыжего самый любимый. Мне известно, что он очень расстроится, обнаружив его пропажу. Мне понятно, что он точно подумает на меня. Но я не могу не украсть. Я краду. Мы ссоримся. Смена кончается. И мы разъезжаемся по домам.

Я, Ковров и Баранов снова в нашем замечательном доме отдыха. Делать по большому счёту нечего. Единственное занятие – прихорашиваться перед поездкой в Клин на дискотеку. Известное дело, мужчины следят за собой внимательнее, чем женщины. Был у меня приятель – Самсонов. Они жили с уже известным вам Копальским в Одессе в одном номере. Самсонов был чистюля знаменитый. Волосы он мыл два раза в день. Душ принимал при любой возможности. В Одессе тогда отключали воду. Те же короткие промежутки времени, когда вода текла, Самсонов проводил в ванной комнате. Все остальные проводили это время в очереди перед ванной комнатой. Рубашки Самсонова отличались неземной белизной. В свободное от съёмок время он яростно гладил свои вещи. Он даже майки гладил. Лично я считаю это извращением. Ботинки Самсонов чистил по нескольку раз в день. При этом он сидел с ногами на разобранной кровати. Его день начинался с чистки ботинок. Он просыпался, открывал глаза, брал ботинки и принимался их драить. Однажды Самсонов вылил на свои ботинки флакон дорогой туалетной воды. Вода принадлежала Копальскому. Зачем он истребил целый пузырёк, осталось загадкой. Может быть, он хотел свою обувь продезинфицировать? Самсонов отличался высокомерием. Ходил с высоко поднятой головой. Был со всеми подчёркнуто любезен, но собеседников не замечал. Возле Самсонова всегда находилась его мама. Она ругалась за Самсонова, она отстаивала его интересы, короче, делала за Самсонова всю грязную работу. Кончил Самсонов плохо – погиб в расцвете лет. Жаль его. Такие люди – самовлюблённые, с надменным взглядом из-под полуопущенных век – обсуждаются и осуждаются всеми. Они злят окружающих и притягивают к себе много отрицательной энергии. Соответственно агрессии в мире становится меньше.

В доме отдыха под Клином я, Ковров и Баранов вспоминали былые дни. Честно говоря, нам было что вспомнить. Например, история о том, как зимой мы сидели на крыше. Было нам лет по восемь. В то время наш район был полон двухэтажных и одноэтажных домов, которые строили пленные немцы. Даже продуктовый магазин возле кинотеатра в народе называли «немецким». Была зима. Мы гуляли по району. Точнее сказать, шатались без цели и дела. Поднимали с земли какие-то предметы и тут же выкидывали. Глазели на всё, на что только можно было поглазеть. Несколько раз мы бросались бежать, завидев вдалеке местных хулиганов. В итоге мы подошли к одному из «немецких» домов. Он был одноэтажным, окна у него были выбиты. Дом окружали высокие снежные сугробы. Дверей в доме тоже не было. Судя по всему, жители его оставили, и довольно давно. Лазить по старым домам – это было одно из наших любимых развлечений. (Однажды мы, кстати, долазились. Ковров развёл костёр на полу почти такого же дома, и дом сгорел дотла.) Зайдя внутрь, мы побродили в темноте среди загнивающих стен и не нашли ничего интересного. Поднялись наверх, на крышу. Сели там рядком на ржавых листах железа, покрытых пластинами подтаявшего снега. Разговор сразу пошёл о том, кто бы мог с этой крыши спрыгнуть. Каждый из нас говорил, что он может, но только не первым. Обвиняли друг друга в трусости. Но первым прыгнуть никто не осмеливался. Сели ещё ближе к краю. Внимательно рассмотрели сугроб, куда можно было бы приземлиться. Подходящая куча снега – белый, пушистый и несмёрзшийся. В такой и провалиться по пояс было бы приятно. Опять заспорили о том, кто подаст пример. Не знаю, как Коврова или Баранова, но меня охватило чувство или даже предчувствие, что прыгать в этот сугроб не стоит. Точно помню, что предчувствие такое было. Видимо, и друзей моих что-то испугало. Короче, не решились мы прыгнуть. Слезли с крыши, подошли к сугробу. Ковров ногой сдвинул верхний рыхлый слой снега. Мама моя, чего там только не было. Палки с ржавыми гвоздями, острое битое стекло, обрезки жести и тому подобная неприятность. Если бы мы в этот сугроб прыгнули, наши родители носили бы нам в больницу передачи.

Также мною была рассказана история про моего дядю. История, в общем-то, довольно страшная. У людей, которым я её рассказываю, всегда появляется странное выражение на лицах. Нечто между испугом и брезгливостью. Я их понимаю.

