Текст книги "Земля мечты. Последний сребреник"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zemlya-mechty-posledniy-srebrenik-284204.jpg)
Автор книги: Джеймс Блэйлок
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Лунного света едва хватало, чтобы видеть, чем они занимаются. Пиблс мог различать контуры кипарисов, согнутых и скрюченных, словно какие-то загнанные существа, которые, вполне возможно, выползли из свежевскрытой могилы перед ним – той могилы, которую он выкопал сам, измозолив до крови руки. Деревья стояли на границе кладбища, где оно упиралось в холмы, самые дальние могилы исчезли давным-давно под путаницей ягодных зарослей и листьев лимона, их наклонные надгробья потерялись под мхом и лишайником. Серебристого лунного света все же хватало, чтобы отбрасывать на землю тени. Луна висела над горизонтом, и тени недавних надгробий тянулись по траве, образуя строгие черные прямоугольники, отчего парнишке, когда он поворачивал голову, казалось, будто все могилы открылись и все они пусты.
Он облизнул руку, неосознанно наслаждаясь медным привкусом крови, но при этом чувствуя себя так, будто он участник ночного кошмара из разряда тех, в которых ты не осмеливаешься шевельнуться из страха спровоцировать что-то и, может быть, оказаться замеченным тем, чем тебе очень не хотелось бы оказаться замеченным. Но ветер, задувавший с гор на восток, вонзавшийся в его загривок и морозивший его пальцы, не имел ни малейшего сходства с ночным кошмаром. В кошмаре ты не ощущаешь никаких дуновений, а этот ветер он чувствовал. И в кровати он не мог проснуться, не мог повернуться в другую сторону и увидеть что-то еще с закрытыми глазами. Но в этом было что-то упоительное – в витающей где-то рядом смерти и темноте.
Он с тревогой посмотрел на кипарисы. Он мог вообразить, что за этими покореженными сучьями, стоящими внаклонку пнями, за треском ветвей под напором ночного ветра скрывается что-то угрожающее. И полностью закрыть глаза он не мог. Глаза его понемногу перемещались туда-сюда. Он видел что-то краем глаза – видел то, чего не должно было быть здесь, понимал, что для обретения уверенности он должен смотреть на них прямо. Тут было плетение ягодных кустов, чуть ли не сверкающее в лунном свете, оно смещалось на ветру, как нечто отвратительное из лесной чащи, состоящее из листьев и прутков, ползущее дюйм за дюймом в сторону кладбища и дышащее на ветру, словно скорбя о каком-то умершем.
Больше всего он боялся того, что они могут найти в гробу. Тело лежало там уже почти двенадцать лет. Он слышал, что волосы у мертвецов продолжают расти даже после того, как кости высохнут, станут хрупкими и старыми. Время от времени, когда вода в реке Угрёвой поднималась, она вскрывала могилы на склоне холмов, и у скелетов, уносимых под постукивание мослов мутными речными потоками к морю, были волосы, ниспадавшие на их плечевые кости, и в путанице этих волос виднелись всевозможные финтифлюшки, с которыми хоронили покойников.
В это время раздались слова проклятия и скрежет лопаты о металлические ручки гроба, а потом ее царапанье по сосновым доскам. На человеке, стоящем перед ним по пояс в могиле, был черный плащ с манжетами. Его темные и маслянистые волосы ниспадали на плечи. Судя по серому цвету его бородатого лица, он и сам, возможно, был уже неделю как мертв, а потом выкопан и оживлен.
Мальчишка, который стоял, опершись на лопату наверху и полузакрыв глаза, а теперь, когда до гроба докопались, был охвачен ужасом, но еще больше боялся ненавистного человека в могиле. В отличие от лунных теней вокруг них и дыхания существ, переносимых ветром, он был самим воплощением ужаса. Несмотря на его слабость – он словно оголодал, устал и страдал от болезни, – его темные глаза смотрели непримиримым взглядом. Но человек в плаще предложил – разве нет? – Пиблсу нечто, стоящее и этого ужаса, и еще кое-чего.
