Читать книгу "Возвращение в Оксфорд"
Автор книги: Дороти Сэйерс
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: 12+
сообщить о неприемлемом содержимом
Глава XXIII
Последнее прибежище и самое безотказное снадобье, которое следует применять в крайнем случае, когда прочие средства не действуют, – это позволить им быть вместе и наслаждаться друг другом; potissima cura est ut heros amasia sua potiatur [самое сильное лекарство для героя – это овладеть возлюбленной], говорит Гварнерий… Сам Эскулап для такой хвори не может придумать лучшего снадобья, quam ut amanti cedat amatum… чем если влюбленному уступит любимое[308]308
“Анатомия меланхолии”.
[Закрыть].Роберт Бертон
С утра от Питера ничего не было слышно. Ректор сделала в колледже сдержанное и короткое объявление, суть которого сводилась к тому, что нарушительница найдена и безобразия прекращены. Профессорская, немного оправившись от потрясения, вернулась к обычным триместровым заботам. Все снова были совершенно нормальны. Собственно, они всегда были нормальны. Сейчас, когда доны больше не отражались в кривом зеркале подозрений, можно было снова видеть доброжелательных, умных людей, хотя, пожалуй, не слишком склонных выходить за пределы своих интересов (но ведь точно так же и обычные мужчины мало чем интересуются за пределами своей работы, а обычные женщины – за пределами домашнего очага), но они были понятны и приятны, как хлеб насущный.
Гарриет, сбросив с плеч гранки мисс Лидгейт и чувствуя, что ей не под силу пока сражаться с Уилфридом, взяла свои заметки по Ле Фаню и отправилась в Радклиф-Камеру, чтобы хорошенько поработать.
Незадолго до полудня чья-то рука тронула ее за плечо.
– Мне сказали, что вы здесь, – проговорил Питер. – Можете уделить мне минутку? Давайте поднимемся на крышу.
Гарриет отложила ручку и пошла за ним по круговой галерее, мимо письменных столов и безмолвных читателей.
– Я так понимаю, – сказал он, открывая перед ней дверь, ведущую на винтовую лестницу, – что будут приняты медицинские меры.
– О да. Когда академический ум полностью примет гипотезу – что может занять некоторое время, – дальше можно рассчитывать на методичность и эффективность. Ничто не будет упущено.
Они поднимались в молчании и наконец прошли через небольшую башенку на верхнюю галерею Радклиф-Камеры. Вчерашний дождь кончился, и теперь город сиял в солнечном свете. Осторожно ступая по планкам настила, они двинулись в юго-восточную часть круга и были несколько удивлены, увидев там мисс Каттермол и мистера Помфрета, которые сидели бок о бок на каменном выступе, а при их появлении вспорхнули с насиженного места, словно галки с колокольни.
– Не вставайте! – благосклонно сказал Уимзи. – Здесь всем хватит места.
– Не беспокойтесь, сэр, – отозвался мистер Помфрет. – Нам пора, правда. У меня в двенадцать лекция.
– Вот это да! – сказала Гарриет, наблюдая, как они скрываются в башенке.
Но Питер уже потерял интерес к мистеру Помфрету и его делам. Он оперся локтями о парапет и смотрел вниз на Катте-стрит. Гарриет подошла и встала рядом.
На востоке – рукой подать – виднелись башни-близнецы колледжа Олл-Соулз, фантастические, нереальные, словно карточный домик, ясно обрисованные в солнечном свете. Влажный овал газона сверкал, точно изумруд в драгоценном перстне. Позади черным и серым был прочерчен контур Нью-колледжа, хмурого, как крепость, черные птицы кружили вокруг слуховых окошек его колокольни; зеленел медью купол Квинса; а устремив взгляд на юг, можно было полюбоваться золотистыми стенами Модлина, высокими лилиями его башен; дальше – Скулз[309]309
Здание на Хай-стрит, где проводятся публичные экзамены.
