Автор книги: Джеймс Холлис
Жанр: О бизнесе популярно, Бизнес-Книги
сообщить о неприемлемом содержимом
Помните, что архетип распознается через свое воплощение в форме, доступной сознанию, но не создается индивидуальным сознанием. Это вневременной, структурированный процесс, содержание которого сильно варьируется, но форма которого универсальна. Великая Мать – это олицетворение сил процесса рождения, смерти и возрождения, через который проходят все люди и культуры.
И там, в этой докельтской пещере, я стал свидетелем воплощения архетипической идеи о том, что даже в смерти, даже в самые темные часы присутствует частица света, зародыш возрождения, обновления, благодаря которому великий цикл катализируется в обратном направлении к сиянию лета. (Со временем различные фестивали света, такие как Рождество и Ханука, были притянуты к этому архетипическому мотиву, как железные опилки к магниту.) Любой человек, любая культура, ощущающая свою причастность к этому великому циклу, чувствует глубокую психо-социально-духовную связь с трансперсональной энергией. И любая культура, такая как наша, которая вырвалась из этого цикла, будет испытывать ужас перед старением и смертью, будет чувствовать себя лишенной корней, брошенной на произвол судьбы и жить как чужая на этой земле.
Там, в этой мрачной впадине, я ощутил связь с архетипическим воображением, общим для всего человечества, я почувствовал связь с теми далекими предшественниками и напоминание о том, что все мы призваны воссоединиться с теми силами, которые лежат за пределами наших возможностей и в которых мы ежедневно плаваем. Мы можем поблагодарить этих предков за труд их воображения, который теперь связывает нашу эпоху с их эпохой, а также Юнга за описание архетипического поля энергии, что позволяет нам поддерживать связь с тем, что больше нас самих. В мировом древе течет бессмертный сок, и, хотя мы очень даже смертны, возможно, нам стоит помнить, что связь с тем, что больше нас, лучше всего осуществляется через архетипическое воображение, присущее каждому из нас.
Наша ветвь эволюционного древа выжила благодаря способности отслеживать эти невидимые энергии или, по крайней мере, строить догадки о них, пока не появятся более совершенные картины. Хотя мы часто оказываемся в плену своих собственных построений, принимая их за сами явления, рано или поздно их автономные преобразования приводят нас к более совершенным картинам, которые представляет нам природа, благодаря их автономным трансформациям. Немецкое слово Einbildungskraft означает «воображение», «способность создавать образ», этот эмоциональный образ затем обладает способностью обучать или информировать сознание. Немецкое Bildung, иногда не совсем точно переводимое как «образование», означает ожидание того, что человек приобретет знания и способность к выбору, ознакомится с широким спектром культурных перспектив и будет искусен во многих дисциплинах, включая науки и искусства. Первоначально слово Bild, или «картина, образ», означало, что эта способность к формированию картины представляет собой отражение в человеке Божественного разума и Божественных сил.
В качестве более позднего примера можно привести поэта и критика XIX века Сэмюэла Тейлора Кольриджа, который различал Первичное воображение, Вторичное воображение и Фантазию, чтобы проиллюстрировать это средство подражания Божественному. Фантазия – это то, что сегодня мы бы назвали модой, вкусом, эстетикой – какого цвета должен быть ковер, если учитывать вон тот диван и журнальный столик. Вторичное воображение – это отзвук Божественного действия через открытые способности, которые мы проявляем при создании искусства, музыки, литературы, архитектуры, теории, моделей и так далее. Первичное воображение лежит в наших элементарных основополагающих способностях, которые Иммануил Кант, среди прочего, определил как число, пространственность, последовательность и т. п. Кроме того, в XIX веке П.Б. Шелли в своей книге «Защита поэзии» и Артур Шопенгауэр в книге «Мир как воля и представление» — оба предположили, что именно воображение, а не разум, заложило основу формирования морали, открыв для нас сопереживание, симпатию и товарищество. В то время как разум может различать, разделять и классифицировать, воображение способно прочувствовать единство, скрывающееся за непохожестью вещей.
