Текст книги "Земля мечты. Последний сребреник"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zemlya-mechty-posledniy-srebrenik-284204.jpg)
Автор книги: Джеймс Блэйлок
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Так или иначе, но Ланц убежал в лес и остался там, а деревенские ребята приносили ему все, что требовалось для выживания. В деревню он избегал заходить, хотя иногда и помогал Скизиксу вылавливать всякую живность из приливных заводей, а время от времени миссис Дженсен наведывалась в его хижину над отвесным берегом с корзинкой еды. Как-то раз Хелен принесла ему канарейку в клетке, но Ланц в ужасе убежал при виде птицы, и после того случая они не видели его несколько месяцев.
Все это было очень странно, и чем позднее ночью Джек задумывался об этом, тем все более странным оно ему казалось. Размышлять о подобных делах после полуночи – такое себе дело. Внутрь проникло немного тьмы, которая набрасывала тени на то, что было обыкновенными подробностями и событиями. Поздний час исподтишка и понемногу менял их облик, пока ты не начинал видеть закономерности в камнях, лежащих в истоптанных лугах твоего мозга, повторяющиеся детали, которые были приблизительными очертаниями почти узнаваемых форм.
Джек стряхнул с себя сон. Миссис Дженсен выкладывала на стол остатки яблочного пирога, рядом стоял кувшинчик со сметаной и лежал большой кусок мяса и крупный клинышек сыра. Скизикс кивнул Хелен из вежливости, потом сел и угостился говядиной и сыром. Вид Скизикса, поглощающего еду, рассеял все сомнения, подозрения и колебания в голове Джека. Садясь за стол, он подумал, что в яблочном пироге что-то есть, превращающее все его ночные страхи в насмешку. Но откусывая пирог раз за разом, он, сонный и сохнущий перед огнем, не мог прогнать мысли о звуке мечущегося ветра и барабанящего дождя.
Глава 3Джек Портленд проснулся поздно утром с ощущением, что только что поел. У него ушло несколько мгновений на то, чтобы понять, что он два часа посреди ночи провел у доктора Дженсена, подражая Скизиксу, который непрерывно уминал еду.
Небо немного расчистилось. Оставшиеся облака неслись по небу, гонимые порывами ветра и иногда роняя на землю капли дождя, чтобы совсем не утратить навыка, но явно имея намерения обратиться наконец в бегство.
Из чердачного окна в ясный день Джек мог видеть полпути до Мунвейла. Разглядеть дальше мешали Мунвейлские холмы и окутывающий их низкий подвижный туман. Было бы, наверное, хорошо иметь возможность в весенние рассветы видеть далекий шпиль крытой гонтом церковной крыши или перья сонного дыма, витающего над далекими трубами, как туманное обещание волшебства за этими холмами. Но Мунвейл находился слишком далеко, а шпили его церквей были скрыты от глаз. Любой дымок из каминной трубы вполне мог оказаться плывущим облаком, а единственным свидетельством существования города было слабое мерцание по ночам на горизонте, тянущееся почти до самого моря.
Он никогда не был в Мунвейле, в отличие от Хелен. Будь жив его отец, они вдвоем побывали бы и в Мунвейле и дальше. Когда-нибудь… подумал Джек. Но мысль о том, чтобы покинуть Рио-Делл и отправиться в путь в одиночестве, лучше было оставить мечтой. Так было безопаснее. Как и большинство мечтаний, и это, сбывшись, могло немного потускнеть.
Ветер задувал в открытое окно, шелестел страницами его книги. Джек протянул руку и захлопнул один из двух ставней, зафиксировал его деревянным штифтом, и в этот момент ветер с грохотом захлопнул второй. Хотя слабый свет и пробивался внутрь через дырки от сучков и в щели между дубовыми досками стен, для чтения этого не хватало, а потому Джек зажег три свечи на столике рядом с кроватью, посмотрел на язычки пламени, которые плясали и подмигивали, когда ветер сквозь щели между досками добирался до них совсем уж слабыми дуновениями. Ему хотелось найти такую книгу, которой, казалось, не требуется ни начало, ни конец, которую можно читать с любой страницы и при этом ничего не упустить – этакое неторопливое чтение при свечах.
