Читать книгу "Снег"

9

С этой стороны поляны путь оказался круче. Фонси указал Страффорду это направление, сказав, что оно выведет прямо к дороге на Баллигласс-хаус. Инспектор неуклюже карабкался вверх по склону, вгоняя каблуки сапог глубоко в листву, чтобы зацепиться, опасаясь упасть. Он представил, как лежит распростёршись где-нибудь в глубине зарослей шиповника со сломанной лодыжкой и зовёт на помощь неуклонно слабеющим голосом, зимние сумерки сменяются ночью, его постепенно окутывает тьма, и вот наконец он замерзает насмерть…

Выбравшись всё-таки на дорогу, он понял, что не знает, в какую сторону следует повернуть к Баллигласс-хаусу, постоял, неопределённо глядя то туда, то сюда, затем пожал плечами и пошёл направо.

Под сапогами хрустела мёрзлая трава. Нахохлившаяся ворона, сидящая на верхушке дерева, проводила его взглядом, широко разинула свой чёрный клюв и каркнула ему вслед.

Дорога была почти нехоженая и неезженая. Он прошагал, кажется, не менее четверти мили, когда позади с грохотом подъехал грузовик для скота, и Страффорд остановился и отошёл подальше от обочины, чтобы его пропустить. Водитель, сидящий высоко за забрызганным лобовым стеклом, бибикнул ему с задорной насмешкой.

Он пошёл дальше. Продрог до костей. Почувствовал прилив гнева, смешанного с жалостью к себе. Стоило бы в своё время послушаться отца и пойти по юридической стезе! К этому моменту он стал бы успешным адвокатом в парике, мантии и накрахмаленном белом воротничке, расхаживал бы с важным видом по зданию Четырёх судов[11]11
  «Четыре суда» – здание в Дублине, в котором располагаются высшие судебные учреждения Ирландии: Верховный суд, Высокий суд и окружной суд Дублина, а до 2010 года также Центральный уголовный суд Ирландии.


[Закрыть], обсуждал дела и обменивался с коллегами сплетнями о клиентах, а по вечерам попивал портвейн в тепле дублинского паба, отделанного красным деревом, латунью и чёрно-белой плиткой. Да, такова была жизнь, которую он отверг, и вот теперь он здесь, бредёт по просёлочной дороге под пронизывающим зимним ветром, угрюмый, одинокий и разгневанный на всё и вся, а в особенности – на самого себя.

Тут он услышал, как сзади приближается вторая машина, и отступил на обочину, чтобы дать проехать. Это оказался старый серый двухдверный фургон марки «форд». Высокий и приземистый, с горбатой спиной, длинной выпуклой передней решёткой и яркими фарами на широких серых щитках, он поразительно напоминал лося. На борту машины крупно чернела надпись:

ДЖЕРЕМИЯ РЕК

ПОСТАВЩИК КАЧЕСТВЕННОГО МЯСА

ДЛЯ ВАШЕЙ СЕМЬИ

Вместо того чтобы проехать мимо, фургон с грохотом остановился. Водителем оказался дородный мужчина лет шестидесяти с дряблым лицом и намасленными волосами, тщательно зализанными назад с высокого гладкого лба. У него были блестящие карие глаза с опущенными уголками век – глаза Эйнштейна, подумал Страффорд, одновременно скорбные и с весёлым огоньком. Это мог быть только сам мистер Джеремия Рек. Он перегнулся через сиденье и толчком открыл пассажирскую дверь.

– Залезайте, залезайте, друг мой, – промолвил он величественным тоном. – Кем это вы себя возомнили, Робертом Скоттом в Антарктиде?

Страффорд сделал, как ему было велено, и забрался на сиденье. В лицо ударила струя горячего сухого воздуха из обогревателя, и в носовых пазухах сразу же защипало. Водитель повернулся боком, чтобы лучше рассмотреть своего пассажира, и протянул руку.

– Моя фамилия Рек, – сказал он. – А кто же вы, мой бледный друг, позвольте полюбопытствовать?

– Меня зовут Страффорд.

– «Страффорд» через «р»?

– Верно.

