» » » онлайн чтение - страница 8

Текст книги "Свидание в Самарре"


  • Текст добавлен: 4 октября 2013, 00:41


Автор книги: Джон О`Хара


Жанр: Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Шрифт:
- 100% +

– Все это очень мило, – сказала она, – но нам, наверное, пора возвращаться в город. Далеко до него?

– Недалеко. Точно не знаю сколько. У нас еще есть время. Давай побудем здесь подольше. Ты ведь скоро уезжаешь и надолго.

– Но у меня еще масса дел, – сказала она. – Ты даже не представляешь сколько.

– Представляю. Полдюжины банных полотенец, шесть пар толстого шерстяного белья, дюжина носовых платков, два свитера. Школа обеспечивает постельным бельем, но мы рекомендуем – и так далее. И все это пометить несмываемым чернильным карандашом либо вышить метки.

– Но мне надо… Мне еще…

– Родителей настоятельно просят ограничивать детей в отношении карманных денег. Полтора доллара в неделю достаточно для удовлетворения основных нужд.

– Ах, Джо!

– Пользоваться мотоциклами категорически запрещается.

– Как насчет сигарет?

– Учащимся предпоследних и последних классов позволяется пользоваться табаком при наличии письменного разрешения от одного или обоих родителей.

– А я могла бы процитировать тебе правила, которые ты не знаешь, – сказала она.

– Какие, например?

– Женской школы.

– Ерунда. В случае если ученица в течение учебного года регулярно пропускает занятия или внеклассные мероприятия, следует представить справку от семейного врача на имя школьной сестры…

– Хватит, – сказала она. Она была смущена и рассердилась на себя. Сидит и болтает о самом сокровенном с мужчиной, которого она в действительности не знает. Второй раз за этот вечер он оказался для нее «первым»: он первым увидел ее раздетой (она имела серьезные и небезосновательные подозрения по поводу того, насколько непрозрачными были ее панталоны) и с ним первым она заговорила про «это». Она ненавидела все эвфемизмы, которые были в ходу, и вспоминала обычно принятый в терминологии Брин-Мора: «освобождена от занятий спортом».

Он вновь обнял ее и приблизил свое лицо к ее лицу. Он решил, что она сердится на него, и на мгновенье он действительно был ей безразличен. Но потом она прижалась к его плечу, протянула губы для поцелуя и откинулась на спинку сиденья. Он спустил с ее плеч бретельки платья и принялся целовать ее грудь, а она гладила его по голове. Она спокойно ждала, как он поступит дальше, догадываясь, что будет, и приготовилась не сопротивляться. Но она ошиблась. Внезапно он натянул бретельки обратно ей на плечи. Дыхание у него стало ровнее и глубже, как у бегуна, закончившего дистанцию несколько минут назад.

– У тебя еще не было мужчины? – спросил он.

– Нет, – ответила она.

– Правда? Прошу тебя, не лги.

– Правда.

– Ты любишь меня? – спросил он.

– Мне кажется, да.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Двадцать пять. Двадцать шестой. Нет, уже двадцать шесть.

– Значит, ты решила, пока не выйдешь замуж, ни с кем не спать? Поэтому у тебя никого и не было?

– Наверное, – ответила она. – Не знаю. – И, прикусив нижнюю губу, добавила: – У меня ничего подобного еще не было.

Она обвила его шею руками. Он целовал ее.

– Хочешь ли ты выйти за меня замуж? – спросил он. – Или у тебя есть кто-нибудь?

– Нет, по-настоящему нет.

– Так ты согласна?

– Да, – ответила она. – Но ведь ты не собираешься объявлять о нашей помолвке прямо сейчас?

– Нет. Нам, наверно, надо вести себя разумно. Отправляйся в это путешествие, а через два месяца посмотрим, не разлюбила ли ты меня.

– А ты любишь меня? – спросила она. – Ты ведь этого не сказал.

– Я люблю тебя, – ответил он. – И ты первая, кому я это говорю в течение последних – сейчас тысяча девятьсот двадцать пятый – восьми лет. Ты мне веришь?

– Пожалуй, – ответила она. – Восемь лет. Значит, с тысяча девятьсот семнадцатого года. С войны?

– Да.

– А что тогда произошло?

– Она была замужем, – ответил он.

– Вы все еще встречаетесь?

– Последние два года нет. Она сейчас на Филиппинах. Ее муж служит в армии, и у них трое детей. Все давно кончено.