Он, конечно, мог бы спать и в доме. Мистер Уиллоуби вполне мог согласиться на это, такой вариант мог даже быть предпочтительнее для него. Иногда мистеру Уиллоуби хотелось пообщаться еще с кем-то, кроме котов. Джеку редко хотелось иной компании, кроме его друзей. Приблизительно через год после смерти отца Джека мистер Уиллоуби ни с того ни с сего попросил мальчика называть его «папа». Джек предпринял мучительные усилия, выполняя его пожелание, и они оба целый месяц с трудом пытались привыкнуть к этому обращению, но оно никогда не казалось естественным ни одному, ни другому, а потому Джек отказался от этой затеи. Спустя какое-то время он остановился на обращении «мистер Уиллоуби», а спустя несколько лет сократил его до «Уиллоуби».
Джек прожил с матерью несколько коротких лет и почти не помнил ее, только по печальным, обычно пьяным реминисценциям старика Уиллоуби. У Джека была фотография матери в бархатном платье – том самом платье, в котором она умерла. Уиллоуби приходился ей дядей, и теперь был единственной семьей, какая оставалась у Джека. Уиллоуби старался как мог, но не был создан для воспитания мальчиков-сирот. Уиллоуби вообще мало для чего был создан, но взгляд на вещи у него был правильный.
«Фермер из меня никудышный», – мог признаться Уиллоуби, покачивая головой, словно вспоминая что-то такое, говорить о чем не имел полномочий. Джек называл это откровением третьего стакана – сентиментальность и грусть, но без крайностей отчаяния, которое наступало после пятого стакана. И Уиллоуби был прав, хотя и не вполне. Его ферма представляла собой образец разора в виде запущенных, заросших сорняками пастбищ, сломанных заборов и с полдюжины коров, обо всем имеющих свое мнение, эти коровы, по мнению Джека, считали себя истинными хозяевами фермы. Как-то раз в солнечный день Джек увидел одну из коров скачущей по деревенской улице совсем рядом с муниципалитетом; у Джека не было ни малейших сомнений, что скачет она в муниципалитет, чтобы попытаться внести поправки в документы Уиллоуби на право владения землей в обмен, возможно, на шестьдесят тысяч кварт молока во временное пользование.
Но слова Уиллоуби «фермер из меня никудышный», казалось, намекали, что есть и другие области деятельности, к которым он приспособлен в гораздо большей степени. Его жизнь могла бы сложиться и по-другому, вытекало из его откровений. Он вспоминал мать Джека, покачивая головой. Тогда Джек менял тему разговора, радуясь, однако, тому, что хоть ненадолго, но мог заглянуть в прошлое. Доктор Дженсен как-то сказал Джеку, что настанет день, когда он ясно увидит все, что случилось, и Джек решил, что Уиллоуби прав. Он нередко был прав на свой манер.
Когда Джек в двенадцать лет переехал из дома в сарай, Уиллоуби сказал, что Джек точная копия отца и когда-нибудь переедет в царства, гораздо более отдаленные, чем сеновал.
Но отец Джека был мертв – застрелен на лугу. Джек полагал, что у Уиллоуби это такой способ философствовать о смерти – называть смерть царством, будто она представляет собой нечто большее, чем ничто. Это называлось «оптимизм после двух стаканов», выпитых Уиллоуби, и этот оптимизм сопровождался прищуриваниями, кивками и немедленно третьим стаканом, который, будучи выпит залпом, прекращал подобные мистические разговоры и переводил голову Уиллоуби из режима кивков в режим отрицательного покачивания. Однако после семи стаканов его голова возвращалась к прежнему режиму кивков, сопровождаемых глубоким звучным храпом. Храп этот продолжался до утра и был одной из причин, по которым Джек переехал на чердак в сарае.
Другая причина восходила к одному вечеру, когда семь стаканов не усыпили Уиллоуби, и он на протяжении восьмого стакана бормотал что-то неразборчивое о том, как Ларс Портленд сделал сиротой своего сына. За этим последовала вообще какая-то полная чушь, перешедшая в сон, и, хотя бедняга Уиллоуби на следующее утро ничего не помнил об этом своем срыве, Джек выждал две недели, по окончании которых объявил, что ему нравится чердак сарая. Ему нужен вид из окна, сказал он, и так оно и было.