[Закрыть] и зубчатый фасад Университетского колледжа, квадратно-остроконечный Мертон, полускрытый тенью северной стены церкви Св. Девы Марии с устремленным ввысь шпилем. На западе Крайст-Черч простирался от верхушки собора до Том-тауэра, рядом виднелся Брэйзноуз, еще дальше – Сент-Олдейтс и Карфакс. Шпили, башни, газоны – весь Оксфорд раскинулся у их ног, его живая листва и древние камни, окруженные бастионом голубых холмов, видневшихся вдалеке.
– Гарриет, – сказал Питер, – я хочу попросить у вас прощения за последние пять лет.
– Наоборот, это я должна просить прощения, – ответила Гарриет.
– О нет. Когда я вспоминаю, как мы впервые встретились…
– Питер, не надо вспоминать то страшное время. Меня с души воротило от самой себя. Я сама не знала, что делаю.
– И именно в это время, когда я должен был думать только о вас, я стал вам навязываться, требовать чего-то, как последний дурак – как будто стоит мне попросить, и я тут же получу желаемое. Гарриет, поверьте, как бы это ни выглядело, моя бестактность происходила всего лишь от тщеславия, от детского, слепого нетерпения добиться своего.
Она молча покачала головой, не находя слов.
– Я нашел вас, – продолжил он немного спокойнее, – когда уже ни на что не надеялся, ничего не ждал, когда думал, что ни одна женщина не может для меня ничего значить, кроме легкой необязывающей сделки, приносящей обоюдное удовольствие. И я до смерти боялся потерять вас прежде, чем успею до вас дотянуться, и вывалил на вас всю свою жажду, весь страх, как будто, господи прости, вам не о чем было подумать тогда, кроме меня, моего бездумного эгоизма. Как будто мои желания имели какое-то значение. Как будто сами слова любви не были худшей дерзостью, какую мужчина мог позволить себе по отношению к вам.
– Нет, Питер. Это не так.
– Дорогая моя, вы показали, что обо мне думаете, когда сказали, что будете со мной жить, но замуж за меня не пойдете.
– Не надо. Мне стыдно за те слова.
– А какой горький стыд испытываю я. Если бы вы знали, как я старался это забыть. Я говорил себе, что вас пугают социальные последствия брака. Утешал себя, что, значит, я хоть немного вам нравлюсь. Я обманывал себя месяцами, прежде чем смог признаться себе в унизительной правде, которую должен был знать с самого начала: вам так надоели мои приставания, что вы готовы были швырнуть себя мне, как швыряют кость собаке – пусть только прекратит лаять постылая животина.
– Питер, это неправда. Меня тогда тошнило от самой себя. Как могла я вам дать ломаный грош в приданое?
– Ну, по крайней мере, у меня хватило ума не принять его в уплату долга. Но я не смел сказать вам, каким упреком стал для меня этот жест, когда я понял его истинный смысл. Гарриет, религия не слишком много для меня значит, да и мораль тоже, но у меня есть что-то вроде правил игры. Я знаю, что главный грех, который может совершить страсть – может быть, единственный грех, – это стать безрадостной. Она должна идти рука об руку со смехом или отправиться в ад – среднего пути нет. Поймите меня правильно, я часто платил за любовь, но в этом никогда не было принуждения или “великой жертвы”. Пожалуйста, никогда больше не думайте, что вы хоть чем-то мне обязаны. Раз вы не можете дать мне настоящее, я могу довольствоваться имитацией. Но мне не нужно ни капитуляции, ни крестных мук… Если вы питаете ко мне хотя бы какие-то добрые чувства, обещайте, что больше никогда не сделаете мне такого предложения.
– Ни за что на свете! Ни сейчас, ни во веки веков! Я только теперь обрела ценность для самой себя. Тогда мои слова ничего не значили – я сама себе была не нужна. Теперь все иначе.
– Если вы почувствовали свою ценность, то это неизмеримо важнее всего остального, – сказал он. – Гарриет, мне понадобилось много времени, чтобы выучить свой урок. Мне пришлось постепенно, кирпичик за кирпичиком, разбирать те заграждения, которые я построил в своем эгоизме и безрассудстве. И если за эти годы я приблизился к той точке, с которой должен был начать, можете вы сказать мне об этом, позволить мне начать сначала? Несколько раз за последние дни мне казалось, что вы могли бы стереть из памяти это несчастное время, забыть его.