Человек выругался еще раз, а потом прошипел что-то сквозь зубы.
– Что?
– Я сказал, дай мне лом. Глухой, что ли?
Пиблс ничего не ответил, но подобрал ломик, лежавший в сырой траве, и протянул его человеку, который посмотрел на него так, словно был готов убить его на месте и все дела. Человек снова принялся за работу – подсунул ломик под крышку гроба, после чего послышался треск проржавевших гвоздей, выдираемых из дерева, потом скрежет ломика, когда подгнившее дерево подалось, крышка хрустнула и сломалась. Человек еще раз выругался и ударил закругленной стороной ломика по крышке раз, другой, третий, он молотил и молотил, звук ударов разносился в ночи. Наконец человек перевел дыхание, а от крышки не осталось ничего, кроме щепок, все еще удерживаемых на стенках основания длинными обшивочными гвоздями.
Когда облако закрыло луну, Пиблс отвернулся. Деревья над ним погрузились в темноту, медленно исчезли тени надгробных камней. Капля дождя упала на его руку, которая с такой силой сжимала черенок лопаты, что тот задрожал. Упала еще одна капля, потом еще. Через час гравийная дорожка из кладбища превратится в мутный ручей, в котором завязнут колеса их тачки, а домой ему придется идти две мили под дождем. Он поправил очки у себя на носу, приложил козырек ладони ко лбу, защищая очки от воды, и посмотрел на человека в черном плаще, который стоял рядом с могилой и с ухмылкой смотрел на него испепеляющим взглядом, словно не мог принять решения – то ли ему радоваться без меры, то ли без меры злиться.
Пиблс заглянул в могилу, ожидая увидеть там зубы без десен и пустые глазницы, клочок седых волос, грязную и поеденную червями одежду, сморщенную на ксилофонной кривой грудной клетки. Это видение его пугало, но одновременно и очаровывало. Что-то в нем питало слабость к идее смерти и разложения. Как-то ему попалась книга на высокой полке в деревенском книжном магазине, в ней он нашел изображения инструментов для пытки и мертвого человека на виселице. Он вырвал страницы с этими картинками и сохранил их, хотя и боялся, что их могут найти, одновременно ненавидя людей, которые могут их обнаружить, потому что именно они были виноваты – а разве нет? – в том, что он вынужден жить в страхе быть обнаруженным. То были всего лишь картинки, а то, что лежало в могиле мертвым все эти долгие годы, вовсе никакая не картинка.
Он наклонился, чтобы разглядеть получше, с наслаждением предвкушая потрясение ужасом. Но его ждало разочарование. Скелета было почти не видно под обломками крышки. И паутины волос непомерной длины он не увидел. Плоть обратилась в прах и, казалось, даже кости начали разрушаться, а потому скелет состоял из разлагающихся частей, напоминая поучительную иллюстрацию из археологического учебника.
То, что лежало в гробу, являло собой такую безвозвратную мертвечину, что и пугаться-то было нечего. Он не увидел ни разлагающейся плоти, ни ухмылку зомби – только медленно исчезающие останки давно мертвого и забытого человека, укрытые грудой книг и стеклянной посуды, словно погребенные под содержимым комнаты алхимика, обрушившимся на них в ходе землетрясения. Он увидел обломки слегка затушеванной слюды и с полудюжины конических мензурок. Тут же были фрагменты катаной меди и обломки стеклянных трубочек, торчавшие из всего остального, как копья. Была здесь и глиняная емкость, которая вполне могла вместить отрезанную голову, и в ней лежал потрескавшийся гипсовый бюст бородатого человека со свирепым лицом, челюсть и левое ухо у него отсутствовали. По гробу были разбросаны длинногорлые винные бутылки без этикеток.