Ферма, пребывавшая в разоре, денег не приносила. В шесть лет Джек знал, что старик Уиллоуби где-то припрятал немного денег. Джека совершенно не интересовало, откуда эти деньги взялись. Он никогда не хотел ничего, кроме вида из окна. Да еще раскрытия нескольких запутанных тайн. А теперь у него появилось странное чувство, что со сменой погоды, светлым небом по ночам и странным поведением воды в ванне кто-то уже ухватил занавес рукой и готов в любую секунду отдернуть его в сторону.
Он вдруг понял, что думает о чем угодно, но только не о чтении. Две свечи задуло, а один из ставней погромыхивал об оконную раму. Ветер тихонько посвистывал в щелях. Внизу заскрипели ржавые петли, а потом дверь сарая хлопнула. Скользнул вверх по стене желтый луч фонаря, и появился Уиллоуби – пришел заняться своими сырами. Он запер дверь, чтобы ветер не распахивал ее, и стал потихоньку и фальшивя напевать что-то себе под нос. В доме сегодня будет кофе.
Джек натянул брюки, надел рубашку и свитер, подошел к перилам лестнички, ведущей на чердак. Половина пола, отделенная от скота невысокой, надежной панельной стенкой, содержалась в чистоте. Вдоль стен стояли столы и скамьи, заваленные лоханями, ведрами, сыродельной марлей. Сыры в сетках свисали с потолка, лежали в формах вдоль стен, лежали парами одна на другой и рядом с другими, как дома вдоль улицы.
Джеку и Уиллоуби в жизни было не съесть столько сыров, а на продажу Уиллоуби их не выставлял. Сыры были предлогом для содержания шести коров. Для того чтобы обеспечить их молоком и маслом, хватило бы и одной коровы. Несколько лет назад Джек думал, что сыры в один прекрасный день придут к чему-нибудь, что им так или иначе будет положен конец. «Есть вещи, которые не кончаются никогда, – загадочно проговорил Уиллоуби. – Не могут случиться. Окончание им не свойственно».
Многие из этих сыров давно уже превратились в прах, а остальные – в нечто вроде мышиного городка, в котором, размышлял Джек, есть старейшины и мышиный мэр. «Пусть мыши едят их», – снисходительно говорил Уиллоуби. В нем много что вызывало восхищение.
Джек видел, как мыши обрабатывали сыры. Они появлялись из маленьких прогрызенных улочек, потом снова исчезали, тащили кусочки из самых глубин к тайному месту назначения. Для чего они этим занимались – этого Джек знать не мог. Зачем перетаскивать сыр из домика в домик, когда весь этот город построен из сыров. Может быть, это объяснялось старением сыра; мыши были истинными ценителями сыров.
Уиллоуби несколько секунд медлил у сырной формы, выругался себе под нос и вышел из сарая, захлопнув за собой дверь. Луч фонаря рыскал по сырам, прорезая прохладный подвижный воздух сарая. Из темноты раздался шум – кошачье мяуканье и скрежет когтей по дощатой стене сарая. Кот неожиданно впрыгнул в круг желтого света, приземлился на все четыре лапы, пытаясь прижать что-то к полу. Это была мышка, беззаботно пробегавшая к трещине в напольной доске.
– Эй, – закричал на кота Джек, решив принять сторону мышки. Он наклонился, чтобы взять свой ботинок и швырнуть им в кота через перила, но потом увидел, что его крика оказалось достаточно. Кот остановился там, куда прыгнул – в круге света, отбрасываемого фонарем. Он стоял, широко раскрыв глаза, словно увидел что-то, чего никак не ожидал увидеть. Джек тоже широко раскрыл глаза и медленно выпрямился. Никакой мыши на полу сарая не было; на полу стоял крохотный человечек размером с большой палец. В руках он сжимал мышиную голову, точнее сказать, маску. Джек таращился не более доли секунды; прежде чем он обрел дар речи, прежде чем успел крикнуть человечку, чтобы тот оставался на месте, на человечка прыгнул кот, и тот метнулся к щели в стене сарая и исчез.