Благодаря способности к воображению я не полностью отделен от вас и могу представить себе ваши чувства, вашу боль, ваши страдания и даже испытать их сам. Таким образом, в соответствии с немецким Митлейд, способность «страдать вместе» возникает благодаря силе воображения, а не рациональной силе.
Так и квантовая физика возникает из альтернативных картин по мере развития контекста и наших инструментов, даже тех представлений, которые нарушают обычные требования здравого смысла: атомные частицы могут находиться в нескольких местах одновременно и обходить барьер между орбитами. Ньютоновская механика – богатое, прагматичное описание, но при всей ее полезности на протяжении веков ей не хватало воображения, чтобы охватить постоянно развивающуюся таинственную Вселенную. Э.Э. Каммингс озаглавил книгу своих стихов «5», потому что хотел напомнить нам, что существуют вселенные, где два плюс два равно пяти. Когда Эйнштейна спросили, верит ли он в Бога, он ответил в телеграмме раввину Герберту С. Голдштейну, что это «Бог Спинозы», предполагая, что тот, как и Ньютон, был заинтересован в прочтении природы вещей, не обязательно приписывая ей также и личность. И кто, как не Каммингс, напомнил нам о фиктивной природе эго-конструктов, их относительности, даже больше, чем Эйнштейн, Нильс Бор, Гейзенберг, Паули и другие, представившие себе картину, которая могла бы по достоинству оценить явления, просто отказывающиеся вписываться в картины, которые веками довольно хорошо работали? (К чести науки, когда требуется более совершенная картина, она, кажется, охотно отказывается от прежних представлений, гораздо охотнее, чем большинство теологов. Когда далай-ламу спросили, что бы он сделал, если бы наука успешно опровергла его убеждения, он ответил: «Я бы изменил свои убеждения».)
В конце концов, можно повторить, что архетипы формируют психические картины мира – картины, которые делают знакомыми его задымленные ландшафты, его страшные склоны, его надвигающийся хаос. В конце концов, мир таков, каков он есть, с нами или без нас, но то, что мы привносим в него, – это образующаяся способность чувствовать, порядок, предназначение и формирующийся смысл. Этот формирующийся порядок исходит изнутри нас и через нас проникает в мир. Это не про нас, но в конечном счете это мы сами. Архетипическое воображение – это то, что мы скромно привносим, чтобы помочь навести порядок на беспорядочном столе истории.
Жизнь каждого из нас окутана тайнами, начиная с первых разрозненных фрагментов опыта, через беспокойные островки биографии, через саванны страданий и заканчивая непрошеным возвращением обратно в бурлящую Вселенную. И все же в основе всех существ лежит родство, единая формирующая энергия. Мы несем ее в себе. Она заложена во всех живых существах. Каким-то образом невидимые нити протягиваются и соединяют всех. Некоторые называют эту энергию «любовью», по крайней мере то, о чем Данте говорил «Любовь, что движет солнце и светила»[16]16
Цит. по: Данте А. Божественная комедия. Пер. с итал. М. Лозинского. – М:, 1967.
[Закрыть].
Это похоже на то, как если бы мы все служили призванию, раскрытию и воплощению энергии, а мы лишь скромные инструменты, чтобы принести ее в мир. Вместо того чтобы спрашивать: «Почему я здесь?» – а общество дало нам множество взаимоисключающих ответов на этот вопрос, – может, лучше задать вопрос: «Что хочет войти в мир через меня?» Не лучше ли задуматься о том, что может означать наше воплощение, не с позиции нашего эго или культуры, а с точки зрения природы или божественности? Разве не в этом наше призвание – служить этой цели, даже если это может потребовать от нас жертв, будь то отказ от привычного уклада жизни, эгоистичных желаний или навязчивых идей? Как объяснил мой хороший друг, поэт Стивен Данн, в своем стихотворении «Молитва, о которой ты просила»:
«Я хочу, чтобы ты поверила,
что теперь вера для меня не имеет значения,
только любовь важна в этом грандиозном
неуправляемом проекте нашей совместной жизни».
