![](/books_files/covers/thumbs_240/sobranie-sochineniy-poslednee-leto-forsayta-interlyudiya-v-petle-153323.jpg)
Автор книги: Джон Голсуорси
Жанр: Классическая проза, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)
Но он все же мучился, идя по направлению к Пэл-Мэл. Англичанин, чужой для нее религии, человек в летах, в прошлом семейная трагедия – что он может дать ей? Только богатство, положение в обществе, обеспеченную жизнь, успех! Это много, но достаточно ли это для красивой двадцатилетней девушки? Он так мало знает Аннет. Кроме того, у него был какой-то необъяснимый страх перед этим французским характером ее матери, да и ее самой. Они так хорошо знают, чего хотят. Это почти Форсайты! Они никогда не погонятся за тенью, не упустят реальной возможности!
Невероятное усилие, которое ему пришлось сделать над собой для того, чтобы, придя в клуб, написать коротенькую записку мадам Ламот, лишний раз показало ему, что он окончательно выдохся.
«Сударыня (писал он).
Из прилагаемой газетной вырезки Вы увидите, что я сегодня получил развод. Но по английским законам я не имею права вторично вступить в брак, пока, по истечении шести месяцев, развод не будет утвержден. В настоящее время я прошу Вас считать меня официальным претендентом на руку Вашей дочери. Я напишу Вам снова через несколько дней и попрошу Вас обеих приехать погостить в мой загородный дом.
Преданный Вам Сомс Форсайт».
Запечатав и отослав письмо, он прошел в столовую. Двух-трех ложек супа было достаточно для того, чтобы убедиться, что он не может есть; он послал за кэбом, отправился на Пэддингтонский вокзал и там сел на первый отходящий в Рэдинг поезд. Он приехал к себе, когда солнце только что зашло, и вышел на лужайку. Воздух был насыщен ароматом махровой гвоздики, росшей на грядках. Мягкой прохладой тянуло с реки.
Отдыха, покоя! Дайте отдохнуть бедняге! Пусть перестанут тревога, стыд и злоба метаться, подобно зловещим ночным птицам, в его сознании. Как голуби, прикорнувшие в полусне в своей голубятне, как пушистые звери в лесах на том берегу, и бедный люд в мирных хижинах, и деревья, и эта белеющая в сумерках река, и темное васильково-синее небо, на котором уже загораются звезды, – пусть он отрешится от себя и отдохнет!
ХВек уходит
Свадьба Сомса с Аннет состоялась в Париже в последний день января 1901 года, и так конфиденциально, что даже Эмили сообщили только после того, как это уже произошло. На следующий день после свадьбы он привез ее в Лондон, в один из тех скромных отелей, где за большие деньги получаешь меньше, чем где бы то ни было в другом месте. Ее красота, оправленная в лучшие парижские туалеты, доставляла ему больше удовлетворения, чем если бы он приобрел какой-нибудь редкий фарфор или драгоценную картину. Он предвкушал момент, когда покажет ее на Парк-Лейн, на Грин-стрит и у Тимоти.
Если бы кто-нибудь в то время опросил его: «Скажите откровенно, вы действительно влюблены в эту девушку?» – он ответил бы: «Влюблен? Что такое любовь? Если вы хотите сказать, чувствую ли я к ней то, что я когда-то чувствовал к Ирэн, когда я впервые встретил ее и она отвергла меня, и я вздыхал, и изнывал, и не знал ни минуты покоя, пока она не согласилась, – нет! Если вы хотите сказать, любуюсь ли я ее молодостью и красотой и испытываю ли некоторое волнение чувств, когда я смотрю на нее, – да! Думаю ли я, что она оправдает мои надежды, будет мне достойной женой и хорошей матерью моим детям, – я опять скажу „да“! А что же мне еще нужно? И что другое получают от мужчин три четверти женщин, выходя замуж?» И если бы собеседник продолжал допытываться: «А как вы думаете, честно ли было соблазнить эту девушку отдаться вам на всю жизнь, если вы на самом деле не затронули ее сердца?» – он ответил бы: «Француженки иначе смотрят на эти вещи. Для них брак – это возможность устроиться, завести детей, и я по собственному опыту скажу: я совсем не уверен, что эта точка зрения не есть самая разумная. На этот раз я не жду больше того, что я могу получить, ни того, что она может дать. Я не удивлюсь, если через несколько лет у меня будут какие-нибудь неприятности с ней; но я к тому времени буду уже стар, у меня будут дети. Я просто закрою глаза на это. Я уже испытал большое чувство, ей, может быть, еще предстоит испытать его, и вряд ли это чувство будет ко мне. Я даю ей многое, а взамен жду совсем немного – только детей или хотя бы одного сына. Но в одном я совершенно уверен – это в том, что она обладает большим здравым смыслом».