Джек чуть ли не слетел вниз по лестнице. Крохотный человечек исчез, потерялся в высокой траве. Джек хотел было броситься за ним, но сразу же отказался от этой затеи из страха растоптать его ненароком. Он вернулся в сарай, сорвал фонарь с крюка, поднес к щели в сайдинге сарая, попытался осветить таким образом, чтобы увидеть, что находится по другую сторону, снаружи. Но не увидел ничего, кроме утренних сумерек и, как он и предполагал, стеблей травы.
Дверь открылась, и в сарай вернулся Уиллоуби, вид у него был раздраженный и усталый. Он выгнал из сарая кота и спросил у Джека, что он искал, стоя вот так на коленях на полу сарая. Джек пожал плечами. Ответить на этот вопрос было невозможно.
– Увидел что-то? – спросил Уиллоуби, скосив на него глаза.
– Да, я так думаю. Наверно, это была мышь.
– Ты не уверен, что это была мышь?
– Слишком темно. Не разглядишь толком. Оно было похоже на…
– Что-то, что не было мышью?
– Именно, – сказал Джек. Ему вдруг пришло в голову, что Уиллоуби ничуть не удивится, услышав, что в сарае появился крошечный человечек в костюме, а потом исчез в темноте. – И что это было?
Уиллоуби неожиданно пожал плечами, словно устал от этого разговора.
– Ничего такого, во что тебе следует совать нос, – ответил он, взял фонарь и вернул на крюк. – Я все же думаю, что это была мышь. А что еще? В общем, не суйся в эти дела, только время даром потеряешь. Когда начинают подглядывать во всякие щелочки, это плохо кончается, запомни мои слова. Твой отец нашел, что искал… ты это уже знаешь. Так что забудь. У тебя есть занятия поинтереснее. Если хочешь знать, погода переменилась к лучшему, а когда я сегодня утром возвращался из города, на Коттонвуд, у развилки, нашел вот это.
Он протянул Джеку листок зернистой бумаги с кричащей расцветкой, бросающейся в глаза даже в полутьме сарая. «ЛУНА-ПАРК!» – было написано наверху. Под этим словом какими-то усталыми, нечеткими буквами было напечатано «Всемирная знаменитость доктор Браун»; эта подпись могла бы показаться таинственной и экзотичной, если бы не дешевый и безвкусный рисунок с цветной заливкой: вид на луна-парк с высоты птичьего полета: американские горки и карусели, колесо обозрения с радугой крашеных кабинок, висящих под разными душераздирающими углами, широколицые люди, с широко раскрытыми глазами выходящие из комнаты смеха через окно, из которого выглядывает скелет с наклоненной головой в фетровой шляпе и с драгоценными камнями в глазницах.
Джек разглядывал рисунок несколько секунд, потом поднялся к себе на чердак и натянул на ноги ботинки. Он сместил задвижки, чтобы распахнуть ставни, спугнул ворона, который явно перед этим сидел на наружном подоконнике. Птица имела громадные размеры; она размахивала крыльями перед открытым окном и, казалось, смотрела на него. В одной лапе ворон сжимал когтями маленькую палочку. Эта идея нашла отклик в душе Джека – ворон с тросточкой. Ворон описал широкий круг над лугом, после чего направился в сторону моря. Летел ворон удивительно быстро, Джеку показалось, что он слышит удары его крыльев по воздуху, даже когда птица превратилась в черную точку, едва различимую на фоне зеленоватой голубизны моря за Плато Крутобережья.
На самом крутом берегу, или на плато за утесом берега, стояло еще недостроенное основание для колеса обозрения, а на краю луга валялись всякие металлические штуки – угловатые разобранные скелеты из забавных аттракционов, изображенных на рекламной листовке, все еще остававшейся в руке Джека. Он схватил свою шапку и бросился прочь. Кофе мог подождать.