Стихотворение Элинор Лерман «На террасе стоит женщина»[17]17
«There is a Woman Standing on a Terrace». Eleanor Lerman from Our Post-Soviet History Unfolds.
[Закрыть] напоминает нам, что, какими бы туманными и неясными, какими бы заумными, какими бы безымянными ни были наши пути, все так, как должно быть. Осознание архетипических форм, которые словно проносятся перед нашим взором, позволяет нам воспринимать даже самое непостижимое как нечто, что может стать другом и приглашением к познанию.
Женщина стоит на террасе. На ней
шелковое одеяние, кажется, зеленое,
бледное, как чай. Она держит напиток,
Такой ледяной, что кажется, у него вкус ртути.
Плеяды над головой, и она вглядывается
в сторону востока, туда, где Южно-Китайское море.
Как ты узнал? Ведь это после,
После того как ты выполнил всю работу,
после ухода столь многих,
после путешествия, которое привело в никуда.
После того, как ты женился и разошелся, а дети стали тебя игнорировать, и это означало, что ты выполнил свою работу.
Теперь ты настолько стар, что стал свободен надеяться.
Не нужно ничего учитывать,
кроме корня своего желания,
ставшего острым сгустком боли,
которую все доктора называли хронической,
но ты подозреваешь,
что это еще пульсирует изначальный нерв,
боль, которая всегда с тобой.
Так что позавтракай. И налегке
отправляйся в путь в глубоководный город,
отель на холме над Заливом Отражения.
Какое имеет значение, что ты «никогда не должен был здесь оказаться»?
Какая разница, что, когда ты заговоришь с ней,
она ответит по-французски?
Ты сможешь понять ее, если захочешь, и она узнает, кто ты.
Принеси ей напиток со вкусом дыни.
И когда на небе появятся звездные животные – рыба,
медведь, хитрый пес, – расскажи ей,
сколько времени потребовалось, чтобы образовались
эти созвездия.
Что люди дали им имена.
Что возможно все, и что ты, ты – тому доказательство.[18]18
Пер. с англ. Е. Новиковой.
[Закрыть]
Глава вторая. Переосмысление нашего восприятия себя и мира во время чумы
Поскольку на Юнга часто давили, чтобы он дал определение своей концепции Божественного, он сдался и сказал, что называет «Богом» то, что яростно бросается на наш путь и изменяет наши сознательные намерения во благо или во вред. Это очень своеобразное определение Божественного; однако чем больше я с ним сталкиваюсь, тем более глубоким, более неизбежным оно кажется.
Человеческое эго, которому поручено взаимодействовать с внешним миром, так часто воображает себя Большим Боссом, Императором Импульсов, Прорицателем Желаний и Царем Выбора. При этом оно представляет собой хрупкое скопление энергии, полное уверток, противоречий, клубящихся страхов, рационализаций, оправданий и убогих обоснований.
И за каждый акт своего мнимого суверенитета эго подвергается насмешкам со стороны огромных сил, которые его окружают. Часто подвергаясь вторжениям, оно не имеет чувства последовательности, и все же оно воображает себя главным, подобно блохе, которая просто больше других блох. В своем своеобразном определении Божественности Юнг делает поворот, чтобы признать величественную инакость Другого, переместить империалистическое эго и преподать ему урок-другой – такой, какой получил гиперблагочестивый, самонадеянный Иов, прежде чем его жизнь и его мировоззрение рухнули. Это признание бесконечности и автономии абсолютного Другого – истинное благочестие и истинное уважение к человеческим пределам.
Проще говоря, Юнг утверждает, что всякий раз, когда рушится рамка нашего эго, мы оказываемся в присутствии тайны большого, радикального Другого. Всякий раз, когда мы вынуждены радикально пересмотреть свое ощущение себя и мира, мы оказываемся в присутствии тайны. Все, что не соответствует этому, свидетельствует о том, что эго занимается своими старыми трюками, пытаясь подстраховаться, пойти на компромисс, ускользнуть. Все, что призывает эго-сознание столкнуться со своими ограничениями и открыться для пересмотра понимания, является, согласно Юнгу, религиозной встречей. Поэтому остерегайтесь просить о религиозном опыте. Вы можете его получить.