– Забыть – нет. Но я могла бы вспоминать его с радостью.
– Спасибо. Это больше, чем я ожидал и заслужил.
– Питер, несправедливо позволять вам говорить так. Это я должна просить прощения. Я, по крайней мере, обязана вам самоуважением. И жизнью.
– А! – сказал он с улыбкой. – Но этот долг закрыт – ведь я позволил вам рискнуть этой самой жизнью. Что окончательно доконало мое тщеславие.
– Питер, вы не представляете, как я это ценю. Хоть за это я могу быть благодарной?
– Я не хочу благодарности…
– Но, может, вы примете ее?
– Если вы этого хотите, я не имею права отказаться. Давайте считать, что мы квиты, Гарриет. Вы дали мне гораздо больше, чем думаете. В том, что касается меня, вы свободны отныне и навеки. Вы сами видели вчера, к чему могут привести личные притязания, – пусть я и не хотел, чтобы вы увидели это в таком жестоком воплощении. Обстоятельства заставили меня быть честнее, чем я намеревался, хотя я и так собирался быть честным до определенной степени.
– Да, – задумчиво проговорила Гарриет, – Я не могу себе представить, чтобы вы подтасовали факты для подтверждения своей гипотезы.
– В чем прок? Что бы я выиграл, поддерживая в вас ложные убеждения? Я начал с того, что царственно предложил вам небо и землю. А теперь вижу, что могу дать вам только Оксфорд – а он и так ваш. Вот он – обойдите его, пересчитайте башни его[311]311
Пс. 47:13: “Пойдите вокруг Сиона и обойдите его, пересчитайте башни его”.
[Закрыть]. Будем считать, что мне выпала скромная привилегия почистить и отполировать вашу собственность и преподнести ее вам на серебряном блюде. Получайте свое наследие и, как сказано по совсем другому поводу, не смущайтесь ни от какого страха[312]312
1 Петр. 3:6: “Так Сарра повиновалась Аврааму, называя его господином. Вы – дети ее, если делаете добро и не смущаетесь ни от какого страха”.
[Закрыть].
– Питер, дорогой мой, – сказала Гарриет. Она повернулась спиной к сверкающему городу, оперлась о балюстраду, посмотрела ему в глаза. – О черт!
– Не беспокойтесь, – сказал Питер. – Все в порядке. Кстати, кажется, на следующей неделе я опять в Риме. Но я буду в Оксфорде до понедельника. В воскресенье концерт в Бэйлиоле. Придете? Проведем еще раз ночь в бывалом оживленьи[313]313
В. Шекспир, “Антоний и Клеопатра”. Перевод с англ. Б. Пастернака.
[Закрыть], усладим души баховским концертом для двух скрипок. Если вы потерпите мое общество еще немного. После этого я отчалю и оставлю вас…
– Уилфриду и компании, – закончила Гарриет с тяжким вздохом.
– Уилфриду? – переспросил Питер, оторопев на мгновенье, пытаясь понять, о чем она говорит.
– Ну да, я ведь переписываю Уилфрида.
– О боже, конечно. Персонаж с душевными терзаниями. Как он поживает?
– Получше, мне кажется. Почти очеловечился. Я собираюсь посвятить книгу вам – Питеру, без которого Уилфрид никогда не стал бы собой, что-то в этом роде… Не смейтесь так, я правда работаю над Уилфридом.
Отчего-то это страстное уверение вызвало лишь новый приступ хохота.
– Моя дорогая, если что-то, что я сказал… Если вы так близко подпустили меня к вашей работе и жизни… Вот что, пойду-ка я, пока не наделал глупостей. Для меня великая честь войти в вечность на отвороте брюк Уилфрида. Придете в воскресенье? Я ужинаю с ректором, но встречу вас у лестницы трапезной. До встречи.
Он проскользнул по галерее и был таков. Гарриет же осталась созерцать царство ума, сверкающее от Мертона до Бодлеанки, от Карфакса до башни Модлина. Но глаза ее неотрывно следили за тонким силуэтом, пересекшим мощеную площадь, легко промелькнувшим под тенью церкви Св. Девы Марии и исчезнувшим на Хай-стрит. Все царства мира и слава их[314]314
Мф. 4:8: “Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их”.