– А-а. Тогда, я полагаю, мы будем иметь удовольствие, точнее, даже честь провести сегодняшний вечер в вашем обществе.

– Ого, правда? – не понял Страффорд.

– В «Снопе ячменя». Я и есть тот самый Рек.

– Но на вашей табличке написано…

– Да, и этот Рек – тоже я. Мясник, бакалейщик, трактирщик и хозяин постоялого двора. И швец, и жнец, и на дуде игрец, сказали бы вы – и были бы совершенно правы. – Он дёрнул рычаг переключения передач и отпустил сцепление, колеса закрутились по обледенелой дороге, а затем схватились, и фургон, накренившись, рванулся вперёд. – Позвольте осведомиться, мистер Страффорд, что вы делаете здесь, на этой безлюдной дороге, в такой ненастный день? Откуда вы шли?

– Я был в лесу.

Рек кивнул. У него была неторопливая манера поведения, характерная для некоторых крупных и медлительных людей, живущих в ладу с собой и миром. Его обхват был настолько велик, что выпуклость нижней части живота втиснулась под руль. Страффорд откинулся на скрипучем кожаном сиденье. Пальцы ног, обдуваемые работающим обогревателем, начали оттаивать.

– Гуляли по лесу, да? – задумчиво сказал Рек и замурлыкал отрывок из мелодии «Пикник плюшевых мишек»[12]12
  «Пикник плюшевых мишек» – популярная в англоязычном мире детская песенка, начинающаяся словами «Если идёшь ты сегодня в лес…».


[Закрыть] – «дум-ти-дум-ти-диттити-дум» – а затем издал некое подобие свиста, всасывая воздух сквозь передние зубы. – Перемолвились словечком с Жутким Парнишей, да?

– С кем?..

– С Альфонсом Свирепым.

– Да, вообще говоря, так оно и было. А он что, правда такой свирепый?

– Можно сказать и так. Он наш Гаргантюа – или правильнее будет назвать его Пантагрюэлем? С тех пор, как я прочитал эту книгу, прошло много лет. Я зову его Жутким Парнишей. Это я любя, вы же понимаете.

– А как его фамилия? Она у него вообще есть?

– Как же, конечно, есть. Уэлч – так его зовут. Вы бы произнесли это слово как «Уолш», но мы здесь, в графстве Неотёсанных Чурбанов, говорим «Уэлч». Матушкой его была некая Китти Уэлч – или Уолш, если вы так настаиваете.

– Она всё ещё живёт здесь, в Баллиглассе?

– Нет. Она где-то в Англии. В Манчестере, полагаю.

– А где его отец?

Рек издал звучный, раскатистый смешок.

– Ну как вам сказать, – объяснил он, – наш Фонси, видите ли, представляет собой ещё один пример известного в своём роде редкого явления – непорочного зачатия. Редкого, говорю я, однако в действительности Вифлеемская звезда необычайно часто восходит над плодородными нивами нашей земли, и я уверен, вам это хорошо известно.

Он сделал паузу и снова издал зубами давешний всасывающий звук. Это был своего рода свист навыворот.

– Перед тем как уехать, Китти отдала его в приют – в городе её за это осудили, но какой у неё был выбор? – а когда сынок достаточно подрос, чтобы научиться махать кулаками, он стал буйным и был сослан в исправительную колонию на западе, в место под названием Каррикли, известное и внушающее страх всем юным правонарушителям, – вы, несомненно, о нём слыхали? Когда спустя годы он вышел, какое-то время за ним присматривали мы с леди Рек. Я взял его подмастерьем на разделку мяса, но у него не хватило на это духу. Ну не поднималась у парнишки рука забивать несчастных бессловесных созданий, как, в общем-то, и мне это не то чтобы шибко по нраву, но я действую по принципу: если ты готов съесть их на обед, так уж, будь добр, будь готов и кровь пролить. Как бы то ни было, настал день, и наш Фонси ушёл от нас из «Снопа», и в следующий раз, когда мы услышали о нём, он жил в каком-то вагоне в Баллигласском лесу и присматривал за лошадьми их высокоблагородий в Баллигласс-хаус. Он до сих пор то и дело выполняет для меня поручения, – он снова сделал паузу, покачав своей большой гладкой шаровидной головой. – Бедный Фонси, он живёт трудной жизнью и заслуживает лучшего.