Учитывая это невероятно раздутое представление о нашем месте в космосе, можно сказать, что наша травматическая встреча с пандемией COVID-19 – это встреча с Божественным, но не как наказание от антропоморфного персонажа, сидящего наверху и судящего всех внизу, не как опровержение дальнейших предположений, а как GPS-призыв пересмотреть реальное положение эго и человеческой жизни в целом, в более широком плане тайны. По мере того как людям пришлось изолироваться, потерять связь с привычными занятиями и столкнуться со своим бессилием перед чем-то в тысячу раз меньшим, чем крупица соли, им пришлось вернуться к своей метафизической чертежной доске во многих отношениях. Будет интересно посмотреть, что принесут долгосрочные изменения и такие перерасчеты в индивидуальные жизни и наши социальные структуры.
Чем меньше мы знаем об объекте, человеке, ситуации, контексте, тем больше мы наполняем его своими проекциями. Проекции – это наш способ попытаться преодолеть вакуум незнания, найти в нем смысл и применить все стратегии, которым нас научила история. Проекция означает, что я всегда имею дело с аспектами себя «там», на Другом, хотя я считаю, что действую объективно по отношению к этому Другому. Перенос означает, что я применяю свои прошлые стратегии к новой ситуации, чтобы придать ей смысл и, возможно, взять ее под крыло суверенитета. Но когда Другой отказывается сотрудничать, когда его «инакость» разрушает ожидания проекций, тогда из дестабилизированного эго поднимается еще большая порция тревоги. В западном мире мы так привыкли к тому, что наши чудесные ученые прилетают и объясняют, почему упал самолет, или предлагают нам таблетку, чтобы решить проблему, – все эти обнадеживающие паллиативные шаги, чтобы как можно скорее вернуть нас к ожиданию «нормальности».
В этом легко убедиться на примерах из прошлого и в том, как быстро мы чувствуем свое превосходство над нашими суеверными предками. Когда в 1348–1349 годах в Европу пришла Черная смерть, в результате которой погибло до 40 процентов населения, а все институты стали бессильны, то пытались найти магию, найти виновных, прибегнуть к экзорцизму того или иного рода. Некоторые присоединились к шествиям флагеллантов, которые бродили по деревне и били себя плетьми, чтобы очиститься от греха, который, по их мнению, стал причиной ужаса. А в августе 1349 года добропорядочные граждане Майнца (Германия) ополчились на своих соседей евреев и убили шесть тысяч из них. (Я уверен, что этими «ритуалами» и объясняли победу над чумой.)
В наше «прогрессивное» время наши неблагополучные и думающие только о себе лидеры игнорировали проблему, отбрасывали научные данные и методологию, обвиняли другие страны, утверждали, что это мистификация и заговор, обращались к сумасбродным средствам лечения вроде пищевых добавок, лгали, обвиняли, были намеренно двуличны и в целом вели себя так же, как невежественные лидеры мира в XIV веке. Тогда никому не приходило в голову обвинять микробы, ведь кто может верить в то, чего не может увидеть или представить. Никому не приходило в голову искать блох на спинах вездесущих крыс. У нас не было даже этих оправданий. Мы знаем о микробах, бактериях и вирусах, у нас есть многовековой опыт борьбы с пандемиями, и все же метод, который в конечном итоге освободил Европу, – социальное дистанцирование, – был лучшим из того, что было, пока на сцене не появились вакцины, но это произошло уже после гибели сотен тысяч людей. Но мы были слишком глупы, слишком эгоистичны, слишком самовлюбленны, чтобы извлечь выгоду из всех этих знаний. Вот вам и прогресс! Итак, теперь мы обязаны усвоить, что, когда реальность требует пересмотра наших парадигм, настает время отпустить старое и искать другие подходы.