И если бы неотвязчивый собеседник, все еще не удовлетворившись, спросил: «Значит, вы не ищете в этом браке духовного общения?» – Сомс усмехнулся бы своей кривой усмешкой и ответил: «Это уж как придется. Если чувства будут удовлетворены и мое „я“ будет увековечено в потомстве, если дома у меня будет хороший тон и хорошее настроение – это все, чего я могу желать в моем возрасте. Я вовсе не склонен мечтать о каких-то преувеличенных чувствах». После этого собеседник, если он обладает достаточным тактом, должен прекратить свой допрос…
Королева умерла, и в воздухе величайшей столицы мира стояла серая мгла непролитых слез. В меховом пальто, в цилиндре, Сомс с Аннет, укутанной в темные меха, пробравшись сквозь толпу на Парк-Лейн в это утро похоронного шествия, остановился у ограды Хайд-парка. Хотя обычно всякие происшествия общественного характера мало волновали Сомса, это глубоко символическое событие, это завершение длительной блестящей эпохи произвело на него впечатление. В 37-м году, когда королева взошла на престол, Гордый Доссет еще строил дома, уродовавшие Лондон, а Джемс, двадцатишестилетний юноша, только закладывал фундамент своей юридической карьеры. Еще ходили почтовые кареты, мужчины носили пышные галстуки, брили верхнюю губу, ели устрицы прямо из бочонков, на запятках карет красовались грумы, женщины на все говорили: «Скажите!» – и не имели прав на собственное имущество. В стране царила учтивость, для нищих строили закуты, бедняков вешали за ничтожные преступления, и Диккенс только что начинал писать. Без малого два поколения сменилось с тех пор, а за это время – пароходы, железные дороги, телеграф, велосипеды, электричество, телефоны и вот теперь эти автомобили – такое накопление богатств, что восемь процентов превратились в три, а Форсайты насчитываются тысячами. Изменились нравы, изменились манеры, люди еще на одну ступень отошли от обезьян, богом стал Маммона[80]80
Маммона – сирийское божество, олицетворявшее богатство, земные блага.
[Закрыть] – Маммона такой респектабельный, что сам себя не узнавал. Шестьдесят четыре года покровительства собственности создали крупную буржуазию, приглаживали, шлифовали, поддерживали ее до тех пор, пока она манерами, нравами, языком, внешностью, привычками и душой почти не перестала отличаться от аристократии. Эпоха, так позолотившая свободу личности, что, если у человека были деньги, он был свободен по закону и в действительности, а если у него не было денег, он был свободен только по закону, но отнюдь не в действительности; эпоха, так канонизировавшая фарисейство, что для того, чтобы быть респектабельным, достаточно было казаться им. Великий век, всеизменяющему воздействию которого подверглось все, кроме природы человека и природы вселенной.