– Ты женился бы на мне, если бы у меня уже был мужчина?

– Не знаю. Честно, не знаю. Я не поэтому спросил тебя. Я хотел знать, потому что… Хочешь знать правду?

– Конечно.

– Если бы у тебя уже кто-нибудь был, я предложил бы тебе провести со мною ночь.

– И тогда ты, вероятно, не предложил бы мне стать твоей женой?

– Возможно. Не знаю. Но сейчас я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Хорошо? Смотри не влюбись там в какого-нибудь француза.

– Не влюблюсь. Я даже жалею, что мне нужно ехать, но понимаю, что это необходимо. – Она говорила трагическим шепотом.

– Почему?

– По очень простой причине. У меня есть своя теория. Я всегда говорила себе, что, когда полюблю так, что мне захочется выйти за этого человека замуж, прежде чем объявлять о помолвке, я стану с ним близка, потом некоторое время мы будем помолвлены и сразу же поженимся.

– Это означает, что ты ни разу в жизни не была влюблена.

– Нет, вовсе это не так. Не совсем так. Просто я не была влюблена с тех пор, как приняла это решение. С тех пор, как узнала кое-что про любовь. Господи! Эти часы правильные?

– Спешат на несколько минут.

– На сколько?

– Не знаю.

– Господи, ты понимаешь, который сейчас час, даже если они спешат на полчаса? Нам пора возвращаться. Мне ужасно не хочется, но прошу тебя, милый.

– Хорошо, – согласился он.

На полдороге в город ей на память пришло нечто такое, что заставило ее ахнуть, съежиться, почувствовать себя глубоко несчастной. Самая беда была в том, что об атом предстояло сейчас же сказать ему.

– Джо, милый, – начала она.

– Да?

– Я только что вспомнила ужасную вещь. Черт бы все побрал. Ах, если бы люди…

– В чем дело?

– Мы не сможем встретиться завтра вечером.

– Почему? Что-нибудь уже нельзя отменить?

– Нельзя. Мне следовало предупредить тебя об этом, но я не знала, что мы… Я хотела… А мы… Из Гиббсвилла приезжают проводить меня.

– Кто? Как его зовут?

– Он не один. С ним…

– Кто? Я его знаю?

– Возможно. Джулиан Инглиш. И с ним Огдены. По-моему, ты их знаешь.

– Фрогги? Конечно. Мы и с Инглишем раза два встречались. Он учится в колледже, да?

– Нет. Уже кончил.

– А ты в него не влюблена? Нет? Он ведь малый так себе. Жульничает, когда играет в карты. Увлекается наркотиками.

– Неправда! – воскликнула она. – Ничего подобного. Вот пьет он, пожалуй, больше, чем следует.

– Неужели ты не понимаешь, что я шучу, дорогая? Я ничего про него не знаю. Встреть я его, я не уверен, узнал бы я его. Наверное, все же узнал… Надеюсь, ты не влюблена в него?

– Я влюблена в тебя. Я в самом деле люблю тебя. И поэтому-то мне так неприятно. Хорошо, если бы ты смог быть с нами завтра, в мой последний вечер перед отъездом. Но мне кажется, что этого делать не стоит.

– Конечно, не стоит. Мистеру Инглишу может не понравиться.

– Не в этом дело. Я думаю не только о нем. Джин и Фрогги едут из Гиббсвилла в Нью-Йорк, специально чтобы проводить меня, и мы собирались как следует кутнуть завтра вечером. Сейчас меня это ничуть не радует, но отменить их приезд уже поздно.

– Да, черт побери, ты права. Ты исчезаешь как призрак, которого, может, и вовсе не было.

– Будешь мне писать?

– Ежедневно. Вандомская площадь, четырнадцать.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Потому что из двух туристических фирм ты должна была выбрать «Морган-Харджес», а не «Америкэн экспресс». Я буду писать каждый день, а по субботам телеграфировать. А что я получу взамен? Почтовую открытку, которую мне было бы стыдно показать собственной матери, шарф от «Либерти» и, быть может, данхиловскую зажигалку.

Они остановились и купили в аптеке расческу, чтобы она могла войти в «Коммодор», где остановилась вместе с Либ Мак-Крири и Из Стэннард, ее соученицами по Брин-Мору, которые отправлялись в путешествие вместе с ней. Как только автомобиль подъехал к тротуару, ветерок исчез, появилась жара, все кругом опять стало раздражать, и ей хотелось вернуться к себе в номер и лечь в ванну. Прощание их было несколько поспешным, и она не испытала никакого удовольствия, ибо чувствовала, что выглядит как страх божий.