Дядя был человек замечательный. Родился в Москве. Получил высшее образование. Вышел из института, кажется, инженером. Стал работать по специальности. Как все интеллигенты того времени, читал запрещённую литературу и слушал «Голос Америки». Также дядя писал стихи и вырезал клёвые скульптуры из дерева. До сих пор помню фигуру из корней и половины ствола. «Олень» называлась композиция. Дядя умел по-особому взглянуть на грязный кусок дерева и сделать из него произведение искусства. Отсекал он совсем немного, но в итоге получалось здорово. Он умел найти с деревом общий язык. Находить общий язык с людьми у него получалось гораздо хуже. Дядя связался с диссидентами. По слухам, они активно осуждали культ личности. Осуждали уже после того, как культ личности был развенчан на самом верху. За это, наверное, и поплатились. Просто немного перестарались. Дядю посадили. Сидел он где-то на севере. Там простудил голову. Как говорят, именно от этого он начал потихонечку сходить с ума. Первый случай, когда его ненормальность проявилась, семейное предание сохранило во всех подробностях. Однажды дядя вернулся домой, отозвал свою сестру в сторону и сказал:

– Я сейчас в троллейбусе нашу мать видел.

– Глупости, – сказала сестра. – Мать целый день дома сидит.

– Нет, – не унимался дядя. – Я её видел. Она стояла в другом конце троллейбуса и на меня смотрела. Она за мной следила.

– Глупости, – не унималась и сестра. – Наша мать дома.

Так они спорили некоторое время, пока сестру не осенило: он ненормальный, больной. Болезнь дяди стала прогрессировать. Его положили в психушку. Затем дали ему инвалидность и маленькую однокомнатную квартирку в новом районе. Болезнь накрывала дядю какими-то волнами. То он смотрел на тебя бешеными глазами и нёс околесицу, а то был нормальным милым человеком. Милым человеком он был после того, как получал серию уколов в психбольнице.

Ко мне он относился прекрасно. И я его любил. Он, например, позволял мне разрисовывать стены фломастером. Я с удовольствием расписал ему кухню. Впрочем, дядя и сам оставлял на стенах надписи. Одна из них гласила: «А в Музее Ленина вся шинель прострелена». Не знаю, чьи это стихи. Может, дядины? Сам он писал стихи в маленьких самодельных тетрадках. У меня сохранилась одна, обклеенная бархатной цветной бумагой. Стихи в ней, прямо скажем, далеки от совершенства. Вот такое, на-пример:

 
Думы о судьбах России
всуе тревожат меня…
 

И далее:

 
Думы о родины судьбах,
о негодяях и судьях…
 

Дядя открыл мне творческую часть жизни. Оказалось, что можно сочинять и быть абсолютно свободным и независимым. Дядя просто клеил тетрадки и плевал на чьё-либо мнение. Зимой дядя толстел, а летом очень сильно худел. Он гулял босиком по своему району и занимался карате на берегу речки, которая протекала неподалеку. Карате – это было просто активное махание ногами и руками. Я с удовольствием бегал на речку вместе с ним. И вообще, мне нравилось жить у дяди. Он меня никогда не обижал.

Впрочем, был один случай, когда дяде давно не кололи лекарств, и он стал неуправляемым. Однажды он появился у нас дома, вращая глазами и неся какой-то бред. Затем он ушёл, и я обнаружил, что он украл мой маленький кассетный магнитофон. Тогда я учился в восьмом классе, был уже почти взрослым и даже курил. Делать было нечего, я отправился вызволять свой магнитофон. Надо заметить, что вид тогда у меня был странный. За день до этого я позволил всему классу постричь себя. Буквально каждый брал ножницы и отстригал у меня по пряди. Я искренне надеялся, что после этого поступка меня в классе будут уважать. На самом деле все только посмеялись надо мной и уважения мне эта акция не прибавила. Причёска на голове была жуткая. Короткие волосы топорщились, а длинные пряди свисали. Удивляюсь, как меня не остановил на улице милицейский патруль. Приехал я к дяде. Он долго не хотел меня впускать. В итоге приоткрыл дверь, и я, извернувшись, как-то в его квартиру забежал. Пока нашёл магнитофон, пока затолкал его в сумку, дядя меня в квартире закрыл. Ладно бы входную дверь, так дядя запер ещё дверь, ведущую в комнату. Страшно не было. Я пошатался по комнате, покурил, затем вышел на балкон. Седьмой этаж. Тёмное небо. Внизу по дороге с шелестом проезжали машины. Я перекинул лямку сумки, в которой лежал магнитофон, через голову, ещё немного постоял, а после стал перелезать на соседний балкон. Говорят, в такие моменты не стоит смотреть вниз. Я посмотрел. Ничего особенного не произошло. На соседнем балконе стояли велосипеды – детский и взрослый. Пришлось перелезать ещё и через них. Оказавшись на чужом балконе, я заглянул в окно, ведущее в комнату. Соседи смотрели телевизор. Всё чинно и прилично. Муж, жена, дочка и сын. Они как бы смотрели в мою сторону, только немного ниже – туда, где мерцал экран. Звука телепрограммы я не слышал. Постоял ещё немного, собрался с силами и постучал в стекло. Соседи оторвались от экрана и уставились на меня. Для них это был шок. Я лично таких испуганных и удивлённых взглядов больше в жизни не видел. Пришлось постучать ещё раз, чтобы привести их в чувство. Глава семейства открыл мне балконную дверь. Теперь соседи меня узнали. Думаю, поначалу их сбила с толку моя дикая причёска. Сопровождаемый всеми членами семьи, я проследовал к выходу. Что сказать, они мне даже посочувствовали. Привыкли к выходкам моего дяди.