– Почему он ушёл? – спросил Страффорд.

– Почему он оставил миссис Рек и меня? Да кто ж его знает? Пути дикой природы неисповедимы, а Фонси – это же сама дикость во плоти. Одному только Господу Богу известно, что с ним делали в Каррикли. Рассказывать он не хотел, ну, я и выведывать бросил. Однако шрамы проявлялись как физические, так и духовные.

Сквозь прореху в облаках низко на западной стороне неба показалось заходящее солнце, озаряя окрестности тёмно-золотым светом.

Рек спросил:

– Насколько нескромно было бы поинтересоваться, по какому делу вы вели в лесу беседу с юным Фонси?

– О, я разговариваю с очень многими людьми. Именно в этом и состоит работа детектива. Унылое занятие.

– Стало быть, вы не придерживались «определённой оперативной версии», как пишут в газетах?

– Нет-нет. Пока никаких оперативных версий.

За поворотом они чуть было не наткнулись на стадо овец, которых пас мальчик, закутанный в пальто – оно было ему слишком велико и подпоясано на талии мотком жёлтой бечёвки. Рек остановил фургон, и двое мужчин сели на мель посреди движущегося моря грязно-серой шерсти. Страффорд лениво изучал окруживших их животных, любуясь их аристократически удлинёнными мордами и аккуратными копытцами, похожими на резные крупицы угля, на которых они так изящно бежали. Также его поразили их выпуклые и весьма осмысленные на вид блестящие чёрные глаза, выражающие стоическое смирение с оттенком неизбывного стыда за свою нелёгкую долю, – глаза отпрысков древнего рода, бесславно гонимых по просёлочной дороге сопливым сорванцом с палкой.

– Интересное существо – овца, – заметил Джеремия Рек. – Их крик «не изменился со времён Аркадии»[13]13
  Неточная цитата из пьесы С. Беккета «Всё, что падает» (All that Fall), перевод Д. Рекачевского.


[Закрыть] – думаю, я прав. Позвольте полюбопытствовать, сэр, являетесь ли вы книгочеем?

– Я читаю, когда у меня есть время.

– А-а, на это следует находить время! Книга – одно из величайших изобретений человечества как вида. – Овцы прошли дальше, и мясник включил коробку передач. – Вы сами не уроженец этих мест, – сказал он. Это был не вопрос.

– Да, но и не таких уж дальних краёв – я из Розли.

– За Нью-Россом? Ну что ж, по крайней мере, вы из Уэксфорда.

Страффорд улыбнулся про себя: его позабавило это «по крайней мере».

Они поехали дальше. Страффорд находил успокоение в звуке шипящих в слякоти шин фургона.

– Я так понимаю, о смерти отца Лоулесса вы уже слышали, – сказал он.

– О, разумеется, слышал, слышал. В этих краях новости разлетаются быстро. Что же в итоге случилось с беднягой?

– Что ж, он умер.

– Вот это я называю неожиданным ответом, – сказал Рек, – если это вообще ответ. – Некоторое время он просидел, насвистывая сквозь зубы. Со временем эта привычка начинала вызывать раздражение. Страффорд понял, что ему следует посочувствовать миссис Рек. – Говорят, он упал с лестницы посреди ночи, – продолжал мясник, – но если хотите знать моё мнение, я бы предположил, что дело не только в этом.

– Что вы говорите?

– Да-да. Например, сомнительно, чтобы дублинские власти прислали инспектора сыскной полиции для расследования несчастного случая, не так ли? Такое дело досталось бы вашему местному коллеге.

– Сержанту… Рочфорду, так?

– Рэдфорду, – усмехнулся Рек. – Нашему отважному Дэну – настоящему мужику, шерифу Дэдвудского ущелья[14]14
  Отсылка к Сету Буллоку (1849–1919), легендарному шерифу города Дедвуд, ставшему символом закона, усмирившего Дикий Запад.


[Закрыть].