И для того чтобы посмотреть, как уходит этот век, Лондон, его любимец и баловень, вливал потоки своих граждан сквозь все ворота в Хайд-парк, этот оплот викторианства, заповедный остров Форсайтов. Под серым небом, которое вот-вот, казалось, брызнет мелким дождем, темная толпа собралась посмотреть на пышное шествие. Добрая старая королева, богатая добродетелью и летами, в последний раз вышла из своего уединения, чтобы устроить Лондону праздник. Из Хаундсдитча, Эктона, Илинга, Хэмстеда, Излингтона и Бетнел-Грина, из Хэкни, Хорнси, Лейтонстона, Бэттерси и Фулхема и с тех зеленых пастбищ, где расцветают Форсайты, – Мейфера и Кенсингтона, Сент-Джемса и Белгрэвии, Бэйсуотера и Челси и Риджент-парка, стекался народ на улицы, по которым сейчас с мрачной помпой и в пышном параде пройдет смерть. Никогда больше не будет ни одна королева царствовать так долго, и народу не придется больше поглядеть, как хоронят такую долгую эпоху. Какая жалость, что война все еще тянется и нельзя возложить на гроб венок победы! Но кроме этого, в проводах будет все: солдаты, матросы, иностранные принцы, приспущенные знамена и похоронный звон, а главное – огромная, волнующаяся, одетая в траур толпа, в которой, может быть, не одно сердце под черной одеждой, надетой ради этикета, сжимается легкой грустью. В конце концов, это не только королева уходит на покой, это уходит женщина, которая мужественно терпела горе, жила как умела, честно и мудро.
В толпе перед оградой парка Сомс, стоя под руку с Аннет, ждал. Да! Век уходит! Со всем этим тред-юнионизмом и с этими лейбористами в парламенте, с этими французскими романами и ощущением чего-то такого в воздухе, чего не выразишь словами, все пошло совсем по-другому; он вспомнил толпу в ночь взятия Мейфкинга и слова Джорджа Форсайта: «Они все социалисты, они зарятся на наше добро». Сомс, подобно Джемсу, ничего не знал, ничего не мог сказать, что будет, когда на престол сядет этот Эдуард. Никогда уж больше не будет так спокойно, как при доброй старой Викки! Он, вздрогнув, прижал руку своей молодой жены. Это по крайней мере было что-то его собственное, что-то наконец снова его неотъемлемо-домашнее, то, ради чего стоит иметь собственность, что-то действительно реальное. Крепко прижимая ее к себе и стараясь отгородить от других, Сомс чувствовал себя довольным. Толпа шумела вокруг них, ела бутерброды, стряхивала крошки; мальчишки, взобравшись на платаны, болтали как мартышки, бросались сучьями и апельсинными корками. Время уже прошло, процессия должна вот-вот показаться! И вдруг чуть-чуть левее позади он увидел высокого мужчину в мягкой шляпе, с короткой седеющей бородкой, и высокую женщину в маленькой круглой меховой шапочке под вуалью. Джолион и Ирэн, болтая, улыбаясь, стояли, тесно прижавшись друг к другу, как он и Аннет! Они не видели его; и украдкой, с каким-то очень странным чувством, Сомс наблюдал за ними. Они кажутся счастливыми! Зачем они пришли сюда, эти двое, – отвернувшиеся от всех законов, восставшие против идеалов викторианства? Что нужно им в этой толпе? Каждый из них дважды изгнан приговором морали – и вот они здесь, точно хвастаются своей любовью и беспутством. Он как зачарованный следил за ними, признавая с завистью даже и теперь, когда рука Аннет покоилась в его руке, что она, Ирэн… Нет! Он этого не признает; и он отвел глаза. Он не хочет видеть их, не хочет, чтобы прежняя горечь, прежнее желание снова вспыхнули в нем! Но тут Аннет повернулась к нему и сказала:
– Вот эти двое, Сомс, они знают вас, я уверена. Кто они такие?
Сомс покосился.
– Где? Кто?
– Да вот, видите; они как раз уходят. Они вас знают.
– Нет, – ответил Сомс, – вы ошибаетесь, дорогая.
– Очаровательное лицо! И какая походка! Еllе est trés distinguéе[81]81
У нее очень благородная внешность (фр.).
[Закрыть].
Тогда Сомс посмотрел им вслед. Вот так, этой спокойной походкой, она вошла в его жизнь и ушла из нее – прямая, недоступная, далекая, всегда уклонявшаяся от духовного общения с ним! Он резко отвернулся от этого удаляющегося видения прошлого.