Человек в плаще молча сидел на корточках перед могилой и гладил свой подбородок. Пиблс подошел поближе и, плотнее закутавшись в куртку, чтобы защититься от дождя, принялся разглядывать щепки, разбросанные по гробу. Луна снова появилась из-за облаков, словно с лампы неожиданно сняли покрывало, и лунное сияние на мгновение осветило кривое стекло тяжелой, почти непрозрачной бутылки, которая наполовину была заполнена какой-то темной жидкостью. Человек наклонился и достал книгу, которая, казалось, перегнулась от влаги. Ее страницы склеились, а обложка оторвалась от корешка, словно черви, сведя тело к одной хрупкой оболочке, решили поработать над кожаным переплетом книги. На первой странице книги вверху черными чернилами было написано «Ларсу Портленду от Дженсена», а потом шли дата и год, канувший в вечность двадцать пять лет назад.
Книга выпала из бледных рук в могилу, скользнула по земляной стенке и улеглась рядом с наполовину заполненной бутылкой.
– На что уставился?! – вскричал человек, повернувшись к мальчику, который читал через его плечо. Пиблс подался назад, споткнулся о лопату и упал спиной на мокрую траву. Человек рассмеялся низким гортанным смехом и покачал головой, потом снова потянулся рукой в могилу, взял бутылку, понюхал и швырнул в ночь.
Потом он вытащил череп и принялся вглядываться в него, постукивая пальцем по его затылку. Хрупкая кость треснула под его ногтем, словно это была оболочка дерева, внутри съеденного термитами.
Он стиснул череп обеими руками и сжал так, что тот раскрошился, а хрупкие зубы попадали в могилу. Следом за зубами он бросил и то, что осталось от черепа.
– Мертв тысячу лет, – пробормотал он, а потом его пробрала дрожь, словно от холода.
Молния, прорвавшаяся сквозь тучи, осветила кладбище, потом грянул гром и внезапно хлынул ливень. Человек, не сказав ни слова, натянул шапку на лоб и, ссутулившись, устало пошел по траве, ступая по могилам своими ботинками. Мальчик смотрел на него несколько мгновений, потом вскочил, схватил лопаты, ломик и тяжелое кайло, поспешил с этим грузом следом за человеком, пока не догнал его. Человек ударил его по лицу тыльной стороной ладони, вырвал грязные инструменты из его рук и зашвырнул подальше. Потом посмотрел на сжавшегося от страха мальчика и сказал:
– На кой черт нам краденые инструменты? – Он сказал это так, будто объяснение оправдывало его жестокость, потом грубовато помог мальчишке забраться на телегу и сел сам, взял вожжи. Телега, громыхая, направилась к Прибрежной дороге, ветер приносил раскатистый смех, ревевший им вслед, потом смех сменился звуками мучительного кашля, а все это скрепила воедино длинная очередь проклятий. Кладбище за считаные мгновения погрузилось в пустующую темноту под затянутым тучами небом, и дождь хлестал по мху и траве, накапливался, и вскоре потек ручейками по склону в сторону моря, часть воды пролилась в зев недавно отрытой могилы, заливала странный мусор в виде книг, стекла, костей и прочей всякой алхимической всячины, словно поднимающаяся приливная волна, погребающая под собой причудливых обитателей давно высохшей приливной заводи.
* * *
Ботинок по-прежнему стоял на потемневшем ночью песке и напоминал выброшенного на берег кита. Они выехали на скользкую, утрамбованную поверхность дороги, идущей вдоль берега, остановились, заблокировали колеса и надели на морду лошади мешок с кормом. Времени у них оставалось в обрез – уже перевалило за полночь, а им нужно было добраться до доктора к двум, если они хотели выклянчить еду у миссис Дженсен. Что касается Хелен, то еда не очень ее заботила, в отличие от Джека и в особенности от Скизикса, чей желудок в этот момент заявлял о себе, как о сдувшемся шарике. Он жалел, что не взял с собой что-нибудь перекусить, но с этим уже ничего поделать было нельзя, так что им не оставалось ничего другого – только поспешать.