– Я с ним незнаком, – сказал Страффорд, глядя на заснеженные деревья, проносящиеся мимо окна. – Кажется, ему нездоровится.

– Нездоровится? – поджал губы Рек. – Что, правда? Хм-м-м…

Страффорд уже догадался о природе недомогания Рэдфорда.

– Мне передали, что у него грипп, – сказал он.

– А-а. Грипп… Он ходит по всей округе – был и у миссис Рек, но она выздоровела. Меня самого пока что обходил стороной. – Он прервался и вновь принялся насвистывать. – Знаете, что Рэдфорды потеряли сына?

– Потеряли?

– Он утонул. Ещё совсем молодой человек…

Страффорд снова повернулся и посмотрел в окно. Мёртвый сын, отец, оставшийся один на один со своим горем…

– Очень грустная история, – сказал он.

Свист Река, подумал он, напоминает звук закипающего чайника.

– Значит, об отце Фонси нет никаких сведений, – сказал он. – Это так?

– Что ж, Китти Уэлч наверняка что-то знает, но ничего не говорит. Что до моего мнения, у меня есть кое-какие подозрения, но я держу их при себе. Бедняжка Китти вовсе не была плохой девочкой, просто отличалась некоторым легкомыслием в особенности при полной луне. Вам надлежит её простить – хотя в нашем приходе это мало кому удалось. – Он вздохнул. – Люди бывают чрезмерно придирчивы, не находите?

Они завернули за поворот и увидели Баллигласс-хаус, смутно вырисовывающийся в морозном тумане в конце извилистой дороги; его трубы дымили, точно пушечная батарея.

Рек остановил фургон. В окнах нижнего этажа горел свет, ибо в западной части небосвода, где собирались всё новые снежные тучи, быстро угасал зимний день.

– Не желаете ли чуть позже отужинать с нами? – спросил Рек в своей обтекаемо-приветливой манере.

– Надеюсь, у меня получится.

– Я непременно передам эту информацию миледи Рек. Подать чего-нибудь скромного, но питательного, да? А теперь скажите мне, есть ли на свете что-нибудь, чего вы ни за что не возьмётесь отведать?

– Вряд ли.

– Лично я готов признаться в отвращении к капусте, а в особенности, – он понизил голос до дрожащего шёпота, – к брюссельской.

– О, я съем что угодно, – сказал Страффорд.

– В пределах разумного?

– В пределах разумного. Может быть, вам позвонить и сообщить, когда я прибуду?

Рек рассеянно кивнул, глядя на дом через лобовое стекло.

– Примечательное семейство – эти Осборны, – подметил он, – примечательное во многих отношениях. Вы уже наверняка знакомы с миссис Осборн-второй? – Он сделал паузу, всё так же глядя на дом, неторопливо кивая и издавая свой фирменный вывернутый свист. – А ещё наверняка знаете, что первая скончалась при тех же обстоятельствах, что и отец Том? – Он пристально посмотрел на Страффорда. – Боюсь, эту лестницу кто-то сглазил.

– Спасибо, что подвезли, – поблагодарил инспектор, открывая дверь. – Отсюда я уже сам дойду. Увидимся позже. Если буду задерживаться, обязательно позвоню. Если всё-таки задержусь, вы же оставите ключ?

– О, не волнуйтесь об этом, я буду на посту. Настоящий домовладелец никогда не смыкает глаз. – Он смотрел, как Страффорд вылезает из фургона и по снежно-грязевой каше ковыляет к воротам. – Знаете, – сказал он, – ну не верю я, что у Жуткого Парниши, невзирая на весь его устрашающий вид, хватило бы духу убить священника – это у него-то, у того, кто без слёз и курицу придушить не мог!

10

Дом стоял на возвышении, и когда Страффорд стал приближался к нему по подъездной дороге, тот будто бы навис над ним и расправил крылья, выстроенные в псевдопалладианском стиле, словно намереваясь заключить его в свои сумрачные объятия. Детектив обладал не настолько живым воображением, чтобы принимать неодушевлённые предметы за нечто, чем они не являются. Не бывает домов с привидениями, нигде не бродят духи и призраки. Однако не прошло и дня с тех пор, как здесь умер человек, которому вонзили нож в горло, изувечили и бросили подыхать в луже собственной крови. Наверняка ведь такой жестокий поступок должен оставить что-то после себя – какой-то след, какую-то дрожь в воздухе, вроде гула, который сохраняется ещё некоторое время после того, когда замолкает колокол?