– Смотрите-ка лучше сюда, – сказал он, – идут!
Но, стоя рядом с ней, крепко прижимая к себе ее руку и как будто с интересом следя за приближающейся процессией, он содрогался от чувства невозвратимой утраты, от острого сожаления, что они не принадлежат ему обе.
Медленно приближалась музыка и погребальное шествие, и наконец среди всеобщей тишины длинная процессия влилась в ворота парка. Он услышал, как Аннет прошептала: «Как печально и как прекрасно!» – почувствовал, как она крепко сжала его руку, приподнимаясь на цыпочки, и волнение толпы захватило его. Вот он, катафалк королевы, – медленно плывущий мимо гроб Века! И по мере того, как он медленно двигался, из сомкнутых рядов толпы, следившей за ним, подымался глухой стон – никогда в жизни Сомс не слышал такого звука – это было что-то такое бессознательное, первобытное, глубокое, безудержное, что ни он, ни кто другой не отдавали себе отчета, не исходит ли он от каждого из них. Непостижимый звук! Дань Века собственной своей смерти!.. А-а-а!.. А-а-а!.. Исчезает опора жизни! То, что казалось вечным, уходит! Королева – упокой ее, Господи!
Он плыл вместе с катафалком, этот неудержимый стон, как огонь плывет по траве узенькой полоской. Не отставая, шаг за шагом он следовал за ним по сомкнутым рядам толпы, из ряда в ряд. Это был человеческий и в то же время нечеловеческий стон, исторгаемый животным подсознанием, сокровеннейшим прозрением того, что все умирает, все изменяется. Никто из нас, никто из нас не вечен!
Когда он смолк, наступила тишина, ненадолго, очень ненадолго, пока тут же не развязались языки, спеша обсудить интересное зрелище. Сомс постоял еще немножко, чтобы доставить удовольствие Аннет, потом вывел ее из парка и отправился с нею на Парк-Лейн завтракать к отцу…
Джемс провел утро не отходя от окна своей спальни. Последнее пышное зрелище, которое ему суждено увидеть, – последнее из всех! Итак, она умерла! Конечно, она уже была старая женщина. Суизин и он присутствовали при ее коронации: тоненькая, стройная девочка, моложе Имоджин! Она потом очень располнела. Они с Джолионом видели, как ее венчали с этим немцем[82]82
…как ее венчали с этим немцем… – Королева Виктория была замужем за принцем Альбертом Саксен-Кобургским (1819–1861).
[Закрыть], ее супругом; он оказался вполне порядочным, а потом умер, оставив ее с сыном[83]83
…оставив ее с сыном. – Речь идет об Эдуарде VII (1844–1910), короле Великобритании с 1901 г.
[Закрыть]. И Джемс вспоминал, как, бывало, вечерами собирались братья и друзья и как, сидя после обеда за бутылкой вина, они, покачивая головами, беседовали меж собой об этом юнце. И вот теперь он вступил на престол. Говорят, он остепенился – вот этого уж он не знает, не может сказать! Наверно, будет сорить деньгами. Какая масса народу! Кажется, совсем не так давно они с Суизином стояли в толпе перед Вестминстерским аббатством, когда ее короновали, а потом Суизин повез его в Креморн[84]84
Креморн – лондонский сад с увеселительными заведениями; закрыт в 1877 г.
[Закрыть] – веселый был этот Суизин; кажется, будто это было почти так же недавно, как юбилейный год, когда они с Роджером сняли сообща балкон на Пикадилли. Джолион, Суизин, Роджер – все умерли, а ему в августе будет девяносто! И вот теперь Сомс женился на этой француженке. Французы странный народ, но он слышал, что француженки – хорошие матери. Времена меняются! Говорят, германский император приехал на похороны; а ведь его телеграмма тогда старику Крюгеру была прямо-таки неприличного тона[85]85
…телеграмма тогда старику Крюгеру была прямо-таки неприличного тона. – В 1896 г., когда буры отразили грабительское нападение Джемсона на Трансвааль, Вильгельм II послал Крюгеру телеграмму, в которой поздравлял его с победой.