Мне кажется, после этого происшествия дядя стал сдавать. Какое-то время спустя он завёл себе подружку. Тоже из сумасшедшего дома. Была она похожа на бывшую хиппушку – тихая, улыбчивая. Плела из бисера фенечки и даже небольшие картины. После свои поделки продавала. Дядя в ней души не чаял. Короче, они нашли друг друга.

Вдруг я узнаю, что у неё случился приступ душевной болезни. Она съела кучу каких-то таблеток и утонула в ванне. Жуть. Дяде, понятно, немедленно сделалось худо. Он попал в больницу. Пролежал там довольно долго и вышел, помню, в начале осени. Вышел другим человеком. Совсем уже сам не свой. Закончилось всё печально. Дядя тоже отравился таблетками – теми самыми, которые в малых дозах делали его нормальным человеком. Самоубийство произошло летом. Мёртвый дядя несколько суток пролежал в квартире. Обнаружили его соседи, к которым я в своё время перелез через балкон.

Дядю увезли в морг. Через неделю мы с матерью поехали прибраться в дядиной квартире. Помню, я внутрь не вошёл, остался стоять у подъезда. Мать оказалась смелее. Она поднялась наверх и спустилась с матрасом, на котором умер дядя. Матрас весь был в грязно-ржавых пятнах. Мать бросила матрас на помойку, но тут же какие-то люди подхватили его и поволокли к себе домой.

– Стойте, на нём же человек умер!

Но людей эта информация не смутила. Им нужен был матрас.

Вообще-то я верю в Бога. Мне кажется, что Иисус Христос реально существовал. Иначе чем объяснить слёзы, которые сами собой наворачиваются в церкви? Или благоухание, исходящее от святых мощей в Сергиевом Посаде? Бог есть. Только не вполне понятно, что он этими неожиданными смертями хочет сказать.

Я, Ковров и Баранов в тот вечер перед поездкой на дискотеку в Клин не говорили о Боге. Мы вспоминали, как нас предали девицы в трудовом лагере. Точнее, мы с Ковровым вспоминали, а Баранов с интересом слушал. В то лето Баранов с нами в трудовой лагерь не ездил. Он был на съёмках. А мы провели целый месяц в деревянных домиках под Николаевом. Там было жарко, весело и заставляли собирать водянистые огурцы размером в полруки. Жили по трое в комнате. В шесть часов утра педагог Н. Н. – тот, о котором я уже рассказывал, – ставил перед корпусами колонку размером с платяной шкаф и включал Deep Purple Highway Stars. Просыпались под хард-рок. Продирали глаза, тащились в столовую. Ели холодную жареную рыбу, которую давали три раза в день, и выдвигались на поле. Не помню, сколько следовало набрать огурцов за смену, помню только, что никто из нас нормы этой за всё наше пребывание не выполнил. Вместо того чтобы вкалывать, согнувшись в три погибели, сидели между грядками, ржали как лошади, бросались огурцами. После возвращались в трудовой лагерь, и начиналась весёлая жизнь. Мы играли в группе. К колонке перед корпусами подтаскивалась остальная аппаратура. Ковров был соло-гитаристом. Педагог Н. Н. запрещал ему вставать. Он заставлял его играть сидя. Для Коврова это были адские мучения. Ему хотелось вскочить и, как Блэкмор, тряхнуть шевелюрой и грифом. Но педагог Н. Н. не давал ему разойтись. Мне, кстати, всегда казалось, что стоя Ковров играет гораздо лучше. Ганеев играл на барабанах.