Епископ придерживался убеждения, согласно коему смерть – это нечто большее, нежели просто прекращение существования. Его дед был епископом. Гены брали своё.

Над ним пронеслась летучая мышь, разрезав крыльями подступающую тьму.

Он пытался почувствовать, каково было быть заколотым и изрезанным, упасть, истечь кровью и умереть. Когда он был молод и ещё стажировался в Темплморе[15]15
  В городе Темплмор в графстве Типперэри находится учебный центр ирландской полиции.


[Закрыть], он воображал, будто бы ему, когда он получит полицейский значок, откроются некие особые знания. Он поймет то, чего не знают другие люди, – и о жизни, и, что гораздо важнее, о смерти и умирании. Глупое ожидание, конечно: жить – значит жить, умирать – значит умирать. Все люди на свете живут и умирают. Что такого может обнаружить насчёт этого детектив, что недоступно другим?

Да, он заблуждался, полагая, что в Темплморе его примут в некое тайное братство, ознакомят, как алхимика былых времён, с массой эзотерических премудростей. Инспектор думал, что будет не таким, как другие, проходящие жизненный путь вслепую, глухие ко всему, кроме самых простых переживаний, бытовых побуждений. Он окажется среди избранных, стоящих где-то над миром и заурядными мирскими делами. Фантазия, конечно. И тем не менее.

У него не было никого, ни жены, ни детей, ни возлюбленной, ни даже друзей. Не было толком и семьи: несколько двоюродных братьев, с которыми он виделся время от времени, да дядя в Южной Африке, на каждое Рождество тот присылал открытки, но потом перестал – вероятно, умер. Конечно, был ещё отец. Его Страффорд, однако, воспринимал не как отдельную сущность, а как некоторую часть самого себя, как дерево, чьим побегом он был и которое он вскоре затмит, а со временем и вовсе перерастёт.

Ничто из этого его не беспокоило, по крайней мере серьёзно. Он толком не знал самого себя, да и не хотел знать. Жизнь его была состоянием особенного спокойствия, безмятежного равновесия. Самым сильным его движителем казалось любопытство, простое желание знать, проникнуть в то, что недоступно другим. Для него всё на свете имело вид шифра. Жизнь являла собой каждодневную загадку, ключи к разгадке которой были разбросаны повсюду, сокрыты в тайниках или, что гораздо более увлекательно, спрятаны у всех на виду, но так, что распознать их мог только он один.

Самый скучный предмет мог вспыхнуть в его глазах внезапной значимостью, мог вогнать в трепет неожиданным осознанием лежащей за ним подоплёки. Вокруг абсолютно точно имелись улики, а его задачей было их обнаружить.

Именно вследствие этого хода мыслей у него в голове отчего-то всплыл образ бледной, анемичной жены Джеффри Осборна. Страффорд снова увидел её, здесь, в холодном синем вечернем воздухе, такой же, какой она появилась этим утром в дверях кухни. Стоя там, она, казалось, не столько присутствовала в материальном мире, сколько трепетала где-то на грани бытия. Теперь же, пока он шёл, неуклюже спотыкаясь в чужих дырявых резиновых сапогах, инспектор обнаружил, что произносит её имя вслух, выдыхая его клубами, словно волны эктоплазмы: «Сильвия». Он словно вызывал её, как заклинают духов.

Что это за ощущение охватило его, совершенно новое и в то же время неизъяснимо знакомое? Неужели он влюбился в женщину, которую видел всего лишь мгновение? Влюблённость? Да уж, это чувство собьёт его с пьедестала…

* * *

Настоящая же миссис Осборн, когда он снова встретил её, не имела ничего общего с демонической фигурой, возникшей в его лихорадочном воображении в сумраке подъездной дорожки.