[Закрыть].
Преподаватели, студенты, гости – все они тесно сидели на дубовых скамьях без спинок, положив локти на длинные столы, прикрыв глаза рукой или же повернувшись со всем вниманием к помосту, на котором два знаменитых скрипача сплетали крепкие, звучные нити “Концерта ре минор”. Трапезный зал был набит битком, плечо Гарриет, облаченное в мантию, касалось плеча ее спутника, край его длинного рукава лежал у нее на колене. Он был погружен в то строгое безмолвие, в каком каждый настоящий музыкант слушает настоящую музыку. Гарриет достаточно понимала музыку, чтобы уважать эту отстраненность, она прекрасно видела, что экстатический восторг на лице мужчины, сидящего напротив, всего лишь призван произвести впечатление на окружающих, а пожилая дама, сидящая через проход и машущая пальцами в такт, не смыслит в музыке ни бельмеса. Сама она могла считывать звуки, с трудом распутывая сплетающиеся и расплетающиеся цепи мелодий. Гарриет была уверена, что Питер способен воспринимать всю сложную мозаику и одновременно каждую из ее составных частей, каждый элемент – независимый и равный, отдельный и неотделимый от других, в их непрерывном взаимном движении, объединяющем восторг ума и сердца.
Она дождалась, пока отзвучала последняя часть, а переполненный зал выдохнул, разразился аплодисментами.
– Питер, что вы имели в виду, когда сказали: пусть другие берут гармонию, а нам оставят контрапункт?
– Ничего особенного. – Он покачал головой. – Я просто люблю полифоническую музыку. Если вы думаете, что я имел в виду что-то еще, то вы знаете, что именно.
– Полифоническую музыку нелегко исполнять. Мало просто пиликать на скрипочке. Тут нужен музыкант.
– В этом случае на скрипочке должны пиликать двое. Оба музыканты.
– Я не очень-то тяну на музыканта.
– В моей юности говорили: девушка должна уметь немного музицировать, чтобы сыграть простой аккомпанемент. Признаюсь, что Бах едва ли подойдет для исполнения деспотичным виртуозом и робким аккомпаниатором. Но разве вам подошла бы одна из этих ролей? Вон тот джентльмен идет петь баллады. Помолчим, послушаем солиста. Но пусть он скорее закончит, чтобы мы могли насладиться еще одной энергической фугой.
Был пропет последний хорал, публика начала расходиться. Путь Гарриет лежал через ворота, выходящие на Брод-стрит, Питер шел рядом с нею по двору Бэйлиола.
– Какой прекрасный вечер – нельзя его тратить понапрасну. Не возвращайтесь пока в колледж. Пойдемте к Модлин-бридж, посмотрим на лондонскую реку[315]315
Питер имеет в виду Айсис, поскольку это часть Темзы.
[Закрыть].
В молчании они прошли по Брод-стрит, легкий ветерок развевал их мантии.
– Есть в этом месте что-то такое, – сказал Уимзи, – что полностью меняет мироощущение. – Он помолчал и продолжил отрывисто: – Я много чего наговорил вам в последнее время, но вы могли заметить, что с тех пор, как мы приехали в Оксфорд, я ни разу не просил вашей руки.
– Да, – ответила Гарриет, не отрывая взгляда от строгого и изящного силуэта бодлеанской крыши, показавшейся между Театром Шелдона и Кларендоном. – Я заметила.
– Я боялся, – просто сказал он, – потому что знал: то, что вы скажете здесь, нельзя будет изменить… Но сейчас я спрошу вас, и если вы скажете нет, я обещаю, что на этот раз приму ваш ответ. Гарриет, вы знаете, что я люблю вас. Вы станете моей женой?
Светофор подмигнул на углу Холивелла: да, нет, подождите. Они пересекли Катте-стрит, и тени стен Нью-колледжа поглотили их, прежде чем она заговорила:
– Скажите мне одну вещь, Питер. Если я скажу нет, вы будете безнадежно несчастны?