Я, Ганеев и Ковров в трудовом лагере жили в одной комнате. Как и все мы, Ганеев был странным человеком. Добрым и злым одновременно. Добрым он был от природы, а злость и желчность, как я теперь понимаю, были реакцией на поведение отца. Папаша Ганеева ежедневно учил сына тому, каким должен быть настоящий мужик. Настоящий мужик должен уметь всё делать своими руками, почти всегда молчать, выпятив тяжёлую челюсть, хамить в ответ на любое обращение. Короче говоря, настоящий мужик должен быть полным уродом. Ганеев, слава богу, не до конца следовал указаниям папочки. С Ганеевым можно было договориться, хотя мы часто ссорились. Вернее, он на меня наезжал, а я потом перед ним извинялся. Иначе он бы устроил мне бойкот. А бойкоты я не выношу. Лучше уж по морде получить.

Вместе с нами в группе участвовали две девицы. Брюнетка с большим бюстом и блондинка, истеричная и худая. Девицы пели. Вокал был не ахти какой, но их участие придавало группе некоторый шарм. Деревенским нравилось. После работы на поле и музыкальной репетиции мы впятером развлекались. Сиречь курили дешёвые украинские сигареты и пили вино. Если, конечно, нам удавалось вино купить. Дружба наша была крепкой. По ночам девицы приходили к нам в комнату. Брюнетка забиралась в кровать к Ганееву, а блондинка – к Коврову. Пары целовались и внимательно исследовали друг друга. А я лежал в кровати возле окна и отпускал остроумные замечания. Больше мне ничего делать не оставалось.

В одно прекрасное утро нас, как повелось, разбудил громкий вопль певца Йана Гилана. Мы, матерясь, слезли с кроватей. Тащиться собирать огурцы не хотелось. Как-то одновременно нам троим пришла в голову глупая идея: а что, если мы спрячемся? После того как педагог Н. Н. включал Deep Purple, все живущие в трудовом лагере должны были собраться перед корпусом на своеобразную линейку. На эту линейку мы не вышли. Остались в комнате. Спрятались за дверью, по очереди выглядывали в окно и следили за разгорающимся переполохом. Педагог Н. Н. с выпученными глазами бегал среди наших одноклассников. Вероятно, спрашивал, кто последний нас видел. Мы покатывались со смеху. Немного погодя довольно большая группа во главе с педагогом Н. Н. направилась в сторону нашей комнаты. Мы столпились в углу возле двери. Окно находилось сантиметрах в двадцати от нас. В него по очереди заглядывали наши товарищи. А педагог Н. Н. долго пялился на наши пустые кровати. Но так и не заметил нас. Это просто уму непостижимо. Комната была крохотная. Толпа, пришедшая проверить, у себя ли мы, переговариваясь встревоженными голосами, удалилась. Мы, конечно, продолжали веселиться. Но нам стало немного не по себе. Если бы нас заметили сразу, это было бы похоже на шутку. Но теперь дело принимало серьёзный оборот. Мы не знали, как нам дальше поступить. Пошептались, пошушукались, стоя за дверью и переминаясь с ноги на ногу, и вышли на свет. Что говорить, нас встретили замечательно. Просто великолепно. Сровняли нас с землёй. Говорили, какие мы подлецы и подонки. Как мы заставили волноваться педагога Н. Н. и всех своих одноклассников. Мы были в шоке. Не ожидали такой реакции на свою, в общем-то, безобидную выходку. Но больше всего нас поразило то, как повели себя наши знакомые девицы. Они, бывшие «наперсницы всех наших затей», заявили, что прекращают с нами общаться. Думаю, они поддались общей истерии. Да и хотели угодить педагогу Н. Н., вероятно. Но это было очень некрасиво. Мы расценили их поступок как предательство. Особенно расстраивался Ганеев. У него с брюнеткой был серьёзный роман.

Представляю себе разговор Ганеева с папой. Ганеев рассказывает о поступке брюнетки. Папа кладёт Ганееву тяжёлую руку на плечо и говорит:

– Не расстраивайся, все бабы – суки.

И Ганеев радостно соглашается с папой.

Я своего отца увидел, когда мне было двадцать лет. Причём я сам его разыскал через справочную службу. По имени, отчеству и фамилии. Позвонил, сказал, что я его сын. Договорились о встрече у памятника Маяковскому. Придя к памятнику, я обнаружил свою копию, только старше на пятьдесят лет.

– Знаешь, – сказал он мне, – раньше я думал, что твоя мать врёт, что ты от меня, а теперь вижу, что она правду говорила.