Он потянул за верёвочку, которая приводила в действие дверной звонок. Миссис Даффи, открыв дверь, одарила его странным взглядом, который показался ему одновременно заговорщицким и предостерегающим. Миссис Осборн, сказала она, спрашивала о нём. Страффорд нахмурился. Ему не нравились совпадения – она спрашивала о нём в то самое время, когда он думал о ней, – и он почувствовал прилив беспокойства.

Саму даму он нашёл в маленькой гостиной рядом с главным залом. Похоже, это было её личное владение и целиком плод её работы. В обстановке преобладали ситец и выцветший шёлк, а по всей комнате громоздилась щедрая россыпь подушек и множество медных горшков и хрустальных ваз. Кругом стояли миниатюрные фарфоровые статуэтки в галантных позах, наряженные в накидки, кринолины, панталоны и треуголки. Всё это в совокупности производило жутковатый, но слегка комичный эффект.

Миссис Осборн сидела на небольшом высоком диване, обитом жёлтым атласом. На ней было платье из тёмно-синего шифона с глубоким вырезом, узкой талией и широкой юбкой, которая очень аккуратно и симметрично расходилась по обе стороны, так что её складки напоминали створку раковины, на которой скользит по водной глади Венера с картины Боттичелли. На бледную шею она повязала нитку жемчуга, а к переду платья приколола изумрудную брошь в форме скарабея. Перед ней стоял небольшой столик, накрытый к послеобеденному чаю. Там были кувшины, серебряные графинчики, чашки из костяного фарфора, ножички, вилочки, ложечки. На изящных тарелочках были разложены кусочки разнообразных пирожных.

Страффорд окинул всё это взглядом, и сердце его ёкнуло. Блик отражённого света на боку чайника как будто злобно подмигнул ему. Он почувствовал прилив смущения при воспоминании о тех порывистых эмоциях, которые испытал во время прогулки. Любишь меня, так люби и мои милые безделушки.

– Вот вы где! – воскликнула миссис Осборн, обнажив в улыбке два ряда мелких и ровных зубов; на двух верхних передних виднелись следы помады. Она была вся в кружевах и оборках, как и столпившиеся вокруг неё вещицы, глаза её сверкали, а щёки пылали. Сердце Страффорда провалилось ещё глубже на целую сажень.

Миссис Осборн похлопала по месту на диване рядом с собой, приглашая его сесть. Он сделал вид, что не заметил. Вместо этого раздобыл стул, поставил его перед чайным столиком и флегматично опустился на него. Хозяйка на мгновение нахмурилась, недовольная таким отказом, но затем снова изобразила сияющую, но решительно безумную улыбку.

– Да, конечно, – пробормотала она, – конечно, так мы сможем смотреть друг другу в глаза. Так гораздо душевнее.

Ему подумалось, что эта женщина не то что «немного не в себе», а очевидно не дружит с головой.

Её волосы, которые с утра вяло висели и не завивались, теперь были уложены в изысканную причёску в духе восемнадцатого века. Надо лбом, подобно диадеме, пролегла толстая коса, а по бокам струились пучки кудрей, прикрывающие уши. Пятка носка Страффорда в туфле всё ещё была мокрой. Теперь влага стала тёплой, и это оказалось хуже, чем тогда, когда она была ледяной. Хотелось снова очутиться на улице, в сырой ночной темноте. Где угодно, только не в этой неправдоподобной комнате, где всё понарошку, а со всех сторон обступают всевозможные безделушки-побрякушки. Инспектор чувствовал себя Белым Кроликом.

– Позволите мне побыть вашей мамочкой? – спросила миссис Осборн и, не дожидаясь ответа, принялась разливать чай. – Один кусок или два?

– Не надо сахара, спасибо.

– Молока?

– Нет, спасибо.

– А-а! Вы предпочитаете чай без добавок. Прекрасно, я тоже. Вот, пожалуйста.

Она передала ему чашку, и та слегка задребезжала на блюдце. Он установил её на колене, пока не притрагиваясь к чаю.

– Миссис Осборн, – сказал он, – мне нужно поговорить с вами о вчерашней ночи.

– О вчерашней ночи?