* * *
В то утро состоялась громадная миграция крабов-отшельников, все они двигались вдоль берега на юг, по камням, вокруг мыса, потом снова по мелководью, затем вверх и по длинной полосе, которая тянулась почти до самого городка под названием Скотия. К полудню образовалась более или менее непрерывная линия этих существ, все они несли на себе шляпки-раковины и направлялись к какому-то неведомому пункту назначения. Скизикс провел на берегу все утро, вылавливая этих существ и бросая в брезентовые мешки для доктора Дженсена. Сам доктор и приостановил эту охоту в полдень, когда стало ясно, что эти существа просто намерены добраться до города и все усилия Скизикса собрать целый воз этих крабов лишены смысла. Крабы явно направлялись в Ньюкасл. Доктору Дженсену казалось, что рынок крабов-отшельников невелик.
А еще, по мере того как день шел к зениту, крабы вроде бы стали увеличиваться в размерах. Первый ручеек крабов, казалось, состоял из существ размером с большой палец, обитающих в улиточных домах. К десяти раковины значительно увеличились в размерах, некоторые из них вполне могли вместить кролика, и перемещались они по песку на удивление быстро. Около полудня из зеленого океана появился краб размером со взрослую свинью, обвешанную морскими водорослями, он издавал звуки, похожие на щелканье, словно кто-то постукивал друг о друга высушенными бамбуковыми палочками.
Этот поход продолжался много часов. Все прибывающие крабы прогнали с берега Скизикса и доктора Дженсена и разорвали в клочья один из брезентовых мешков, откуда выскочили сотни крабов поменьше и примкнули к общей колонне, спешащей на юг. Доктор Дженсен отправился домой за своей латунной подзорной трубой, а потом вернулся наблюдать, прячась на берегу в кустах рядом с разрушенными временем железнодорожными путями. Когда он приложил ухо к горячей, ржавой стали рельса, ему показалось, что он слышит отдаленный рев старого «Летающего волшебника», врезающегося в северное побережье. Но то, что он слышал, явно было больше сродни звуку океана в морской раковине. На фоне этого звука он слышал слабое металлическое щелк-щелк-щелк мигрирующих крабов, передающееся по железнодорожным путям.
* * *
Небо в это самое утро было синеватым, как по вечерам, и Джек видел звезды, хотя их мерцание было едва заметно днем, но в целом весь небосвод напоминал зев перевернутого ведра, наполненного водой и отраженными звездами. Джек, сунув руки в карманы, двинулся в направлении отвесного берега в надежде увидеть Хелен, которой не нашел, зайдя к мисс Флис. В деревне он слышал разговоры про мигрирующих крабов, а потому знал, где ему искать Скизикса. А еще он слышал, что какого-то человека убили после восхода, а его обескровленное тело сбросили с отвесного берега в приливную заводь. Нашел его там доктор Дженсен.
Джек прошел по лугу в сторону луна-парка, пиная на ходу высокую траву и прислушиваясь к молчанию океана и раздававшемуся время от времени стуку молотков. Воздух почти не двигался. Джек жалел, что поленился пойти вслед за Скизиксом и не предпринял бóльших усилий, чтобы найти Хелен. Даже Ланц был бы неплохой компанией. Он вдруг почувствовал груз одиночества – никого, кроме него самого, да травы с дикими цветами и далекого луна-парка, из-за расстояния казавшегося крохотным, на лугу не было.
Он понятия не имел, куда идет. На самом деле никакого луна-парка еще не было – не было ничего, кроме недостроенных скелетов каких-то сооружений. Но они странным образом влекли его, словно куча мусора была в некотором роде волшебной, может быть, неким порождением колдовства, а потому и притягивала его. Он мог бы развернуться и пойти назад, а мог свернуть к Прибрежной дороге и пойти на юг, где почти наверняка найдет шляющегося по берегу Скизикса. Но ему казалось, что луна-парк появился совсем не случайно, что его навеяли погода, странные приливы, цвета, раскрасившие горизонт, а теперь еще и небо с поволокой.
Сборкой всевозможных аттракционов молча занимались всего несколько человек, все они были худые, бледные, убогие, в помятой, рваной одежде. Двое сколачивали каркас деревянной арки, напоминавшей ворота посреди пустыни и перекрывавшей грунтовую дорогу, идущую от берега и теряющуюся в сорной траве.