Как бы ни была ужасна эта пандемия с ее растущим числом погибших и раненых, больше всего в таких ситуациях метастазирует человеческий страх, обвинения, отрицания, самолечение, поиск козлов отпущения и отвлечение внимания – как в старые добрые времена Черной смерти.
Ведь мы уже такие большие, не так ли? И почему мы должны воспринимать маленькие вирусы всерьез? Почему, мы ведь даже не видим этих маленьких гадов? А то, что мы не можем увидеть, мы, конечно, не собираемся воспринимать всерьез. И все же неуемные страхи, выпущенные на свободу, как воздушные шарики, которые выскальзывают из рук ребенка, поднимаются, раздуваются и поглощают нас своей угрозой. Я не знаю, как разрешить эту дилемму. Это вопрос о человеческой природе, которая столкнулась с самой собой и лишилась своего мифического суверенитета. Однако, если вспомнить Юнга, именно в такие моменты человек получает возможность кардинально изменить свое представление о себе и окружающих.
Чтобы восстановить свою точку зрения, нам нужно признать ту роль, которую страх и тревога играют в нашей жизни. Я знаю, что это звучит упрощенно, но всевозможные техники управления страхом составляют большую часть нашей повестки дня. Сам по себе страх не является проблемой. Страх – это часть пройденного эволюционного пути, благодаря которому мы выжили. В конце концов, мир, в котором мы оказались, смертельно опасен. Вот только что… что зашевелилось в кустах – это наш сородич, возвращающийся домой с охоты и несущий нам ужин, или это тигр, который собирается нами пообедать?
Те, кто изучал подобные вопросы, говорят, что, по-видимому, единственный страх, который присущ всем, – это страх падения. Все младенцы демонстрируют паническую реакцию, когда их роняют. Все остальные страхи возникают в процессе развития. Мы носим с собой всю эту историю, организованную в кластеры, называемые «комплексами», – осколки опыта, которые активируются любым новым посетителем, рассматриваемым с точки зрения старых рамок. Некоторые из наших комплексов полезны, поддерживают нас; некоторые губительны и инфантилизируют. Но все комплексы в той или иной степени 1) вырывают нас из этого момента, 2) перемещают во время и контекст его создания и 3) связывают нас с пониманием, ограниченными рамками и скованным поведением того времени, того места, а часто и бессилием того далекого часа. Все комплексы – это «истории», не реальность, а конструкты, нарративы, фрагментарные интерпретации таинственного мира вокруг нас, а не сама реальность. Невольно мы становимся пленниками своих конструкций – не мира как такового, а того, как мы его структурируем, осмысливаем, пытаемся придать ему смысл.
В дисциплине «Общая семантика» есть трюизм: «Карта – это не территория». Если я достану карту, скажем, Оклахомы и приму ее за территорию, то смогу перешагнуть через Оклахому одним махом. Сообщалось, что однажды на вечеринке Пикассо упрекнули в том, что он не рисует свои человеческие фигуры такими, какими они выглядят «на самом деле». Художник попросил своего критика показать фотографию его семьи. Внимательно посмотрев на фотографию, сказал: «Боже, у вас крошечная семья». Иными словами, критик смог без проблем принять одно видение – фотографию, но не смог принять другое – художника. Соответственно наши комплексы накладываются на реальность, мы так же конструируем реальность, как и линзы наших очков, но мы принимаем мир, который они представляют, за реальный мир, за объективную реальность.