[Закрыть]. И он не удивится, если когда-нибудь этот молодчик наделает хлопот. Все меняется! Гм! И придется им самим заботиться о себе, когда он умрет, – что еще с ним будет, он не знает! Вот сегодня Эмили пригласила Дарти к завтраку с Уинифрид и Имоджин, чтобы принять всей семьей жену Сомса. Вечно она что-нибудь придумает! А Ирэн, говорят, живет с этим Джолионом. Верно, он теперь на ней женится.
«Брат Джолион, – подумал Джемс, – что бы он сказал на все это?» И полная невозможность представить себе, что сказал бы его старший брат, к мнению которого он всегда прислушивался, так расстроила Джемса, что он поднялся со своего кресла и медленно, с усилием начал ходить взад и вперед по комнате.
«А какая была красотка! – думал он. – И я так к ней привязался. Может быть, Сомс не подходил ей, не знаю, не могу сказать. У нас никогда не было никаких неприятностей с нашими женами». Женщины изменились, все изменилось! И вот теперь королева умерла – что ты скажешь! Он заметил какое-то движение в толпе и остановился у окна, прижавшись к холодному стеклу, так что кончик носа у него сразу побелел. Они уже выходят с ней из-за угла Хайд-парка, сейчас они пройдут мимо! Почему Эмили не идет сюда наверх посмотреть, вместо того чтобы суетиться с этим завтраком? Ему недоставало ее в эту минуту, недоставало! Сквозь голые сучья платанов ему видно было, как двигалась процессия, как толпа обнажила головы, – наверно, масса народу простудится! Голос позади него сказал:
– Оказывается, тебе здесь отлично все видно, Джемс!
– Наконец-то! – пробормотал Джемс. – Почему ты раньше не пришла? Ты ведь могла все пропустить!
И он замолчал, глядя напряженно и пристально.
– Что это за шум? – вдруг спросил он.
– Никакого нет шума, – сказала Эмили, – ты что думаешь, ведь не может быть никаких приветствий!
– Но я слышу.
– Глупости, Джемс!
Ни малейшего звука не доносилось сквозь двойные рамы. То, что Джемс слышал, это был стон его собственного сердца, в то время как он взирал на то, как уходит его Век.
– Пожалуйста, никогда не говори мне, где меня похоронят, – неожиданно сказал он. – Я не хочу этого знать.
И он отошел от окна. Вот она и ушла, старая королева; у нее было много неприятностей, – наверно, она рада, что избавилась от них!
Эмили взяла с туалета головные щетки.
– Тебе нужно причесаться, – сказала она, – пока они не пришли. Ты должен сегодня быть как можно красивее, Джемс!
– Ах! – вздохнул Джемс. – Говорят, она хороша собой!
Встреча Джемса с его новой невесткой состоялась в столовой. Джемс сидел у камина, когда они вошли. Он оперся обеими руками на ручки кресла и медленно поднялся ей навстречу. Слегка согнувшийся, безукоризненный в своем сюртуке, тонкий, как линия у Евклида[86]86
Евклид (ок. 365–300 до н. э.) – греческий математик, работавший в Александрии. Его основной труд «Элементы» содержит систематическое изложение теоретических основ математики и является итогом ее развития на тот период.
[Закрыть], он взял руку Аннет в свою руку. Изрезанное морщинами лицо, с которого уже сошел румянец, склонилось над нею, и озабоченные глаза пытливо устремились на нее. Словно блеском ее цветущей молодости вспыхнули и его глаза и щеки.
– Как поживаете? – сказал он. – Вы, наверно, ходили смотреть на королеву? Хорошо ли вы перенесли переезд морем?
Так приветствовал он ту, от которой ждал внука. Аннет, глядя на него, такого старого, худого, белого как лунь, безукоризненно одетого, пролепетала что-то по-французски, чего Джемс не понял.
– Да, да, – сказал он. – Я думаю, вы проголодались. Сомс, позвони, пожалуйста. Мы не будем дожидаться этого Дарти.