Джек вдруг увидел Макуилта, который разговаривал с неизвестным Джеку человеком. Незнакомец стоял к нему спиной. У него были длинные волосы, ниспадавшие ему на плечи, а кожа его рук имела необыкновенно землистый цвет, белизну рыбы, слишком долго пролежавшей на берегу. На ногах у него были поношенные ботинки с засохшей грязью. Черный плащ вкупе с черными волосами делал его похожим на крупную черную птицу.
Человек повернулся и смерил Джека недовольным взглядом, словно ждал его, но ничуть не порадовался его приходу. Недовольство, однако, сменилось на мгновение выражением, которое отчасти было выражением узнавания, а отчасти – удивления, словно человека-птицу в чем-то уличили. Но прежнее недовольное выражение тут же вернулось на его лицо, к тому же злобно-недовольное. Джек кивнул и прошел мимо, отметив длинный пулевой шрам на щеке незнакомца. Он шел, держа руки в карманах и глядя в землю, словно спешил на Плато Крутобережья, а по луна-парку проходил просто по необходимости, потому что тот лежал на его пути. Но Джек, направляясь к берегу, чувствовал своей спиной взгляд незнакомца. Он откуда-то знал, что этот человек и есть тот самый доктор Браун с листовки. И еще он знал, что этот доктор ему не нравится.
Джек обошел деревянные щиты, на которых были намалеваны улыбающиеся клоуны, и аляповатые крутящиеся акробаты, и невероятные, мрачные фрики. В свое время эти картинки были замечательными. Но их эпоха давно уже прошла, а теперь изображения настолько выцвели от дождевой воды и солнечных лучей, что превратились в усталых призраков прежних картин. Стоял здесь и крытый вагон с брезентовым полотнищем на двери. Над полотнищем было написано: «Ребенок-Аллигатор», но надпись была довольно старая, выцветшая, и это означало, что фрик уже давно перестал быть ребенком. За вагоном грудой на луговой траве лежало с полдюжины скелетов, чьи кости были связаны серебристой нитью; скелеты в этот мрачный день были цвета грязной слоновой кости.
Распорки, шестеренки и поручни, сваленные в кучу рядом со скелетами, были древними и покрытыми ржавчиной. Они тоже были нарисованы в далеком прошлом, но краска отшелушилась, а потому то, что раньше было клоуном в остроугольном колпаке и воротнике-горгере[2]2
Горге́ра – воротник из накрахмаленной ткани или кружев, плотно охватывающий шею, атрибут одежды представителей высшего и среднего классов Позднего Средневековья.
[Закрыть] на велосипеде, теперь представлял собой отсеченную голову, висящую над колесом без спиц, при этом и половина головы отслаивалась грязным розово-голубым листом. Между груд всякого металла стояла какая-то незавершенная штуковина, которая могла быть то ли ульевой печью[3]3
Ульевые печи получили свое название из-за характерной формы, напоминающей форму улья диких пчел.
[Закрыть], то ли паровым двигателем. В нескольких ярдах на боку лежала каллиопа[4]4
Каллиопа – паровой оргáн, использующий локомотивные или пароходные гудки. Отличается громким, пронзительным звуком. Типичный инструмент имел 32 гудка.
[Закрыть], а между печью и каллиопой стояла поленница высотой до плеча, рядом с ней была свалена груда угля.
Когда он проходил мимо, все разговоры прекращались, словно люди говорили о чем-то не предназначенном для чужих ушей. Потом он спустился по тропинке на песчаный берег. Никаких причин приходить сюда у него не было, но он почувствовал огромное облегчение, оказавшись здесь. Прилив был низкий. Он мог пройти вдоль оснований отвесного берега, обходя приливные заводи, мог без труда пройти по рифам, которые обычно лежали ниже уровня воды. Так он добрался до бухты. Единственная альтернатива была вернуться по тропе и снова пройти по луна-парку, но делать это у него не было ни малейшего желания. Он дождется, когда все успокоится, и вернется не один, а возьмет с собой друзей.