Хотя все наши истории «логичны» в своих границах, они редко бывают рациональными или объективными. Таким образом, мы никогда не совершаем «безумных» поступков, находясь в тисках комплекса; мы совершаем «логичные» поступки, учитывая конструкцию линзы, через которую смотрим. Человеческий разум, который помнит об этих пределах, хрупкий перед лицом спешки и обычно забывается, когда появляется страх. Природа дала нам инструменты борьбы, бегства или замирания, чтобы справиться с огромным Другим. Когда мы видим это Другое через редуктивную линзу нашей истории, его инаковость еще больше возрастает. Чем больше он отдален от нашей сознательной жизни, тем более иррациональным, более регрессивным в своем послании он может быть. Чем раньше срабатывает комплекс, чем более примитивна наша история становления, тем более примитивен ее сценарий и тем более ограничены наши ресурсы для ее сдерживания. Таким образом, стресс, вызванный чумой или другим нарушающим границы опытом, скорее всего, вызовет у нас регрессивную реакцию или, наоборот, мотивирует нас к расширению нашей философии себя и мира. Как мы все знаем, комфорт, контроль и предсказуемость убаюкивают дух, тогда как невзгоды будят его и требуют роста. (Как напоминает нам средневековый афоризм, «Быстрейший конь, который донесет вас к совершенству, – это страдание»[20]20
Цит. по: Экхарт М.И. Духовные проповеди и рассуждения. Пер. со средне-верхне-немецкого М. Сабашникова. – М., 1991.
[Закрыть].)
Давайте на минуту запомним разницу между страхом и тревогой. Страх конкретен: боязнь огня, боязнь высоты и так далее. Тревога аморфна, расплывчата, абстрактна. Это как туман, пересекающий шоссе. Опустите руку в этот туман, и никакого «там» не будет, но он может преградить вам путь. Таким образом, заглянуть в туман тревоги и обнаружить там конкретные страхи – это может стать моментом глубокого освобождения.
Возбуждение страха или тревоги также запускает нашу историю, в частности наши комплексы, и часто приводит к катастрофам. Недавно я обсуждал с американским бизнесменом ближневосточного происхождения его стресс и то, как часто его одолевают обычные жизненные проблемы. Несмотря на то что он человек большого таланта, интеллектуал и способен справиться с трудностями, он легко впадает в депрессию, теряет сон и чувствует себя истощенным. К сожалению, встреча с глупыми и фанатичными товарищами по играм, время от времени подкрепляемая другими, более взрослыми идиотами, разрушила его ощущение защищенности, самоконтроля и возможности быть самим собой. Таким образом, чужое невежество, глупость и страх становятся источниками его нынешних стрессов. Из-за этого он чувствует себя незащищенным и не может сосредоточиться на управлении своим бизнесом и жизнью. Хотя на самом деле полностью осознаёт свои действия и находится в безопасности. Возможность выявить, отследить и устранить эти детские травмы и то, как они питают страхи в настоящем, приносит освобождение. Старые страхи не уходят, но он все меньше и меньше становится их автоматической жертвой. И подобно тому, как во времена чумных эпидемий наши старые страхи проснулись, как вой волка в темноте.
Когда мы признаем присутствие архаичного страха, мы также должны осознать, что 1) в реальности это вряд ли произойдет, и 2) если бы это произошло, у нас есть эмоциональные, юридические и финансовые ресурсы, чтобы справиться с угрозой. Вероятность того, что реальные проблемы окажутся катастрофическими, минимальна, но рамки старого мира этого не знают, и поэтому взрослый, призванный защитить ребенка внутри себя, сам испуган и выбит из колеи.
В популярном романе и фильме Мартела «Жизнь Пи»[21]21
Цит. по: Мартел Я. Жизнь Пи. Пер. с англ. И. Алчеева, А. Блейза. – М., 2022.
[Закрыть], посвященном изучению страха, автор рассказывает:
«Теперь несколько слов о страхе. Он – единственный настоящий враг жизни. Только страх может победить жизнь. Он – хитроумный, коварный противник, уж я-то знаю. Ему неведомы приличия, законы, традиции, он беспощаден. Страх выискивает у вас самое слабое место – и находит его точно и легко. А зарождается он всегда в сознании. Только что вы спокойны, владеете собой и чувствуете себя счастливым. Но вот страх, в виде ничтожного сомнения, точно шпион закрадывается в ваше сознание. Сомнение порождает недоверие – и оно пытается прогнать прочь сомнение. Но недоверие сродни слабо вооруженному пехотинцу. Так что сомнение одолевает его без особого труда. И вот вас уже охватывает тревога. На вашу сторону встает разум. И вы снова обретаете уверенность в себе. Разум сполна вооружен самыми современными военными технологиями. Но к вашему удивлению, невзирая на тактическое превосходство и число былых безоговорочных побед, разум терпит поражение. Вы чувствуете, как теряете силы и твердость духа. Тогда-то тревога и перерастает в страх».