– Да. Или о сегодняшнем утре – я имею в виду время, когда вы нашли отца Лоулесса. Ваш муж сказал, что вам не спалось и…

– Ох, – воскликнула она с оттенком горького веселья, – мне никогда не спится!

– Жаль это слышать. – На мгновение Страффорд замолчал, облизывая губы, а затем продолжил: – Но именно сегодня ночью, насколько я понимаю, вы были очень… очень обеспокоены – и поэтому спустились вниз. Расскажете мне, что именно произошло?

– Что произошло? – посмотрела она на него с видимым недоумением. – Что значит «что произошло»?

– В смысле, когда вы нашли отца Лоулесса, – терпеливо сказал он. – Хотелось бы узнать, зажигали ли вы свет?

– Свет?

– Да, электрический свет, – указал он на светильник над головой. Тот был снабжён розовым абажуром, размалёванным розами. – Включили ли вы его, когда зашли в библиотеку?

– А почему вы спрашиваете?

– Потому что мне интересно, насколько ясно вы видели тело – тело отца Лоулесса.

– Не понимаю, – пробормотала она, хмурясь и мечась туда-сюда, словно ища просветления в обоях или в какой-нибудь из своих фарфоровых статуэток.

Страффорд вздохнул.

– Миссис Осборн, сегодня рано утром вы спустились на первый этаж и нашли отца Лоулесса в библиотеке. Так? И он был мёртв. Вы это помните? Помните, как нашли его? Вы включили свет? Видели, как он умер? Видели кровь?

Она сидела неподвижно, молча, всё ещё в недоумении озираясь по сторонам.

– Наверно, так и было, – проговорила она неуверенно, слабым, словно откуда-то издали доносящимся голосом. – В смысле, если там была кровь, я, наверное, её видела, – внезапно она повернулась и уставилась прямо на него, – так ведь?

– Я вас как раз об этом и спрашиваю, – сказал инспектор. Ему казалось, что он пытается слой за слоем развернуть какую-то хрупкую вещь, обёрнутую неожиданно прочной папиросной бумагой. – Можете вспомнить?

Она покачала головой из стороны в сторону, как ничего не понимающий ребёнок, и при этом по-прежнему глядела на него. Затем встряхнулась и села очень прямо, откинув плечи назад и моргнув, как будто только что вышла из транса.

– Хотите пирожное? – спросила она, снова натянув на лицо прежнюю сияющую улыбку, словно карнавальную маску. – Это миссис Даффи испекла – я её специально попросила. – Её взгляд потемнел, и она внезапно надулась. – Уверена, они вышли очень вкусными, – раздраженно сказала она. – Пирожные у миссис Даффи всегда очень вкусные. Она, миссис Даффи, славится своими пирожными – о них говорят все, всё графство только и говорит, что о пирожных миссис Даффи!

Жирные переливающиеся слёзы навернулись у неё на глазах и, дрожа, зависли на нижних веках, но не упали. Страффорд, поддерживая чашку и блюдце одной рукой, протянул другую через стол, и женщина, сидящая перед ним, с по-детски торжественной нерешительностью подняла свою руку и вложила в его. Он почувствовал холод её ладони, ощутил под кожей тонкие косточки. Костяшки её пальцев были синими от стужи. Никто из них не говорил ни слова, оба лишь сидели и смотрели друг на друга, охваченные общей растерянной беспомощностью.

Дверь открылась со звуком, показавшимся Страффорду выстрелом, и вошёл полковник Осборн.

– Ах вот ты где! – сказал он, широко улыбаясь жене. – Я искал тебя повсюду, – он прервался, глядя на то, как они двое молча глядят на него, не разрывая рук. – Всё… всё в порядке? – спросил он, уже и сам сбитый с толку.

Страффорд отпустил руку миссис Осборн и поднялся со стула. Он собирался что-то сказать, не зная сам, что именно, но его прервала миссис Осборн.

– О, ради Христа, – резко выпалила она каким-то новым, жёстким голосом, – почему вы все никак не оставите меня в покое!

Потом она вскочила с дивана, смахнув непролитые слёзы основаниями ладони, прошла мимо мужа и исчезла.

– Простите… – начал Страффорд в тот самый момент, когда полковник Осборн простонал:

– О Боже!