Но как раз в эту минуту они пожаловали. Дарти не пожелал изменять своим привычкам ради того, чтобы посмотреть на «старушку». Заказав себе с утра коктейль, он любовался этим зрелищем из окна курительной «Айсиум-клуба», так что Уинифрид с Имоджин пришлось зайти за ним в клуб из парка. Его карие глаза остановились на Аннет почти с изумленным восхищением. Вторую красавицу подцепил этот Сомс! И что только женщины находят в нем! Конечно, она сыграет с ним такую же штуку, как та; но пока что ему повезло! И Дарти подкрутил усы: за девять месяцев семейного благоденствия на Грин-стрит он почти в полной мере обрел и свою былую полноту и свою самоуверенность. Несмотря на ласковые хлопоты Эмили, спокойную выдержку Уинифрид, дружелюбную приветливость Имоджин, самодовольную развязность Дарти и заботы Джемса о том, чтобы Аннет ела, Сомс чувствовал, что этот завтрак не очень удачный дебют для его жены. Он скоро увез ее.
– Этот месье Дарти, – сказала Аннет, когда они сели в кэб, – jе n’аimе раs lе tуре-lá![87]87
Мне не нравятся такие люди! (фр.).
[Закрыть]
– Упаси боже, нет! – сказал Сомс.
– У вас очень милая сестра, и дочка у нее очень хорошенькая. А ваш отец очень старый. Мне кажется, вашей матери должно быть с ним много хлопот, я бы не хотела быть на ее месте.
Сомс кивнул, одобряя проницательность и ясное, твердое суждение своей молодой жены; но оно как-то немножко смущало его. Может быть, у него мелькала мысль: «Когда мне будет восемьдесят, ей будет только пятьдесят пять, и ей тоже будет со мной много хлопот».
– Мы теперь должны побывать еще в одном доме у моих родственников, они вам покажутся чудаками, но с этим уж нужно примириться; а потом мы пообедаем и поедем в театр.
Так он подготовлял ее к знакомству с обитателями дома Тимоти. Но у Тимоти все было совсем по-другому. Они были так рады увидеть дорогого Сомса после такого долгого перерыва; ах вот она какая, Аннет!
– Вы такая красавица, моя милочка; пожалуй, даже чересчур молоды и хороши для дорогого Сомса, не правда ли! Но он такой внимательный и заботливый, такой хороший…
Тетя Джули чуть было не сказала «муж», но удержалась и приложилась губами к щечкам Аннет, чуть пониже глаз, которые она потом расписывала Фрэнси, когда та заехала к ней: синие, как васильки, такие красивые, мне так и хотелось расцеловать их. Я должна сказать, что милый Сомс действительно знаток. В таком французском стиле, впрочем, не совсем французском, и такая же красавица – правда, не такая интересная, не такая обаятельная, как Ирэн. Потому что ведь, правда же, Ирэн была обаятельна – эта ее молочная кожа, темные глаза и эти волосы соulеur dе… как это, я всегда забываю?
– Fеuillе mоrtе, – подсказала Фрэнси.
– Да, да, опавших листьев – как странно! Я помню, когда я была девушкой, перед тем как мы приехали в Лондон, у нас был маленький щенок, гончая, не для охоты, а просто мы с ним ходили гулять, у него было рыжеватое пятно на голове, и белая грудь, и замечательные карие глаза, и это была особа женского пола.
– Да, тетечка, – сказала Фрэнси, – но я не понимаю, при чем это тут.
– Ах! – воскликнула тетя Джули в каком-то экстазе. – Она была очаровательная, эти глаза и это пятно, ну, знаешь… – Она замолчала, словно боясь о чем-то проговориться. – Fеuillе mоrtе, – прибавила она неожиданно. – Эстер, запомни, пожалуйста!..
Сестры долго и оживленно обсуждали вопрос, позвать или не позвать Тимоти, чтобы он пришел посмотреть на Аннет.
– Пожалуйста, не беспокойтесь, – сказал Сомс.