На протяжении десятилетий я и другие терапевты обнаружили, что страх, обычно архаичный, то есть сформировавшийся на ранних этапах развития нашего самоощущения и мировосприятия, диктует многие наши модели поведения. Это тайный бог, которому мы поклоняемся с преданностью, верностью и бдительностью, потому что этот «бог» однажды пришел к ребенку и потребовал вечного повиновения.
Давайте рассмотрим два известных стихотворения, посвященных страху и той роли, которую он играет в управлении нашей жизнью. Первое стихотворение называется «Змей»[22]22
Именно «Змей», а не «Змея», как многие переводят: в оригинальном тексте Лоуренс прямо называет его king, что означает «король». – Примеч. ред.
[Закрыть] и написано Д.Г. Лоуренсом после пережитого им в 1922 году на Сицилии, под небом, нависающим над тлеющим вулканом Этна.
Прочитайте стихотворение вслух, не спеша, позвольте образам возникнуть в вашем сознании, а затем мы поговорим о нем.
Змей
К моей поилке подполз змей
в тот жаркий-жаркий день, когда я прямо в пижаме
спустился попить воды.
Я спустился по ступенькам со своим кувшином
и должен был ждать, стоять и ждать
в густой со странным запахом тени огромного рожкового дерева,
потому что он оказался там, у корыта, раньше меня.
Он вылез из сумрачной трещины в земляной стене
и, перевалившись через край каменного корыта,
поволок вниз свое вялое с мягким брюшком желто-бурое тело,
и уперся ртом в каменное дно, в небольшое углубление,
куда из крана капала вода.
Он глотнул своим узким ртом и, не разжимая десен,
мягко втянул воду в свое длинное вялое тело.
Беззвучно.
Некто стоял передо мной у воды,
а я, как пришедший вторым, ожидаю.
Он поднял голову от воды, как это делают лошадь
или корова,
и посмотрел на меня невидящим взглядом, как лошадь
или корова,
стрельнул меж губ своим раздвоенным языком,
на мгновение задумался
и наклонился попить немного еще,
став землисто-бурым, землисто-золотым от горящего чрева земли
в день сицилийский июльский, с курящейся Этной
на горизонте.
Голос моего воспитания сказал мне:
его следует убить,
ведь на Сицилии черные-черные змеи невинны,
а золотые – ядовиты.
И голоса во мне говорили: «Если бы ты был мужчиной,
ты взял бы палку и прикончил его прямо сейчас».
Должен ли я признаться, как он мне нравился,
как я был рад, что он был моим тихим гостем,
попил из моего корыта
и ушел безмятежно и мирно, не благодаря,
обратно в горящее чрево этой земли?
Был ли я трусом, что не посмел его убить?
Извращение ли, что я жаждал говорить с ним?
От смирения ли – чувствовал себя польщенным?
А я чувствовал.
А те голоса продолжали:
«Если бы ты не боялся, то убил бы его».
А я действительно боялся, боялся больше всего на свете,
Но еще больше был горд,
что он искал моего гостеприимства
придя из-за темной двери, за которой тайны земли.
Он выпил достаточно
и поднял голову, мечтательно, как пьяный,
и выстрелил раздвоенным языком в черный ночной воздух.
Казалось, он облизнул губы,
и посмотрел в пространство, как бог, невидящим взглядом,
и медленно повернул голову,
и медленно, так медленно, словно в тройном сне,
стал изгибаться по всей длине и карабкаться вверх
по шершавой стене.