– Безнадежно? Дорогая моя, я не стал бы оскорблять ни вас, ни себя самого подобными словами. Я только скажу, что если вы согласитесь, это будет для меня великое счастье.
Они прошли под аркой моста[316]316
Имеется в виду Мост вздохов, который построен не над водой, а над улицей.
[Закрыть] и снова вышли на свет.
– Питер!
Она стояла неподвижно, он тоже остановился и повернулся к ней. Она положила обе руки ему на грудь, на складки мантии, вглядываясь в его лицо в поисках слов, которые помогли бы ей перенестись через последнюю трудную преграду.
Он сам нашел для нее эти слова. Смиренным жестом он обнажил голову и выпрямился, держа в руке академическую шапочку.
– Placetne, magistra?
– Placet[317]317
– Согласны, госпожа магистр?
– Согласна (лат.).
Эта латинская формула звучит при голосовании членов Оксфордского университета. Латинская вопросительная фраза с частицей -ne предполагает утвердительный ответ.
[Закрыть].
Проктор, мрачно шагая мимо и отводя глаза, размышлял, что Оксфорд окончательно потерял всякое достоинство. Но что поделаешь? Если старшие члены университета – да еще в мантиях! – находят уместными страстные объятия на Нью-колледж-лейн, под самыми окнами ректора, то он тут бессилен. Проктор расправил свои белые ленты и продолжил путь, оставшись незамеченным. И ничья рука не дернула его за бархатный рукав[318]318
За рукав проктора тянут в тех случаях, когда хотят привлечь его внимание к нарушению порядка.
[Закрыть].
Сотрудники и преподаватели колледжа Шрусбери
Доктор Маргарет Баринг – ректор
Мисс Летиция Мартин – декан
Мисс Стивенс – казначей
Мисс Эллисон – финансовый распорядитель
Мисс Берроуз – библиотекарь
Мисс Хелен де Вайн – исследователь-стипендиат
Мисс Лидгейт – тьютор по английской словесности
Мисс Чилперик – помощник тьютора по английской словесности
Мисс Шоу – тьютор по современным языкам
Мисс Гильярд – тьютор по истории
Мисс Пайк – тьютор по классической филологии
Мисс Бартон – специалист по общественным наукам
Мисс Эдвардс – тьютор по биологии
Миссис Гудвин – секретарь декана
Паджетт – старший привратник (Сент-Кросс-лодж)
Маллинз – привратник (Джоветт-лодж)
Кэрри – старший скаут
Энни Уилсон – скаут
Глоссарий
Кто есть кто в университете: должности, степени, мантии
Оксфордский университет – это федерация независимых и автономных колледжей. Университет устанавливает общие правила обучения, централизованно проводит экзамены, присуждает научные степени, обеспечивает безопасность и порядок.
Студенты разделены не по факультетам, а по колледжам, именно там проходит вся их студенческая жизнь. Предметы и специализации не привязаны к колледжам – лекции и занятия того или иного специалиста могут посещать все оксфордские студенты.
Все члены университета носят академическое платье, которое отражает их статус и место в университетской иерархии. Увидеть всех сразу и разобраться, кто есть кто, можно во время главного Оксфордского праздника – в День памяти основателей.
День памяти основателей (Encaenia) – церемония, в ходе которой Оксфордский университет вручает почетные степени и отдает дань памяти своим основателям и благодетелям. Церемония проходит ежегодно в среду девятой недели летнего семестра (во второй половине июня). В этот день торжественная процессия идет по Брод-стрит к Театру Шелдона, где происходит вручение почетных степеней. Канцлер, вице-канцлер, прокторы, бидли, доктора богословия, медицины, юриспруденции, музыки, литературы и т. д. идут в парадном академическом облачении, являя собой весьма яркое зрелище.
В прежние времена празднования проходили целую неделю, с визитами родственников и непременным балом.
Должностные лица
Канцлер.