Скизикса на берегу Джек не нашел, зато наткнулся на доктора Дженсена с подзорной трубой и маленьким блокнотом в кожаном переплете, в котором он вел подсчет крабам. Он сказал, что его подсчеты достоверны не настолько, насколько ему хотелось бы; тучи крабов наверняка успели проползти ночью, а рано утром подсчеты вел Скизикс, но он не раз сбивался, начинал сначала, а потом опять сначала, и в конечном счете дал оценку, перемножив свои данные, но доктор Дженсен так еще и не смог их оценить.
А какое это имеет значение, спросил Джек, но доктор Дженсен в ответ только пожал плечами. Может, и никакого. Если подумать, то ничто не имело особого значения – ведь так? – кроме сэндвича и тарелки, с которой ты будешь его есть. Правда, и тарелка особого значения не имела. Клерки целые дни проводили, записывая какие-то цифры в столбики, потом складывали их, нередко находки, которые они делали, приводили их в волнение. Да и доктора Дженсена цифры интересовали, а его цифры были ничуть не хуже цифр клерков, а может быть, и лучше. Миграций крабов-отшельников не наблюдалось уже двенадцать лет. Другая такая возможность не предоставится еще двенадцать лет. А потому доктор Дженсен имел намерение извлечь из этой все, что можно, с прицелом на извлечение из этих сведений прибыли. Часть прошлой миграции он пропустил и с тех самых пор горевал по этому поводу.
Джек некоторое время просидел на высоком берегу, разглядывая небо над океаном. Звезды померкли, но небо по-прежнему оставалось синим, а море, теперь более спокойное, чем прошлой ночью, перекатывалось под напором маслянистого прибоя и отливало зеленым цветом бутылочного стекла. На мгновение могло показаться, что небо стало плоским, как поверхность моря, и приобрело материальность, хотя витало где-то в нескольких милях наверху. Потом, хотя ничего заметно не изменилось, небо стало казаться чудовищно глубоким, он словно смотрел в чистейшую океанскую воду, и только расстояние ухудшало видимость. Его одолевало необъяснимое ощущение, что глубины моря и неба скрывают от него какие-то подробности – что-то неминуемое, что-то выжидающее.
Доктор Дженсен сообщил, что у него такое же ощущение, в особенности в преддверии солнцеворота, приходящегося на каждый двенадцатый год. Почему его так назвали – «солнцеворот», он не мог сказать, поскольку солнце к этому, казалось, не имело никакого отношения. После своего переезда на северное побережье с целью открыть здесь практику он видел уже два таких. Каждый раз прибывал передвижной луна-парк, один и тот же луна-парк, насколько ему было известно. Проводились различные церемонии, празднования, некоторые отправляли в океанское плавание и дальше корзинки с хлебом и осенними фруктами. Рыболовы устраивали себе каникулы то ли потому, что они их заслужили, то ли потому, что во время солнцеворота им в сети попадались такие вещи, что лучше бы их в жизни не видеть.
В тех немногих лодках, что этим утром вышли в море, были новоприбывшие. Вряд ли кто из жителей деревни купил бы у них рыбу, если бы рыболовы поймали что-то такое, что им хватило бы духу сохранить. Но с большей степенью вероятности они могли поймать какой-нибудь плавучий океанский мусор – вещи, снесенные в океан на востоке после высокого прилива и так долго находившиеся в воде, что обрастали бородой водорослей и червей. Двенадцать лет назад сын таксидермиста сошел с ума, съев рыбу, выловленную в солнцеворот, и несколько дней после этого говорил голосами давно умерших жителей городка. В лунном свете казалось, что мальчик похож на тела людей, чьим голосам он подражал, и таксидермист, чей бизнес и без того почти не приносил доходов, убрал куда подальше стеклянные глаза и набивку и обосновался спиритом в одной из палаток луна-парка.
Но и карьера медиума ему не удалась, хотя несколько первых часов казалось, что он наконец-то сделал состояние. Мертвецы требовали, чтобы их выслушали, но, как выяснилось, им и после смерти, как при жизни, нечего было сказать. Погруженный в транс сын невнятно проборматывал неизменный монолог, состоящий из усталых жалоб, пока им не овладевал наконец старик Пинкерд, сбитый насмерть шестью годами ранее телегой, на козлах которой сидел пьяный приезжий из Мунвейла. Он хотел, чтобы чужака привлекли к ответственности по закону, и больше не в силах был откладывать это на потом.