И когда он просунул голову в ту ужасную щель,
по-змеиному расправил плечи и полез дальше,
когда он повернулся ко мне спиной,
какой-то ужас охватил меня, протест против того, как он
намеренно уходит в эту черную дыру,
медленно втягивая за собой самого себя,
и погружается во тьму.
Я огляделся, опустил кувшин, поднял неотесанное полено
и с грохотом швырнул его в корыто.
Думаю, оно его не задело, но внезапно та его часть,
что еще оставалась позади, дернулась в недостойной спешке,
изогнувшись, как молния, пропала в черной дыре,
этой трещине с землей по краям на фасаде стены,
на которую я уставился как зачарованный
в этот напряженный полуденный час.
И тут же пожалел об этом.
Я подумал, какой ничтожный, вульгарный,
какой подлый поступок!
Я презирал себя и голоса моего проклятого человеческого воспитания.
И я подумал об альбатросе.
И мне захотелось, чтобы он вернулся, мой змей.
Потому что он снова казался мне королем,
Королем в изгнании, некоронованным в подземном мире.
Теперь его снова должны короновать.
И вот я упустил свой шанс с одним из Властителей Жизни.
И я должен кое-что искупить:
Ничтожность.[23]23
Пер. с англ. Е. Новиковой.
[Закрыть]
Для начала подумайте о своих собственных ассоциациях со словом «змей». Кто-то любит змей, кто-то равнодушен, а большинство людей змеи пугают. Они гости из подземного мира, как и наши сны. Поэтому змеи часто воспринимаются как оскорбление предполагаемого господства эго над внешним миром. Даже несмотря на то что фантазии эго постоянно низвергаются как требованиями внешнего мира, так и восстаниями комплексов, снов, повторяющихся паттернов снизу, эго постоянно хочет быть хозяином. Так что здесь, в «Змее», как нам говорят, находится этот разрушительный гость «нашего» мира. Правда? Или все наоборот? Кто пришел сюда первым?
Далее Лоуренс замечательно описывает свой внутренний конфликт. Он чувствует себя польщенным встречей с одним из Владык Жизни, и в то же время «голоса его воспитания», правила и требования, с которыми мы все выросли, советуют проявлять агрессию. (Бороться, бежать или замереть.) Более того, голос его культурного развития, активизируя миндалевидное тело, самую примитивную часть мозга, приказывает ему как «мужчине» быть агрессивным и расправиться с непрошеным гостем. Напряжение противоположностей в говорящем – впечатляющая и убедительная сага, которую каждый из нас пережил в своей жизни. Миндалевидное тело и лобная кора (более развитая, более «сознательная», более цивилизованная часть его мозга) воюют друг с другом.
И тут в нем что-то щелкает. Он бросает бревно, змей уползает в глубину, и напряжение спадает. Затем, возможно, неожиданно для читателя, идентифицировавшего угрозу, говорящий осуждает себя за свою реакцию, вызванную страхом, и осознает, что, получив благословение на встречу с тайной другого мира, он упустил ее и поддался своим самым примитивным страхам. Как часто эта регрессивная реакция ощущается в каждом из нас, и время от времени мы имеем возможность оглянуться на нее и понять, что испугались риска, испугались обязательств, побоялись открыть то, что чувствовали на самом деле, боялись быть теми, кем хотели быть. И момент уходит. Иногда навсегда.
Осознав в себе эту регрессивную реакцию, оратор обрекает себя на высокое преступление и на мелкий проступок: ничтожность. Он приравнивает себя к древнему мореплавателю Кольриджа, который должен вечно носить на шее бремя своего импульсивного выбора и каяться[24]24
Имеется в виду поэма С.Т. Кольриджа «Сказание о старом моряке», в которой рассказывается история об альбатросе, которого старый моряк убил, считая, что эта птица принесла туман, и о том, какая вслед за этим пришла расплата. В своем стихотворении «Змей» Лоуренс вспоминает этого альбатроса. – Примеч. ред.
[Закрыть]. У нашей души часто бывают высокие желания, а у нас – мелкие. Цена растет, и жизнь, которую мы не прожили, прячется в самые темные уголки комнаты.