– Но здесь нет никакого беспокойства, только разве то, что Аннет француженка и это, может быть, расстроит его. Он так напуган этой историей с Фашодой. Я думаю, нам лучше не рисковать, Эстер. Так приятно, что она побудет здесь запросто с нами. А как ты поживаешь, Сомс? Ты теперь совсем покончил с твоим…
Эстер живо вмешалась:
– Как вам понравился Лондон, Аннет?
Сомс с некоторой тревогой ждал, что она ответит. Разумно, сдержанно она сказала:
– О! Я знаю Лондон. Я бывала здесь раньше.
Он до сих пор не решился поговорить с ней насчет ресторана. У французов несколько другое представление о хорошем тоне, и, может быть, ей покажется странным, что можно стесняться таких вещей; он хотел поговорить с ней об этом после того, как они поженятся, и теперь жалел, что забыл это сделать.
– А какую часть Лондона вы лучше всего знаете? – спросила тетя Джули.
– Сохо, – просто сказала Аннет.
Сомс стиснул зубы.
– Сохо? – повторила тетя Джули. – Сохо?
«Теперь это обойдет всех», – подумал Сомс.
– Это действительно квартал в французском духе и очень любопытный, – сказал он.
– Да-а, – протянула тетя Джули. – У твоего дяди Роджера когда-то были там дома, я помню, ему всегда приходилось выселять оттуда жильцов.
Сомс перевел разговор на Мейплдерхем.
– Ну конечно, – сказала тетя Джули. – Вы теперь, наверно, отправитесь туда и будете там жить. Мы все ждем не дождемся, когда у Аннет будет милый маленький…
– Джули! – вскричала тетя Эстер с отчаянием в голосе. – Позвони, чтобы дали чаю.
Сомс не решился ждать чаю и увез Аннет.
– Я бы на вашем месте не стал упоминать о Сохо, – сказал он, когда они сели в кэб. – Этот квартал пользуется довольно сомнительной репутацией; а вы теперь выше того круга, в котором вращались, будучи в этом ресторане. Понимаете, – прибавил он, – я хочу ввести вас в хорошее общество, а англичане ужасные снобы.
Ясные глаза Аннет широко раскрылись; на губах мелькнула улыбка.
– Да? – сказала она.
«Гм! – подумал Сомс. – Это на мой счет». И он строго посмотрел на нее. «У нее очень трезвый взгляд на вещи. Я должен раз навсегда заставить ее понять».
– Послушайте, Аннет, это очень просто, нужно только вникнуть. У нас люди, занимающиеся свободной профессией, и богатые люди, живущие на свой капитал, считают себя выше людей, занимающихся какой-нибудь коммерческой деятельностью; исключение, конечно, для очень богатых. Может быть, это и глупо, но это так. В Англии не рекомендуется сообщать людям, что вы держали ресторан или лавку или вообще занимались какой-нибудь торговлей. Может быть, это и очень достойное занятие, но это кладет известное клеймо; вы уже не сможете бывать в таком хорошем обществе и вести такую светскую жизнь – вот и все.
– Я понимаю, – сказала Аннет, – это так же, как и во Франции.
– О да! – пробормотал Сомс, несколько озадаченный, но в то же время с облегчением. – Разумеется, класс – это все.
– Да, – сказала Аннет. – Commе vоus êtes sаgе![88]88
Какой вы умный! (фр.)
[Закрыть]
«Все это так, – подумал Сомс, глядя на ее губы, – только она все-таки очень цинична». Его знание языка было не настолько велико, чтобы он мог огорчиться тем, что она и по-французски не сказала ему «tu». Он обнял ее и, старательно выговаривая слова, прошептал:
– Еt vоus êtes mа bеllе fеmmе[89]89
А вы моя красавица жена (фр.).
[Закрыть].
Аннет расхохоталась.
– Оh, nоn! – сказала она. – Оh, nоn! nе parlеz раs françаis[90]90
Ах нет, не говорите по-французски (фр.).
[Закрыть], Сомс. А чего это ждет не дождется эта старая дама, ваша тетя?
Сомс закусил губу.
– Бог ее знает, – сказал он, – она вечно что-нибудь скажет.
Но он знал лучше Бога.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.