Оказалось, что мой папаня был женат семь или восемь раз и детей у него от разных браков штук семь или даже девять. Не хотелось бы быть похожим на него.

Отца мне заменил дед. Вспоминаю деда. Относился я к нему хреново. Мне казалось, что он меня мучает. Например, он чинил на балконе мой велосипед и заставлял подавать ему ключи. Я ненавидел это бессмысленное стояние с гаечными ключами в руках. Полагаю, дед меня по-своему любил. Просто хотел достойно воспитать. «Настоящего мужика» из меня сделать. Что и говорить, ему это не удалось.

Замечательная, полная драматизма история произошла с моим дедом сразу после войны. Он служил в Новороссийске. Помимо военных обязанностей дед обучал солдат плаванию. Надо ли говорить, что сам он плавал отменно. Однажды он купался в море, аккуратно сложив матросскую форму на берегу. Выкупавшись, дед вылез из воды и увидел двоих беспризорников. Беспризорных детей после войны было очень много. Спали они где придётся и пробавлялись чем бог подаст. Беспризорники слёзно попросили моего деда поймать им краба. Есть они хотели очень. Мой дед пожалел их и пошёл обратно в воду. На этот раз он нырнул с пирса. Он знал, что недалеко затонул небольшой катер. И крабов внутри затонувшего катера видимо-невидимо. Нырял мой дед замечательно. Мог задерживать дыхание больше чем на минуту. Катер лежал на небольшой глубине, завалившись на бок. Дед заплыл через выбитый иллюминатор в трюм. Крабы там ползали огромные. С тарелку величиной. Дед схватил двух и сунул себе в плавки. А клешни оставил снаружи, перетянув их верёвочкой, чтобы не укусили. Тогда у плавок не было резинок. Они на верёвочке держались. Сделав дело, дед захотел выплыть из трюма. И вдруг понял, что потерял иллюминатор, не знает, куда плыть, как на воздух выбраться. Представьте себе положение. Полумрак, вода давит на уши, воздух кончается, и нарастает паника. Дед попытался взять себя в руки. Но сделать это было сложно. Потому что мерзкие крабы освободили клешни и стали кусать его туда, куда и подумать страшно. Дед под водой начал суетиться, пытаться вытащить крабов из плавок и на этом потерял последние силы. В глазах у него потемнело. Понял он, что никуда ему из этого катера проклятого не выплыть. Воздуха уже не осталось. Вода стала сильнее давить со всех сторон. И вдруг дед заметил неяркий свет. Оказалось, он не там искал иллюминатор. Не в той стороне. Дед рванул и выплыл-таки из трюма. Еле живой добрался до берега. Глотая воздух, как рыба, выполз на гальку и там же и упал. Над ним склонились беспризорники, жалея его. Пытались чем-то помочь. Дед отдал им крабов. Они съели их вместе с панцирем и клешнями.

Я, Ковров и Баранов выдвинулись на дискотеку в город Клин. Самая чистая одежда. Запах одеколона и ожидание чего-то очень приятного. Всё той же дорогой дошли до шоссе. Ненадолго задержались возле сухого камыша, торчащего из небольшого болотца. Баранов достал зажигалку «Зиппо» и поджёг камыш. Горело красиво. Каждый из нас взял в руку по горящей камышине. Устроили небольшое скромное факельное шествие. Ковров обгоревший камыш выкинул на обочину. Баранов метнул своим огрызком в меня. Я увернулся.

Дошли до шоссе. Стали голосовать, вытянув руки. Машины с шумом проезжали мимо. Никто не хотел останавливаться.

У меня в жизни был такой период, о котором никто не знает. Я хипповал. Хипповал скромно, тихо и не привлекая к себе внимания. Мне всегда нравились фильмы и книжки, в которых герои бросали все свои дела и шли по свету куда глаза глядят. Книжки тогда были моими единственными воспитателями. Я решил повторить поступок героев-романтиков. Собрал в сумку от противогаза вещи, положил туда батон и вышел из дома. От Тушина, где я тогда жил, я дошёл пешком до метро «Сокол». Затем свернул на Ленинградское шоссе и пошёл вперед по обочине. Я ждал приключений. Через какое-то время, проведённое в дороге, я натёр себе ногу. Приключением назвать это было сложно. Уже в дороге я решил, что дойду до Питера. Когда у меня появилась цель, двигаться стало как-то веселее. Час спустя я решил голосовать. Хиппи я, в конце концов, или не хиппи? Почти сразу остановилась машина. В салоне сидели два хохла. Меня пустили на заднее сиденье.