Канцлер (Chancellor) – глава университета. В елизаветинские времена канцлер на самом деле возглавлял университет и принимал многие решения. Однако в XVI веке Роберт Дадли догадался назначить вице-канцлера, и с тех пор канцлер постепенно стал чем-то вроде свадебного генерала – орнаментальной фигурой, возглавляющей шествие в День памяти основателей и украшающей собой другие торжественные события. Канцлеры избираются пожизненно и носят черную парчовую мантию с отделкой из золотого кружева и академическую ша почку с золотой кистью.
Вице-канцлер (Vice-Chancellor) – начиная с XVI века главная административная должность в Оксфордском университете. Эту должность занимают некоторый период времени (сейчас – четыре года). Раньше вице-канцлеров по традиции избирали из числа ректоров колледжей. В свое время вице-канцлером служил Генри Лидделл, декан Крайст-Черч и отец той самой Алисы, для которой Льюис Кэрролл придумал свою знаменитую сказку. Вице-канцлер носит мантию, соответствующую его ученой степени.
Бидль (педель) (Bedel) – сейчас церемониальная должность: бидли сопровождают вице-канцлера во время торжественных шествий, именно в этом качестве они упоминаются у Сэйерс. Бидлей четверо – богословия, юриспруденции, медицины и искусств. Прежде у бидля (педеля) были полномочия надзирателя. Вирджиния Вульф в эссе “Своя комната” описывает такую сцену: “И в следующую минуту я уже стремительно шла через газон. Незамедлительно навстречу мне поднялась мужская фигура. Правда, вначале я не поняла, к кому обращены жестикуляции курьезного субъекта в визитке и фрачной рубашке. Его лицо выражало ужас и возмущение. И тут во мне сработал инстинкт: он же педель, а я женщина. Здесь трава, там дорожка. По лужайкам разрешается гулять членам Университетского совета, мне же – исключительно по дорожке…” На торжественные церемонии бидли являются в бархатной мантии и мягком берете.
Встреча с проктором. “Иллюстрейтед Лондон ньюс”, 1913 г.
Рис. С. Бегга.
Проктор (Proctor) – официальное лицо, ответственное за университетскую дисциплину (в том числе на экзаменах). Прокторов двое, их избирают ежегодно из числа сотрудников университета. Это высокая должность, которая существует с XIII века, в прежние времена прокторы имели власть не только над членами университета, но и над жителями города. Во времена Гарриет прокторы еще патрулировали Оксфорд по ночам в сопровождении бульдогов (см. ниже) и ловили нарушителей порядка. Проктор спрашивал у провинившегося студента имя и колледж, чтобы на следующий день вызвать его в свой офис в здании Кларендон, где нарушителю назначалось наказание (чаще всего в виде штрафа). Самый распространенный проступок – нарушение “комендантского часа”. Студенты обязаны были к определенному часу быть в колледже, иначе им грозило наказание – не зря лорд Сент-Джордж так торопился к закрытию ворот, что въехал в столб.
Проктор носит длинную черную мантию с бархатными рукавами и вставками, черный капюшон оторочен белым мехом. На шее у него завязана белая лента, концы которой спускаются на воротник.
Бульдоги (Bulldogs) – такое прозвище получили сотрудники оксфордской университетской полиции, которая существовала с 1829 по 2003 год. Бульдоги находились в подчинении у прокторов и помогали осуществлять дисциплинарные меры. Они имели полномочия полиции на территории университета и в радиусе четырех миль от любого университетского здания. Бульдоги носили шляпы-котелки.
Надо отметить, что прокторы и бульдоги не имели юрисцикции внутри колледжа. У каждого колледжа был собственный свод правил в дополнение к университетским, а также целый арсенал наказаний. Колледж мог выдать студенту разрешение на позднее возвращение – поздний пропуск (late leave), мог наказать студента штрафом, колледжским арестом – т. е. запретом выходить за ворота колледжа (на оксфордском сленге это называется gating), мог временно отстранить студента от учебы (rustication) или вовсе его исключить.
В женских колледжах дисциплина традиционно была более строгой, чем в мужских. Именно этим обстоятельством Гарриет стыдит мистера Помфрета: “Это просто нечестно – если я все расскажу декану, вам ничего особенного не будет, а мисс Каттермол очень повезет, если ее вообще не выгонят”.