Именно об этом он и упомянул в одном из своих первых писем. Он вынужден был оставаться в Нью-Йорке, сидеть в жаре, в то время как она наслаждалась прохладой на борту парохода и чувствовала себя человеком. Ее письма были пылкими, радостными, ласковыми, полными новой и внезапной любви. Вместе с ней плыли Николае Мэррей Батлер, Энн Морган, Эдди Кантор, Дженевьев Тобин и Джозеф И.Уайденер. Слова «интересно, люблю ли я его» были как припев – так часто она их произносила, – и она то и дело напевала про себя: «Интересно – интересно».

– Кого? Джо Уайденера? – спрашивала Либ.

– Его тоже зовут Джо.

– Джо Инглиша, который тебя провожал?

– Его зовут Джу. Джу – сокращенно от Джулиан.

– Кого же тогда?

– Ты его не знаешь, – отвечала Кэролайн.

– Нет, знаю. Это тот молодой человек, что привез тебя в отель в жутком виде.

– Именно.

Его письма, однако, не соответствовали ее настроению. В них проглядывали недовольство и раздражение, и, хотя она с жадностью перечитывала строки со словами любви, тем не менее вынуждена была честно признаться самой себе, что они больше похожи на постскриптум. Она оправдывала это жарой, царившей в Нью-Йорке и Рединге, и жалела его, о чем и писала в своих ответах. Всю ее первую поездку в Европу он был единственным человеком, по ком она скучала, с кем ей хотелось делить радость открытия новых стран. Она очень скучала по нему. А потом пришло письмо, которое испортило ее путешествие или, по крайней мере, разделило его на две части. Он исписал много страниц, но все это сводилось к тому, что много времени спустя она признала справедливым: «По правде говоря, моя дорогая, судьба свела нас вместе, и та же судьба разлучила вечером накануне твоего отплытия. Этим людям предначертано было приехать и забрать тебя у меня в тот вечер. Мне кажется, что, не будь их, ты бы применила на практике ту теорию, о которой рассуждала во время нашего купания. Но они приехали, правда? А поскольку так случилось, ты уехала, не применив своей теории на практике, а я после этого осложнил возникшую между нами ситуацию связью с другой девушкой. Поэтому, мне кажется, мы должны расстаться. Я чувствую себя ужасно…»

Она не поверила ему, а потом решила протелеграфировать, что связь с другой ничего не меняет. Она любила его и не меньше его жалела о том, что не провела с ним своего последнего вечера в Нью-Йорке. Если бы она могла с ним поговорить! Но такой возможности не представлялось, а от писем и телеграмм толку было мало. К концу того дня, когда пришло письмо, она наконец уяснила себе, чем же оно так потрясло ее (что, однако, ничуть не сделало ее менее несчастной): первую свою отставку она получила, насколько понимала, из-за того, что мужчина пытался быть с нею честным. Она сообразила это и впервые в жизни решила напиться. И в тот же вечер напилась в компании красивого студента-еврея из Гарвардского университета, которому суждено было сыграть в ее сексуальной жизни несколько своеобразную роль. Он продемонстрировал ей все возможности парижских развлечений, начиная от самых безыскусных и кончая «цирком». Все это вспомнилось ей только на следующий день, когда к ней, мучающейся в похмелье, пришли на память сцены, которые, она знала, ей присниться не могли. Она тут же решила собраться и уехать домой, но Из Стэннард спасла ее от безумия. Когда Либ Мак-Крири ушла за покупками, Из явилась к Кэролайн и села на ее кровать.

– Куда Генри водил тебя вчера?

– О господи, если бы я только помнила!

– Ты была так пьяна?

– О господи! – повторила Кэролайн.

– И ничего не помнишь?

– Очень мало.

– Он… Вы были в таком месте, где мужчина и женщина… Ну, знаешь?

– По-моему, да. Боюсь, что да.

– Он и меня водил туда. Я думала, что умру, когда мы вошли. Я его не понимаю. Я не была так пьяна, как ты. Я все помню. Все подробности. Но Генри я не могу понять. Он ни разу до меня не дотронулся. Его интересовала только моя реакция. Он не смотрел на них, он смотрел на меня. По-видимому, получал удовольствие от того, какое впечатление производили на меня эти люди. Пожалуй, не стоит больше общаться с ним и с его компанией. Он-то хочет, чтобы мы снова пришли к ним.