Устами мальчика мертвый старик пробормотал что-то про судебное преследование, хотя мальчик явно вкладывал в слово «преследование» совсем другой смысл, отчего у всех создалось впечатление, что смерть превращает людей в идиотов. И без того глупая жалоба выглядела еще глупее потому, что человека из Мунвейла, управлявшего телегой, убила молния, и случилось это через неделю после того, как он переехал мистера Пинкерда, что сводило на нет все возможные судебные преследования. Люди задумались, почему мертвый старик Пинкерд не знал про удар молнии, почему сам не предъявил обвинений незнакомцу из Мунвейла, так сказать, в потустороннем мире. Жители деревни, слушавшие сына таксидермиста, пришли к общему мнению, что ими получено еще одно подтверждение того, что мертвецы не знают и половины того, что им приписывает общественное мнение, и в мертвом качестве остаются такими же идиотами, как и в живом. Когда старик Пинкерд закончил наконец свою страстно-призрачную речь, а сын таксидермиста уснул на своем стуле, слушатели испытали такое же всеобщее облегчение, как и в тот день, когда старик умер шесть лет назад.
Когда сын таксидермиста проснулся через полчаса, аудитория к этому времени уменьшилась, зато вдруг объявилось множество призраков, желающих говорить, и притом одновременно, однако ни один из них не был в настроении отвечать на вопросы, отчего мальчик, как показалось, вдруг сошел с ума и, быстро преодолев этап неразборчивой чепухи, перешел на визг, который пресекся, когда стул под ним упал на спинку, а самого мальчика пришлось унести в кровать.
Доктор Дженсен никогда прежде не видел ничего подобного. Вполне вероятно, что все это было мистификацией. Если подумать, то представлялось вероятным, что вся странная история с солнцеворотом была обманом, внушением. Люди исходили из того, что мертвые могут говорить, а потому и слышали загадочные послания, произносимые голосом, похожим на стрекотание кузнечиков и кваканье жаб. Они приняли, не подвергнув сомнениям, появление двухголовой собаки, которую нашли мертвой на улице неподалеку от таверны. Появись она на полгода раньше, они бы покивали головой, прищурили глаза, и пошли бы слухи, что это вовсе не двухголовая собака, а ловкая подделка, состряпанная таксидермистом совместно с Макуилтом. Доктор Дженсен считал, что во время солнцеворота люди готовы поверить во что угодно.
Чем больше Джек думал об этом, тем больше готов был согласиться с последним. По крайней мере сейчас он был в настроении поверить во что угодно. И вполне возможно, что именно это настроение и превращало вещи вполне рядовые в нечто экстраординарное. Вполне возможно. Но вот вчерашний поезд никак нельзя было отнести к рядовым событиям. Вчера днем железнодорожные пути были в полуразрушенном состоянии. Шпалы вымывало, и они соскальзывали на берег. Рельсы были поедены ржавчиной и покорежены подвижками земли. В таком же полуразрушенном состоянии они пребывали и сегодня утром. Рельсы лежали на солнце погнутые, и были хорошо видны с того места, где на отвесном берегу сидели Джек и доктор Дженсен. И тем не менее прошлой дождливой ночью по ним, пыхтя паром, прошел поезд.
– Вы слышали паровозные гудки ночью? – рассеянно спросил Джек, разглядывая в подзорную трубу Дженсена здоровенного краба, выбиравшегося из моря на берег.
Доктор Дженсен помолчал несколько секунд, потом признал: да, слышал. Это было еще одним проявлением солнцеворота – появление поезда, который всегда приходил посреди ночи, а потому никто его и не видел, не было и никаких свидетельств того, что поезда когда-либо заходили дальше Мунвейла, а между Рио-Деллом и Мунвейлом не было места, где поезд мог бы развернуться. Так что он не мог приехать и отправиться в обратную сторону ночью.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?