Джек поставил фонарик со шторкой на выброшенное на берег бревно так, чтобы свет падал на ботинок, после чего они все втроем принялись вычерпывать из ботинка воду подойниками. Но несмотря на громадные размеры ботинка, они не столько вычерпывали воду, сколько мешали друг другу, а когда Хелен опрокинула целое ведро морской воды на брючину Скизикса сзади, он оставил это занятие и в бешенстве пошел искать жердины, чтобы использовать их как рельсы.
Задник ботинка был задран вверх, поэтому они осушили эту его часть первой, а потом попытались опрокинуть ботинок, чтобы вылить остальную воду в песок. Но Хелен с Джеком не смогли с этим справиться. Из темноты появился Скизикс, притащивший длинные, напитанные водой жердины – по одной в руке, и теперь они попытались втроем перевернуть этот злосчастный ботинок, но тот стоял, как вкопанный. Тогда они подсунули одну из принесенных Скизиксом жердин – это было здоровенное сломанное весло, как им показалось, с громадного затонувшего весельного корабля – под носок, потом вклинили туда другую деревяшку, после чего принялись заталкивать первую еще глубже под подошву таким образом, чтобы ботинок развернулся пяткой к морю. Затем они с помощью своих рычагов-жердин принялись поднимать носок, чтобы вода перелилась из носка в пятку. Они вычерпали из него воду и наклонили еще сильнее, вычерпали воду еще раз и наконец положили ботинок набок. Океанская вода хлынула из него, обтекая язычок и шнурки, вынося с собой косячок серебристых рыбок, которые вылетели на влажный песок и начали на нем извиваться.
Хелен стала подбирать рыбок и бросать их в свое ведерко, потом поняла, что там нет воды, и понеслась туда, где пенистые волны налетали на берег, зашла в море по щиколотку, набрала ведро и побежала назад – туда, где Скизикс и Джек укладывали ботинок на две жердины.
– Останься там, где стоишь, – гаркнул Скизикс, который все еще бесился из-за своих мокрых брюк.
– Я должна спасти этих рыбок.
Скизикс смерил ее сердитым взглядом, говорившим, что сейчас не время спасать рыбок, но она сделала вид, что не видела его взгляда, и продолжила свою спасательную операцию. С громким стоном, подразумевавшим, что ему никогда не понять таких девчонок, как Хелен, Скизикс оставил ботинок и тоже стал подбирать рыбок и бросать их в ведро Хелен с подчеркнутой осторожностью, давая ей тем самым понять, что, хотя у него есть работа и поважнее, он готов угодить ей ради ее рыбок. За каждую рыбку, брошенную им в ведро, она говорила ему «спасибо», а потом стала делать вид, что это рыбки говорят ему «спасибо», и ее рыбки разговаривали со Скизиксом высокими булькающими голосами, словно пускали пузыри в воде. Скизикс сделал угрожающий жест, притворившись, будто собирается съесть одну из рыбок – откусить ей голову и тут же проглотить.
Хелен сделала вид, что ничего не видела, развернулась и снова пошла к воде, чтобы выплеснуть несколько дюжин рыбок в отступающую волну. Скизикс бросился следом за ней, кинул в ведро свою рыбку, а потом с умным выражением на лице сказал Хелен, что она молодец – не купилась на его дурачество, а ее не менее умный ответ заглушила зигзагообразная молния с одновременным ударом грома, под который они оба бросились назад к ботинку, пригибаясь под струями дождя, принесенного сильным ветром и молотящего поверхность моря. За считаные секунды они промокли с головы до пят.
Они обсудили, не стоит ли им укрыться в пещере отвесного берега, но пришли к выводу, что это дело бесполезное, на них уже и так не осталось ни одного сухого места, так что не имело смысла прятаться от дождя, к тому же, чем дольше ботинок будет стоять под дождем, тем больше воды в него попадет и тем тяжелее он станет. А потом они поставили его каблуком вперед на жердины и принялись толкать вниз к воде, где перед ним образовалось что-то вроде носовой корабельной волны, а скорбные, мокрые от морской воды шнурки ботинка волочились следом по обеим сторонам.