– Господи, как все это ужасно. Как ты думаешь, он что-нибудь сделал со мной? – спросила Кэролайн.

– Нет. Уверена, что нет. Ему доставляет удовольствие следить за нашей реакцией. Есть такие люди. Ты никогда себе ничего не позволяла, Кэлли?

– Нет.

– Я тоже нет, и, по-моему, люди вроде Генри догадываются об этом, лишь взглянув на нас. Ей-богу.

– Тогда зачем он… Как хорошо бы очутиться дома.

– Не беспокойся. Ты заметила, что Либ он не приглашает? Я давно знаю, что у Либ был роман, может, и не один. Значит, это касается только нас. Не говори ничего Либ, а если Генри станет слишком настойчив, мы можем уехать из Парижа. Дать аспирин или еще что-нибудь?

Кэролайн так напугалась, что старалась больше не напиваться. Остальную часть путешествия самое большее, чем она одаривала интересующихся ею молодых людей, говорящих по-английски, это согласием потанцевать с ними, и еще целый год страшный случай с Генри-Как-Его-Там и унизительный, разочаровывающий опыт знакомства с Джо Монтгомери влияли на ее выбор кавалеров: они должны быть людьми нравственными, лучше светловолосыми и ни в коем случае не обладать эффектной или чрезмерно привлекательной внешностью.

Дома, в Гиббсвилле, ей решительно нечего было делать, кроме как днем играть в бридж в женском клубе, а вечером развлекаться в смешанных клубах, пройти курс стенографии и машинописи в гиббсвиллском Деловом колледже, смутно надеясь, что на зиму, быть может, удастся уехать в Нью-Йорк, по вторникам принимать участие в играх в гольф и обязательном после них ленче, собирать пожертвования во время благотворительных базаров, быть шофером у собственной матери, которая никак не могла научиться водить машину с двигателем внутреннего сгорания, и, когда наступала ее очередь, устраивать вечера. Она старалась держать свой вес в пределах 115 фунтов. Коротко стриглась. Пила чуть больше, чем полагалось в обществе, и научилась умеренно сквернословить. Она знала, что считается самой привлекательной девицей с Лантененго-стрит. На танцах она не «шла нарасхват», как это порой бывает со школьницами, но успехом она пользовалась большим. С ней жаждали танцевать и совсем еще юные студенты, и мужчины до сорока, а то и старше. Ей никогда не приходилось делать вид, что она предпочитает посидеть с бокалом в руке, нежели танцевать. Другие девицы относились к ней дружески, но «хорошим товарищем» не называли и не слишком доверяли ей своих мужей и женихов. Собственно, ей-то они доверяли, а вот на своих мужчин не очень полагались.