– Нам нужны еще две жердины, – объявила Хелен, и сразу вся тройка отправилась на поиски. Джек нес фонарь таким образом, чтобы шторка была защищена от дождя, а пробивающийся через нее слабый свет освещал темный берег. На берег было выброшено немало всяких коряг, но ничто не подходило для их нужд, а то, что могло подойти, было погребено под бревнами и ветками и отчасти зарыто в песок. И когда дальнейшие поиски уже стали казаться бесполезными, Скизикс нашел кладбище старых железнодорожных шпал, сброшенных сюда с гребня наверху. Они без труда унесли две штуки. Ветер хлестал их в лицо, и волны прибоя с ревом бросались на скалистую оконечность бухты, но они дотащили шпалы до места, где под завесой дождя лежал ботинок.
Никто из них не оспаривал глупость их миссии. Перед ними стоял побитый и пропитанный водой ботинок, который, по существу, был не нужен никому, кроме какого-нибудь великана. Но, насколько им-то было известно, ни здесь, на берегу, и нигде в другом месте великаны не водились. А этот ботинок никуда не денется и утром – если они его оставят, – и потому, может, не стоит тащить его ночью, увязая во влажном песке, под холодным дождем.
Но было что-то замечательное в выполнении бесполезной работы. Ее можно было превратить в разновидность искусства. Как-то раз они потратили целый день и целую ночь, сооружая укрепленный песочный замок на этом самом берегу. Доктор Дженсен обещал восемнадцатифутовый прилив на следующее утро, и они рассчитали, на какой высоте строить этот замок, чтобы рок его точно настиг. В замке на песке не было никакого величия, если приливная волна не доходила до него. Они построили вокруг замка стену из камней, которые приносили в ведрах с галечного вала на юге, выкопав внутри ров глубиной до пояса, а потом между рвом и замком соорудили ограждение, углубленное на два фута в песок, и оплели его бурыми водорослями, и обложили всяким плавучим мусором, который мог принять на себя унцию-другую наступающей воды.
Они работали допоздна, а потом уснули в пещере над берегом. Все трое проснулись после полуночи, чтобы продолжить работу над сооружением замка на песке при свете луны, и они все еще работали – строили позади замка город минаретов, куполов, бетонных дорог, – когда небо на востоке побледнело, а луна исчезла за водянистым горизонтом, полежав мгновение дымчатым островом на море. Они видели из пещеры, как прилив покатился по берегу, но слишком устали, чтобы отреагировать иначе чем безмолвным счастьем, когда камни, ров и стены выдержали первую атаку волн. Но за ними последовали новые волны, они наступали длинными прямыми рядами из темного океана, размывали песок за стеной из камня, уносили из кучи все деревянное, заполняли ров и обрушивались на башни, шпили и купола, заполняли подземные туннели. Не прошло и минуты, как на берегу не осталось ничего, кроме горки влажного песка, возвышавшейся, словно черепаший панцирь, и маленькой площадки в форме веера, усеянной хаотически гладкими камнями и деревяшками.
Их отделяли от ботинка ярдов двадцать, когда с вершины холма до них донесся резкий свисток поезда. Скизикс вскрикнул от удивления и уронил шпалу, которую тащил по песку, держа один ее конец обеими руками. Джек тоже кинул свою шпалу и во всю прыть бросился к пещере, Хелен припустила за ним по пятам. Они карабкались по песчанику склона, соскальзывали, цеплялись и подтягивали себя к входу в пещеру, в которой ее своды защитят их от дождя. Оттуда они могли видеть железнодорожный мостик в том месте, где пути пересекали водный поток футах в восьмидесяти от них вдоль берега.
Железнодорожные пути давно уже пришли в негодность. Их перекосило, поела ржавчина, и немало шпал много лет как пали жертвами термитов и скользких склонов. Но было в этой ночи что-то, как и в дожде, и в ветре, и в приливе, и в темной громаде ботинка, стоявшего на песке, словно туша бегемота, – во всем этом было что-то, делавшее невозможное появление здесь поезда отчасти ожидаемым.
Много лет назад тут ходил на север прибрежный поезд «Летающий волшебник», который из Сан-Франциско отправлялся сначала на юг и подбирал пассажиров в городках на границе с субтропиками. Однако со временем население на севере уменьшилось, и нужда в этом поезде отпала. И в дождливый сезон вода с прибрежных гор крошила склоны отвесного берега, подмывала шпалы и пути, снося их понемногу в сторону волнующегося океана внизу. В конечном счете пути пришли в ветхое состояние. Последний поезд – странным образом – прошел здесь во время солнцеворота двенадцатью годами ранее, но никто так и не понял, то ли пути подремонтировали по такому случаю, то ли поезд с луна-парком к солнцевороту в Рио-Делле и Мунвейле оказался здесь каким-то чудом.
Раздался еще один свисток и скрежет тормозов, и Джек со своего места в пещере увидел пар, клубящийся из-под вагонов. Поезд замедлялся. Он проехал по кривым путям, и в какой-то момент могло показаться, что он собирается пересечь поток по мостику, но тут он почти мгновенно исчез за пеленой дождя и за секвойями, которые спускались по склону к морю. Один за другим подернутые туманом вагоны проносились мимо, темные и низкие, открытые и загруженные странными угловатыми машинами.
– Что это? – прошептал Скизикс, имея в виду не поезд, а хлам в вагонах.
Джек отрицательно потряс головой, поняв вдруг, что его трясет еще и от холода. Ветер с океана задувал прямо в пещеру, доходил до задней стены и возвращался к выходу. Здесь он был суше, чем на открытом берегу, но там, по крайней мере, их головы были заняты чем-то другим, а не холодом и влагой. Холод, казалось, пришел вместе с поездом, может быть, поезд и привез его вместе с паром, который вихрился и уносился в подернутую туманом ночь. Они не видели поезд, но услышали, как он остановился, и Джек предположил, что, хотя ветер и дует в противоположном направлении, сюда доносится мягкое пыхтение работающего вхолостую двигателя.
– Всякое аттракционное барахло, – прошептала Хелен.
Скизикс подпрыгнул, словно Хелен ткнула ему пальцем в ребра.
– Что?
– В вагонах. Эта круглая штуковина – колесо обозрения, а еще там в одном из вагонов были маленькие кабинки для колеса. Ты что – не видел?
– Да, – сказал Джек, потому что уж он-то, конечно, видел, хотя понятия не имел, на что смотрит. Хелен родом с юга, из Сан-Франциско, и уж она-то луна-парков повидала немало. Но на север со дня последнего солнцеворота никаких карнавалов не приезжало, а Джек был слишком юн, чтобы помнить, что такое луна-парк. Того, что случилось во время последнего карнавала, он не мог полностью забыть, никогда… хотя время от времени у него, возможно, и возникало такое желание. В библиотечных книгах он видел фотографии луна-парков и прекрасно знал, что такое колесо обозрения. Но одно дело увидеть такое колесо в книге, собранным, в подсветке, когда весь парк внизу под ним, и совсем другое дело – увидеть колесо разобранным в вагоне проезжающего мимо с грохотом поезда.
– Почему вы думаете, они останавливаются в самой нижней точке? – спросил Скизикс шепотом, но достаточно громким, чтобы услышать за шумом дождя. Ни Джек, ни Хелен не ответили, потому что не знали, а потому Скизикс сам и дал ответ на собственный вопрос: – Я готов поспорить, это какая-то механическая поломка. Мы могли бы проехать по Прибрежной дороге и посмотреть.
– Я замерзаю, – сказала Хелен. – Если я куда и поеду, то только домой в кровать. Никто из нас ничего не знает про этот поезд, и меня это вполне устраивает. Ему тут совершенно незачем останавливаться. У него здесь не может быть никаких дел. Если нам повезет, то он уедет до того, как мы доберемся до Прибрежной дороги, я уж не говорю – до берега, а он сейчас, судя по звуку, именно там и находится.
С этими словами она и Джек вышли под дождь, соскользнули по склону к берегу, где взяли железнодорожные шпалы и подтащили их к ботинку. Джек смотрел, как Хелен несет шпалу на плече, балансируя ею, словно та ничего и не весит. Он восхищался ею. Ему нравились и ее темные мокрые волосы, и ее старенький шерстяной свитер. Она увидела, что он смотрит на нее, из-за чего он тут же смущенно отвернулся, уронил свою шпалу на песок, а потом снова закинул на плечо, радуясь тому, что в дождливую ночь не видна краска, залившая его лицо.
Скизикс и Джек подтащили ботинок, затолкали его на пару установленных параллельно шпал, а потом поволокли, как по рельсам. Доехав до конца, они остановились в ожидании, когда Хелен притащит им пару оставленных позади жердин; они бросили их в песок, как продолжение шпал. Так они и меняли одни рельсы на другие, толкали по ним ботинок, пока усталые и промерзшие, не добрались до телеги с впряженной в нее уснувшей лошадью. Джек на всякий случай уложил одну шпалу перед задними колесами. Потом они втроем подняли носок ботинка на задник телеги. Хелен и Скизикс крепко ухватились за него, а Джек обежал вокруг, подставил плечо под пятку, чтобы не дать ботинку упасть на дорогу. Теперь двое его друзей принялись тащить ботинок наверх, а он подпирал его снизу. Так совместными усилиями они затолкали ботинок целиком на скользкую от дождя телегу и задвинули его до самого конца, пока он не уперся в перекладину спереди. Лошадь проснулась и заржала, тряхнула головой, чтобы прочистить глаза. Тяжелыми, пропитанными водой шнурками они привязали ботинок к боковинам, оставив половину каблука свисать с телеги.
В четверть третьего они уже молотили в дверь доктора Дженсена колотушкой, а еще через десять минут стояли, дрожа, в комнате у его камина, смотрели, как миссис Дженсен включает духовку и вытаскивает из кладовки пирог. Слава богу, дрова в камине еще не догорели, потому что доктор ложился и топил камин поздно, и угли в нем так пылали жаром, что не стоило никакого труда растопить его заново, и через считаные секунды дрова в нем уже снова запылали.
Ботинок они перетащили в каретный сарай доктора, где хранились и несколько других сокровищ – округлый, выпуклый лист треснутого стекла, похожий на какое-то невероятное часовое стекло; медная пряжка от пояса размером с оконный переплет; и запонка, которая вполне могла сойти за серебряное блюдо. Но ботинок был лучшим из всех экспонатов, потому что, если часовое стекло, пряжка и запонка могли быть изготовлены изобретательным ремесленником с намерением подшутить над кем-нибудь, то ботинок – нет. Его явно носили. Каблук был сношен до такой степени, что под ним просматривалась подошва, носок был поцарапан и подран, а сбоку снаружи образовался выступ, словно ботинок был маловат великану-владельцу и его ступня боком все время давила на подъем ботинка изнутри и растянула кожу.
Доктор Дженсен от радости потерял дар речи. Казалось, этот ботинок доказывает ему что-то, как и невероятное появление поезда, которое к тому же встревожило его. Но он так и не сумел толком объяснить, что доказывает ботинок и чем тревожит поезд. Для Скизикса это не имело значения – его в этот момент не интересовали слова, – он ни на мгновение не отрывал глаз от окна освещенной кухни. А вот Джека это волновало.
Случилось что-то, затрагивавшее его лично. Он в этом не сомневался. Что-то пришло с этим дождем. Воздух, казалось, сместился, словно сменились сезоны. Утром он чуть ли не ощущал запах перемен через окно. Океан волновался. Ветер дул днем и ночью. Скот стал капризным и опасливым, коровы паслись и все время посматривали по сторонам, словно слышали чье-то приближение по открытым полям, хотя видно ничего не было, кроме высокой травы, колышущейся на ветру, или тени проплывающего по небу облака.
Двумя днями ранее Джек проснулся посреди ночи от звука коровьего мычания в сарае внизу. Он распахнул окно, решив, что кто-то бродит поблизости в темноте, но не увидел ничего, кроме ночных теней и залитого лунным светом лужка с лесом и холмами, поднимающимися вдалеке. Но низко над горизонтом за Мунвейлом в небе сверкали огни, словно в грозу, вот только у огней была окраска, хотя и слабая – голубая, лазурная и зеленая, и грома не было слышно пусть бы и далекого, в воздухе висела тишина, какая бывает перед грозой. Потом начался дождь. Он, казалось, омыл небеса, словно освободил от акварельной раскраски.
Позднее той ночью он услышал звуки голоса. Он проснулся, но никого рядом не увидел, только по стропилам под крышей пробежала мышь. Но вдруг остановилась, повернулась и с любопытством посмотрела на него, странно приподнявшись на задних лапках. А на следующее утро он сделал необычное открытие: вода из ванной, когда он вытащил заглушку, полилась в дренажное отверстие, но еще и через борт, и через мгновение ванна сделалась сухой, это напомнило ему картину, на которой океанская вода сливалась куда-то через край плоской земли. Здесь же вода должна была закрутиться вихрем вокруг дренажного отверстия, но ничего такого не случилось. Солнцеворот имел побочные эффекты такого рода, он изменял порядок вещей, иногда на срок в две-три недели, иногда – навсегда. Но Джек забыл об этом. Нужно было доить коров, сгребать траву в снопы, а он отсутствовал вторую половину дня, провел это время с Хелен и Скизиксом, они относили еду и одежду Ланцу, их рассеянному другу, который жил один в лачуге на лугу над морем.
Ланц мог бы жить у мисс Флис, если бы захотел, деревня платила бы за его пребывание там. Но ему больше нравилось одиночество. У него был зверинец из чучел, поеденных жуками и рассыпающихся на части, но он с ними разговаривал тихим голосом, а обзавелся ими, когда таксидермист Райли закрылся из-за отсутствия заказов. Ланц в некотором роде был похож на одно из своих чучел – высокий, ссутулившийся и драный, набивка из него словно высыпалась, а ходил он на расхлябанный дерганый манер – если бы его таким увидела мисс Флис, то завопила бы благим матом. Что касается разговоров, ему больше нравилось общаться со своими набитыми опилками существами, чем с любым из тех, кто мог ответить ему словом.
Хотя он и мог прибиться к мисс Флис, сиротой в прямом смысле этого слова он не был, или по меньшей мере никто не был уверен, что он – сирота. Кто-то говорил, что он сын Макуилта, владельца таверны, и горбатой цыганки, которая держала птиц в чердачной комнате над таверной. Несколькими годами ранее теплыми летними вечерами можно было услышать ее пение канарейкам. Пела она трелевые песни, похожие каким-то образом на восточные и древние, их словно пели на языке самих птиц. В один прекрасный день жители деревни обнаружили, что среди птиц живет мальчик, считалось, что мальчик нем, хотя позднее выяснилось, что Ланца просто не научили говорить на каком-либо другом языке, кроме языка канареек. Макуилт настаивал, что ребенок этот – найденыш, которого он отдал цыганке с выплатой ежемесячно определенной суммы и все это чисто от доброты сердца. Последнее его заявление надолго превратилось в своего рода шутку, люди говорили, что все это выдумки, поскольку все знали, что такого органа, как сердце, у Макуилта нет.
Эта шутка в изрядной мере основывалась на скандальной действительности. Про Макуилта справедливо говорили, что вероятность принятия им найденыша или содержания цыганки не больше, чем вероятность подачи им золотой монетки в виде милостыни нищему, иными словами, такой вероятности не существует вообще. Женщина умерла, как говорили, во время родов, когда Ланцу было восемь, и некоторое время ходил лаконичный злой слух, что родила она какое-то чудовище, и Макуилт не поскупился взять в аренду лодчонку и в спокойную погоду отправился в море, отгреб от берега на три мили и выбросил выродка в океан на глубине. Некоторые даже шли еще дальше: говорили, что под воздействием чистого ужаса он убил и женщину, но доказано это так и не было.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?