К началу лета 1926 года она подвела итог и пришла к выводу, что находится в несколько затруднительном положении. Чаще других она встречалась с Джулианом Инглишем, Гарри Райли, Картером Дейвисом и с молодым человеком из Скрантона по имени Росс Кэмпбелл. Джулиан Инглиш уже превратился в привычку, и она подозревала, что он продолжает встречаться с ней, потому что она никогда ничего не спрашивает про его полячку, которую никто не видел, но все считали красавицей. Гарри Райли был внимательным и не жалел денег. Он так сходил по ней с ума, что даже проявлял самоотверженность. Картер Дейвис был уж чересчур ясен. Она не сомневалась, что может сказать, через сколько лет он бросит пить и приставать к молоденьким ирландкам на выходе из церкви после вечерней мессы, остепенится и женится на девице с Лантененго-стрит. «Но не на мне, – решила она. – Что это за муж, самая сильная страсть которого – бридж! И спортивный клуб! И футбол! Боже!» Самым подходящим кандидатом в мужья был Росс Кэмпбелл. Старше других, за исключением Райли, он выгодно отличался от гиббсвиллских молодых людей: выпускник Гарвардского университета, высокий, стройный, он, казалось, надел свежую сорочку – мягкую белоснежную сорочку с пуговичками в уголках воротничка – лишь минуту назад, а костюм не менял, по меньшей мере, года два. Он не был богат, но у него «водились деньги». У него были крупные крепкие зубы, а обаяние его в значительной степени проистекало из свойственной высоким людям обманчивой неуклюжести, хорошо поставленного голоса и гарвардского акцента. Само собой разумеется, как только он принялся ухаживать за Кэролайн, он вступил в члены их загородного клуба, и именно в этот момент она впервые заметила, что он, помимо всего прочего, еще и сноб. Он сказал ей, что намерен вступить в клуб. «Я попрошу Уитни Хофмана выдвинуть мою кандидатуру. И думаю, будет лучше, если он сам найдет второго рекомендателя. Я ведь больше никого здесь не знаю». Он знал других не хуже Уита Хофмана, но Кэролайн понимала, что только к Уиту Хофману он может позволить себе обратиться за одолжением, ибо Уит был самым богатым из гиббсвиллских молодых людей да еще с безупречной репутацией. Итак, кандидатура Росса была выдвинута мистером Уитни Стоукс Хофманом и поддержана миссис Уитни Стоукс Хофман; вступительный взнос – пятьдесят долларов, ежегодный взнос – двадцать пять долларов. Затем она заметила, что он несколько скуповат. Перед тем как подписать чек, он проверял принесенный ему официантом счет. И сам крутил себе сигареты, что можно было объяснить как желанием курить определенный сорт табака, так и желанием экономить деньги. А один раз, выиграв в бридж несколько долларов, он положил их в карман, заметив: «Как раз покрывают мои расходы на бензин и масло в этой поездке. Неплохо». Все это как-то не вязалось с тем, что следовало ожидать от молодого человека, жизнь которого посвящена «наведению порядка в семейном состоянии. Это моя обязанность. Мама и таблицы умножения-то как следует не знает». Я была права, думала Кэролайн, когда сообразила, что он не принадлежит к богачам из угольных районов. Кое-что в нем ей импонировало: его манеры, стиль, умение войти в дом с приятной улыбкой, которая в то же время говорила: «А что вы можете мне предложить?» Ей нравилось, что он не лез к ней с поцелуями, и нравилось так сильно, что она и не спешила выяснить, почему он так себя ведет. А поскольку она не спешила удовлетворить свое любопытство, то произошло нечто другое: она утратила к нему интерес. Наступил день, когда ей уже не надо было больше откладывать выяснение причины его безразличия, оно ее вполне удовлетворяло. Не состоялось никаких объяснений, потому что она сразу дала ему понять, что произошло: ей все равно, приедет он или не приедет в Гиббсвилл. Она ни о чем не жалела, хотя и видела, что ее приятели – а не только приятельницы – стали присматриваться к ней с боязнью и удивлением – ведь Росс Кэмпбелл так явно ею интересовался. Ей было жаль своих приятельниц, которые уже мечтали познакомиться на ее свадьбе с молодыми людьми из Нью-Йорка и Бостона, и она делала вид, что жалеет и себя. Ведь порой он ей так нравился, что у нее появлялось желание обнять его и прижаться к нему. Но она этого не сделала, и вся их дружба разладилась. И довольно скоро ей стало очень, очень легко думать об этой потере как о потере чего-то неодушевленного.

В то же время она нервничала и злилась на себя. Что-то не получалось, не выходило в ее отношениях с мужчинами, которые ей нравились. И мужчины были не те, и вели они себя как-то не так. Джером Уокер был с ней чересчур сдержан, потому что она была еще совсем девочкой. Джо Монтгомери ей нравился больше всех, но из-за обещания, данного другим людям, она не смогла провести с ним вечер накануне отплытия. Росс Кэмпбелл, к которому она не питала большого чувства, но за которого следовало бы выйти замуж, превратился в пустое место прямо на ее глазах. А больше никого и не было. То есть было много мужчин во главе с Джулианом Инглишем, с которыми она целовалась и обнималась и о которых потом думала с активной неприязнью. В целом она презирала всех знакомых ей мужчин, несмотря на то что могла вспоминать минуты, проведенные с ними в автомобилях, моторных лодках, поездах, на пароходах, на диванах, на террасах загородных клубов, на чужих вечеринках или даже на кровати в собственном доме чуть ли не с нежностью. И досадовала, что нет в ней ничего такого, о чем мужчины не знали бы, – хотя ни один из них не знал ее до конца. До сих пор чувства, которое рождалось в ней, было достаточно, чтобы… Она не заканчивала этой мысли. Но одно она решила твердо: если к тому времени, когда, ей исполнится тридцать лет, она не выйдет замуж, она выберет какого-нибудь мужчину и скажет ему: «Послушай, я хочу ребенка», а потом поедет во Францию или еще куда-нибудь и там родит. Она знала, что никогда это не произойдет, но одна половина ее существа грозила другой, что она так сделает.

Затем весной 1926 года она влюбилась в Джулиана Инглиша и поняла, что никого никогда не любила. Вот смешно-то. Смешнее и не придумаешь. Он жил рядом, приглашал ее повсюду, целовал на прощанье, то не замечал ее, то искал с ней встречи, а потом переставал замечать, ходил вместе с нею в школу танцев, в детский сад, в частную школу – она знала его всю жизнь: пряча, вешала его велосипед на дерево, намочила однажды штанишки у него на дне рождения, их вместе купали в одной ванне две старшие по возрасту девочки, у которых теперь уже свои дети. Он сопровождал ее на ее первый бал, прикладывал ей к ноге глину, когда ее укусила оса, разбил ей до крови нос и так далее. Для нее, оказывается, никогда никого другого не было. Не существовало. Она немного боялась, что он по-прежнему любит свою полячку, но не сомневалась, что ее он любит больше.

Сначала они не хотели признаться даже себе в том, что влюбились, и не придавали значения участившимся встречам вплоть до того дня, когда он пригласил ее пойти с ним на бал в честь Дня независимости. На такое празднество полагается приглашать за месяц вперед, причем приглашать девушку, которая тебе нравится больше всех. На этот раз он пригласил ее по собственной инициативе. А на первый в их жизни бал его мать велела ему пригласить ее. Бал в честь Дня независимости был не простым танцевальным вечером, и все дни между днем, когда она приняла его приглашение, и днем бала они об этом помнили. Девушке полагалось чаще, чем с другими, встречаться с тем, кто будет сопровождать ее на этот бал. «Ты теперь моя девушка, – говорил он. – По крайней мере, до окончания бала». Или она звонила ему и говорила: «Не хочешь ли поехать в Филадельфию со мной и мамой? Ты теперь мой кавалер, поэтому я звоню тебе первому, но ты вовсе не обязан соглашаться, если тебе не хочется». И когда он целовал ее, она чувствовала, что он хочет понять, насколько она опытна. Сначала их долгие поцелуи были именно такими: бесстрастными, ленивыми и полными любопытства. Они замирали в поцелуе, потом она откидывала голову и улыбалась ему, а он ей, а затем, не говоря ни слова, снова прижимали губы к губам. Так они и продолжали целоваться, пока однажды вечером, когда он проводил ее домой после кино, она не поднялась на минуту наверх и не увидела, что ее мать крепко спит. Он был в уборной на первом этаже и услышал, что она спустилась по черной лестнице и проверила дверь на кухню. Они вошли в библиотеку.

– Хочешь стакан молока? – спросила она.

– Нет. Из-за этого ты и ходила на кухню?

– Я хотела посмотреть, дома ли служанки.

– Дома?

– Да. Черный ход заперт.

Она протянула руки, и он обнял ее. Сначала он лежал головой у нее на плече, а затем она, дернув шнур торшера, погасила свет и подвинулась на тахте так, чтобы он мог лечь рядом. Он поднял ее свитер, расстегнул лифчик, а она расстегнула его жилет, и он снял его и вместе с пиджаком бросил на пол.

– Только… Только не забывайся, милый, ладно? – сказала она.

– Ты не хочешь? – спросил он.

– Больше всего на свете, любимый. Но я не могу. Ни разу не делала. Для тебя я это сделаю, но не здесь. Не… ты понимаешь. Я хочу в постели в спокойной обстановке.

– Ты ни разу этого не делала?

– До конца никогда. Не будем говорить об этом. Я люблю тебя и хочу быть с тобой, но здесь я боюсь.

– Ладно.

– Ах, Джу, еще раз. Почему ты так ласков со мной? Никто не мог бы быть таким нежным. Почему?

– Потому что я тебя люблю. Я всегда любил тебя.

– О, любовь моя! Милый!

– Что, родная?

– Я больше так не могу. У тебя есть это? Ну, ты знаешь.

– Есть.

– Как ты думаешь, все будет в порядке? Я так боюсь, но остановиться сейчас – это просто глупо. Правда?

– Да, родная.

– Я просто с ума схожу…

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации