Читать книгу "Волк с Уолл-стрит 2. Охота на Волка"

– Что, правда? И что она сказала?

Со сдавленным смешком:

– Она сказать, что «любить тебя, и что ждать тебя, сколько нужно, даже если это занимать вечность».

Еще пара смешков по поводу грамматики Мисс КГБ.

– Мне кажется, она была искренней.

Мы тепло попрощались, а потом я повесил трубку и опять встал в конец очереди. Передо мной было четыре человека, так что у меня было несколько минут для того, чтобы подумать. Больше всего я был изумлен верностью Мисс КГБ. Я и ожидать такого не мог, особенно после моего опыта с Герцогиней. Я был совершенно уверен, что Мисс КГБ тут же смоется, только потому, что Герцогиня поступила именно так. Но теперь, когда я это заново обдумывал, ее верность уже не казалась мне такой удивительной новостью.

Не так уж много женщин бросают своих мужей, когда те попадают под суд. То, что сделала Герцогиня, было просто бессовестно. Я знал, что всегда буду это помнить. Меня это, однако, уже не волновало, потому что я любил другую. Если когда-то я чувствовал себя преданным и разбитым, то теперь только злым и бесчувственным. И, если уж по правде, я не так уж и злился. Я просто хотел, чтобы мои дети остались к востоку от Миссисипи.

Очередь двигалась быстро, а мой разговор с Герцогиней – еще быстрее. Магнум ей уже все в общих чертах объяснил, и я чувствовал, что дальнейшие подробности будут лишними. Любопытно, что Магнум замял эпизод с вертолетом, вместо этого сосредоточившись на истории с Дейвом Биллом и том, как это взбесило мстительного Ублюдка. Я сделал себе в уме зарубку: не забыть поблагодарить Магнума за это.

Как бы то ни было, я заверил Герцогиню, что скоро буду дома – через два месяца максимум. И хотя я прямо этого не говорил, весь тон моей речи как бы убеждал ее: «Не надо только ехать в Калифорнию, ладно?»

В свою очередь, слова Надин, как и ее голос, не выражали ничего. Она сказала, что «ей очень жаль», что я в тюрьме, хотя было понятно, что она ничуть не больше переживает из-за этого, чем если бы я сообщил ей, что потерял ключ от дома и пришлось вызывать слесаря.

Как бы то ни было, мы решили, что детям ничего сообщать не нужно. Чэндлер шесть лет, Картеру четыре, и в этом возрасте их запросто можно держать в неведении, что в данном случае и было синонимом слова «защитить». Кроме того, зачем было их пугать, если я все равно буду дома так скоро? Ну… то есть я молился, чтобы так и было.

Герцогиня пообещала отвечать на все мои звонки и не выдавать меня детям. Я поверил ей в обоих пунктах – не потому, что думал, что у нее есть хоть капля сочувствия ко мне, а потому что знал, что у нее есть сочувствие к детям. И это было прекрасно: когда вы находитесь в положении, в котором я находился сейчас, вы принимаете подобные обещания, не спрашивая о мотивах. Просто говорите «спасибо».

Разговаривая с детьми, я старался быть кратким и нежным. Я сказал им, что уехал по делу, и оба встретили это сообщение с энтузиазмом. Ни один не спросил, когда я собираюсь возвращаться домой, просто потому, что они были уверены, что скоро. В возрасте Картера понятия времени практически не существует. Он измерял время получасами – примерно столько длится средний мультик. Все, что длиннее, проходило по классу «долго».

А вот Чэндлер – другое дело. Она была уже в первом классе и умела читать (не особо хорошо, слава богу!), так что ее невозможно было бы долго водить за нос. Когда-нибудь – возможно, через месяц – она поймет, что дело нечисто. Не зря же мы иногда звали ее «девочка из ЦРУ»: она начнет копать – подслушивать, задавать наводящие вопросы, отмечать ложь, умолчания и противоречия. В конце концов, она обладала исключительной для шестилетней девочки интуицией, а дочь, скучающая по папе, не остановится, пока не докопается до правды.

Держа все это в уме, я, прежде чем повесить трубку, объяснил ей, что мне, может быть, нужно съездить по делам, в разные далекие места. «Потрясающие места, – сказал я, – такие же, в которые ездили Филеас Фогг и этот глупый Паспарту из фильма „Вокруг света за 80 дней“». Мы еще много раз побываем в этих местах с ней вместе, и ей очень понравится, особенно если мы будем путешествовать самыми разными способами.

– Это будет классно! – уверял я. – Ты можешь посмотреть фильм вместе с Гвинни, и сама увидишь все эти места, пока папа ездит там. На самом деле это уже почти как будто мы путешествуем вместе!

– Ты собираешься в те места, где был Паспарту? – спросила она зачарованно.

– Именно так, лапочка! Но я думаю, это может занять у меня примерно столько же времени, сколько и у него.

– Восемьдесят дней? – протянула она. – Почему ты должен тратить на это восемьдесят дней? Они-то ездили на слоне, пап! Ты что, не можешь полететь на самолете?

Вот ведь маленькая хитрюга! Слишком уж она умная. Надо закруглять беседу.

– Да нет, могу, конечно, но это будет гораздо менее интересно. В любом случае посмотри с Гвинни видео, и мы потом обсудим это, ладно?

– Ладно, – сказала она удовлетворенным голосом. – Я люблю тебя, папа! – и она послала мне в трубку воздушный поцелуй.

– Я тоже люблю тебя, – сказал я нежно и послал поцелуй ей.

Затем я повесил трубку, вытер слезы и опять отправился в конец очереди. Десять минут спустя я уже набирал Саутхэмптон.

Сначала я услышал в трубке голос Мисс КГБ: «Аллоу?», а затем сразу механический голос оператора: «Это звонок за счет вызываемого абонента из федеральной тюрьмы. Если вы хотите принять его, пожалуйста, нажмите „пять“; если вы не хотите принимать его, пожалуйста, нажмите „девять“ или повесьте трубку; если вы хотите заблокировать звонки с этого номера на будущее, пожалуйста, нажмите „семь-семь“».

И затем тишина.

О Господи! Я решил, что Мисс КГБ не поняла инструкций! Я заорал в телефон:

– Юлия! Не нажимай «семь-семь»! Я тебе никогда не смогу позвонить! Только не нажимай «семь-семь»!

Я обернулся в поисках хоть какого-нибудь сочувствующего лица. Черный мужик размером со шкаф заинтересованно уставился на меня. Я пожал плечами и сказал:

– Моя подружка иностранка. Она не понимает сообщения.

Он улыбнулся сердечно, являя миру полное отсутствие передних резцов.

– Да, так все время бывает, парень. Лучше повесь трубку, пока она не успела нажать «семь-семь». Если успеет, ты… попал!

И только тут я услышал громкий щелчок. С падающим сердцем я держал в руках трубку, глядя на нее в оцепенении. Потом повернулся к Шкафу и пролепетал:

– Думаю, она нажала «семь-семь».

– Тогда ты попал, – Шкаф пожал плечами.

Я уже собирался вешать трубку, когда он спросил:

– У тебя нет еще одного номера в доме?

– Есть, а что?

– Тогда звони. Блокируется только одна линия, а не весь коммутатор.

– А это ничего? – спросил я нервно. – Я думал, по одному звонку зараз.

Он пожал плечами.

– Давай, звони своей девчонке. У меня ни хрена нет, а вот времени до хрена.

– Спасибо! – ответил я.

До чего прекрасные люди! Сначала Безжалостный Минг, а теперь вот Черный Шкаф! Очень добрые люди, особенно вот этот парень! Он повел себя как настоящий джентльмен. Позже я узнал, что ему дали двадцать лет за рэкет.

Я повернулся и еще раз набрал номер. На этот раз все получилось. Ее первыми словами были:

– О госпóди! Moy lubimay! Ya lublu tibea!

– Я тоже тебя люблю, – сказал я нежно. – Ты там оттягиваешься, милая?

– Оттягиваюсь… куда?

«А, блин, – подумал я. – Несмотря ни на что, это бесило».

– Я имею в виду… у тебя все нормально?

– Da, – сказала она грустно. – Меня нормально.

И затем: «О… о госпóди, меня… о госпóди!» – и она принялась безудержно рыдать. Представьте себе, я ничего не мог с собой поделать – мне были по душе эти слезы. Как будто каждым всхлипом, каждой слезинкой, каждым трубным сморканием она подтверждала свою любовь ко мне. Я дал себе слово каждый день считать ее «я тебя люблю». Когда их количество станет уменьшаться, я буду знать, что конец близок.

Но на тот момент конца на горизонте не просматривалось. Когда она наконец перестала всхлипывать, сказала:

– Мне неважно, как долго это занять, я жду тебя всегда. Я не уйду из дома, пока ты не дома.

И она сдержала слово.

В конце моей первой недели за решеткой каждый раз, когда я звонил в Саутгемптон, она оказывалась на месте. Согласно правилам отсека, за один звонок можно было разговаривать сколько угодно, так что иногда мы болтали часами. В этом была какая-то скрытая ирония, думал я, мы ведь никогда столько не разговаривали, пока я был на свободе. Мы были больше по части секса, а когда у нас не было секса, мы ели, спали или спорили, чьи учебники истории точнее.

Но теперь мы об этом и не думали. Казалось, мы пришли к согласию по поводу всего – в основном потому, что избегали любых тем, хоть каким-нибудь боком связанных с историей, политикой, экономикой, религией, грамматикой и, естественно, с Луной. Вместо этого мы обсуждали простые вещи – например, все те ужины, которые мы съедим вместе… все будущие костры на берегу… и как мы будем заниматься любовью друг с другом весь день. Но более всего мы обсуждали будущее (я имею в виду наше будущее), как когда-нибудь, когда все это закончится, мы поженимся и будем жить долго и счастливо.

А когда я не разговаривал с Мисс КГБ, я читал книжку за книжкой, наверстывая все те годы, когда главными развлечениями для меня были секс, наркотики и рок-н-ролл. Сколько себя помню, я всегда презирал чтение, это занятие казалось мне скучным и нудным, а вовсе не занимательным и приятным. Я считал себя продуктом неправильной образовательной системы, которая заставляла читать «классику», каковая, на мой взгляд, была сплошным занудством. Возможно, если бы меня заставляли читать «Челюсти» и «Крестного отца» вместо «Моби Дика» и «Улисса», все бы изменилось (я всегда ищу кого-нибудь, на чьи плечи можно переложить ответственность).

Итак, теперь я, наверстывая упущенное время, глотал в среднем по книге в день, а также писал по три письма – одно Мисс КГБ и по одному каждому из детей. Естественно, я звонил детям каждый день и говорил им, как я их люблю и что я скоро буду дома. И хотя я терпеть не мог лгать им, я знал, что сейчас поступаю правильно.

Как и ожидалось, Картера было обмануть нетрудно. Мы болтали о диснеевских фильмах, которыми он был увлечен в то время, и обменивались заверениями в любви. Наши беседы длились не более минуты, так что он пребывал в благословенном неведении детства.

А вот с Чэндлер все было по-другому. В среднем каждая наша беседа занимала минут пятнадцать, а если она была особенно разговорчива, то и весь час. Я не помню точно, о чем мы так долго разговаривали, но с течением дней и недель я стал замечать, что она все больше и больше интересуется Паспарту. В принципе, она использовала фильм, чтобы отслеживать мои передвижения, и, как взрослая, отмечала дни в календаре.

Она постоянно говорила что-нибудь типа «Паспарту сделал это, Паспарту сделал то, папа», чтобы я, приняв во внимание ошибки Паспарту, мог ускорить мое путешествие по миру. С помощью Гвинни она отметила 10 января в качестве даты моего возвращения в Штаты из Иокогамы – точь-в-точь как у Паспарту. И тем не менее если бы она смогла помочь мне проделать этот путь быстрее или просто избежать всяких происшествий, то, возможно, я бы вернулся к Рождеству.

Так что когда я сообщил ей, что я в Париже, она ответила:

– Только будь осторожней, когда будешь взлетать на своем воздушном шаре, пап! Паспарту пришлось лезть на верхушку шара, и он чуть не упал!

Я обещал быть осторожным.

А когда я сказал ей, что направляюсь в Индию, она ответила:

– Аккуратнее со слонами, а то Паспарту ведь схватили охотники за головами! Пришлось его спасать.

И после этого беседа перешла во вполне безопасное русло – ее новые школьные подружки, что-то увиденное по телевизору, игрушки, которые она хотела на Рождество. Ни разу она не упомянула Джона Макалузо или, в связи с ним, свою мать. Было ли это случайным или намеренным умолчанием, я не знал, но мне казалось, что она щадит мои чувства.

К середине ноября Алонсо наконец согласился еще раз попытать счастья с Глисоном. Единственной проблемой было то, что он должен был получить разрешение нового шефа криминального отдела, человека по имени Кен Брин (Рон Уайт тоже к тому времени перешел на другую сторону фронта, став адвокатом). Брин в данный момент был на суде, и беспокоить его было нельзя.

Это меня не сильно тревожило. В конце концов, познакомиться с Кеном Брином – это у Магнума займет не более пятнадцати минут. Бо заверил все письменные показания, и теперь было абсолютно ясно, что сама мысль о моей виновности должна показаться абсурдной любому разумному человеку. Я сказал Магнуму:

– Мне все равно, кто там и насколько сильно занят. Найти пятнадцать минут для важного дела можно всегда.

На что Магнум ответил, что это вопрос протокола. Когда федеральный прокурор идет в суд – это как претендент на чемпионский титул выходит на ринг. Между раундами он не разговаривает даже со своими лучшими друзьями. Все, о чем он может думать – это как отправить в нокаут действующего чемпиона.

И вот надежда на то, чтобы оказаться дома уже ко Дню благодарения, растаяла, как дым на ветру. К счастью, я не особенно на это и рассчитывал, так что не был и сильно разочарован. Естественно, это было бы здорово, но это был такой маленький шанс, что глупо было бы на него полагаться.

Как я быстро понял, ожидания могут быть и вашим лучшим другом, и навязчивым кошмаром – особенно если вы за решеткой. Человек, приговоренный к двадцати годам, цепляется за надежду выиграть апелляцию. Когда он проигрывает апелляцию, он надеется на условно-досрочное освобождение. Когда он сдается и по этому пункту и его жизнь представляется ему бессмысленной и не стоящей того, чтобы жить, – он приходит к Богу.

Я входил в уникальную здесь группу «сверхкоротких сидельцев» – арестантов, чей срок заключения измерялся месяцами. Самое худшее, что может случиться, уверял меня Магнум, это то, что Глисон выпустит меня к весне, хотя бы из жалости. Но если мы успеем подать апелляцию прямо перед Рождеством, то он не может себе представить, чтобы Джон нам отказал. «Он же добрый человек, – говорил Магнум, – он наверняка захочет дать тебе второй шанс».

«Ну хоть так», – подумал я. Мне предстояло провести День благодарения в тюрьме. Утром в четверг перед Днем благодарения я позвонил в Олд-Бруквилл. Было 23 ноября. Как всегда, набирая номер, я улыбался, ожидая между словами услышать голоса моих детей. После второго гудка я услышал:

– Извините, номер, по которому вы позвонили, отключен. Если вы попали на этот номер по ошибке, пожалуйста, повесьте трубку и перезвоните. Это вся доступная информация.

Какое-то время я так и стоял с трубкой в руке. Я держал ее, прижатой к уху. Я был просто слишком раздавлен, чтобы двигаться. И пока мой мозг безнадежно искал ответы, где-то в глубине меня ответ уже был готов: «Моих детей увезли в Калифорнию».

И для меня уже не стало сюрпризом, когда два дня спустя Герцогиня позвонила моим родителям и оставила на их автоответчике свои новые контакты. И телефонный префикс, и почтовый индекс свидетельствовали об одном – она в Беверли-Хиллс.

Сохраняя спокойствие, я записал новые координаты Герцогини. Потом положил трубку и встал в конец очереди. Передо мной было семь человек, так что у меня была пара минут, чтобы продумать и упорядочить всю последовательность слов, которые я сейчас произнесу – от проклятий до мрачных угроз и вообще всего, что только может произнести человек в моем положении. То есть человек, не имеющий возможности влиять ни на что и ни на кого, включая свою собственную судьбу.

Я скажу ей, что она алчная сучка… и что будет потом? Если я ей что-нибудь такое скажу, она просто нажмет «семь-семь» и навсегда оборвет телефонную связь со мной! Не говоря уже о том, что она будет выкидывать мои письма из ящика, так что оборвет и возможность письменной связи. Мое полнейшее бессилие бесило меня, но еще больше бесило то, что она была права.

Что же ей еще оставалось делать? Я был в тюрьме, а деньги уходили. На ней висели счета, которые надо оплачивать, дети, которых надо кормить, а крышу над ее головой вот-вот должны были конфисковать. И вот появляется Джон Макалузо, как рыцарь на белом коне. У него есть деньги, жилье, ну и прибавим до кучи – будем уж честными – он еще и отличный парень. Он будет поддерживать ее, заботиться о ней, он будет любить ее.

А еще он будет заботиться о детях.

Ну и насчет детей. Что для них было бы лучше? Вырасти на Лонг-Айленде с грузом моего наследия? Или им все-таки лучше начать с нуля в Калифорнии? Естественно, мои дети – это мои дети, они имеют ко мне отношение. На этот счет я могу не сомневаться. Но я-то сам кому и чему принадлежу и к чему имею отношение? И что лучше для меня?

Так что выбора у меня не было. И я сделал то, что, я уверен, делали до меня много людей, которым пришлось оказаться в блоке 7-Н: я вернулся на свою койку, накрылся с головой одеялом…

И заплакал.

Глава 26
Новая миссия

Март 2000 года

И вот, наконец, – свобода!

Свежий воздух! Воздух свободы! Голубой небосвод! Оранжевый шар солнца! Великолепные фазы луны! Сладкий запах свежих цветов! Еще более сладкий запах свежей советской киски! Подумать только, как я мог не ценить все это! Что за кретин! Ведь простые удовольствия жизни только и имеют смысл, не так ли? Я побывал в аду, но благополучно вернулся.

В таком настроении я вышел из Городского центра предварительного заключения прохладным утром в понедельник. Я шагал пританцовывая, с улыбкой на лице, – а вся моя жизнь при этом развалилась на хрен.

За четыре месяца многое может измениться, что в моем случае и произошло: дети жили в Калифорнии; дом на Мидоу-Лэйн был конфискован правительством; мебель стояла где-то на складе, деньги заканчивались, и, вдобавок ко всем несчастьям, на щиколотке у меня был электронный браслет, и жизнь моя была обставлена такими драконовскими ограничениями, что мне даже из дома нельзя было выйти, разве только к врачу.

Я арендовал просторную двухуровневую квартиру на пятьдесят втором и пятьдесят третьем этажах Гэллери-билдинг, роскошной башни из стекла и бетона, пятьдесят семь этажей которой возносились над Манхэттеном на углу Парк-авеню и Пятьдесят седьмой улицы (если уж меня заперли, то почему бы не быть запертым в стильной обстановке, решил я).

Здание это было престижным пристанищем для всякой шантрапы из Европы – как Западной, так и Восточной. Здесь жили гости из Рима, из Женевы и веселого Парижа, а из стран бывшего советского блока – в основном бандиты, владевшие домами также в Москве и Санкт-Петербурге, которыми они пользовались, когда не были в бегах. Неудивительно, что Мисс КГБ была здесь как рыба в воде, и один из ее многочисленных русских друзей оказался столь добр, что сдал нам это сказочное жилище.

Это было в начале декабря, когда Магнум спросил, на какой адрес оформлять меня после того, как судья Глисон одобрит прошение о временном освобождении. Дом на Мидоу-Лэйн не годится, объяснил он, поскольку к концу года должен быть конфискован.

Учитывая обстоятельства, выбор у меня был невелик. Покупать недвижимость было бы нелепо, а оставаться жить в Саутхэмптоне – еще нелепей. Дети жили в Беверли-Хиллз, а Мисс КГБ не мыслила себя нигде, кроме Манхэттена, так с чего бы мне жить еще где-то. Кроме того, мне нужно было находиться поближе к офису федерального прокурора. К моему крайнему огорчению, Шеф отказался сотрудничать и грозился выйти в суд. Если он действительно так поступит, то мне придется проводить в офисе федерального прокурора при лучине долгие ночи, чтобы подготовиться.

Хотя решение Шефа и причиняло мне беспокойство, по сравнению с тревогой за Чэндлер оно отступало на второй план. С середины февраля Чэндлер была сама не своя от переживаний. Восемьдесят дней уже давно прошли, а папа все еще не завершил свое путешествие вокруг света. Она понимала, что что-то идет не так, а я не мог придумать новых объяснений.

– Где ты? – всхлипывала она. – Почему не приходишь домой? Я не понимаю! Ты обещал! Ты больше меня не любишь…

Вот тут-то мы с Герцогиней и заключили перемирие. С того кошмарного утра среды мы едва ли обменялись и десятью словами, но теперь у нас не осталось выбора. Несчастье нашей дочери побороло наше взаимное пренебрежение.

Герцогиня сказала, что Чэндлер уже несколько месяцев расстроена и сдерживает слезы, разговаривая со мной по телефону, только чтоб меня не огорчать. Она расплакалась в День благодарения и с тех пор почти не переставала плакать. «Надо что-то делать», – сказала Герцогиня. Выработанная нами стратегия защиты по нам же и ударила. Я посоветовал Герцогине позвонить Магнуму, что она и сделала. А Магнум снова отправился к федеральному прокурору и на этот раз умолял о незамедлительных мерах. «Довольно проволочек, – просил он. – Теперь речь идет не о Джордане Белфорте, а о ребенке, ребенке, который страдает».

И сразу все решилось. Запросы были сделаны, слушания проведены, детали проработаны, и в последнюю пятницу февраля судья Глисон подписал ордер на мое освобождение. Магнум тут же позвонил Герцогине, которая немедленно позвонила Гвинн, которая сразу же вскочила в самолет до Калифорнии. В субботу она прилетела, провела два дня в новом особняке Герцогини в Беверли-Хиллз, а затем села на утренний самолет до Нью-Йорка с детьми под мышкой. Они должны были приземлиться в пять пополудни, то есть ровно через три с половиной часа.

Думая об этом, я в волнении сделал глубокий вдох и постучал в сияющую ореховую дверь апартаментов 52-C. Раньше я был там один раз, интерьер совершенно роскошный. Великолепный коридор черного мрамора вел в гостиную, отделанную панелями красного дерева, по стенам висели картины. Потолок возвышался на двадцать футов над черным полом из итальянского мрамора. Но, несмотря на все великолепие, квартира эта была одним из самых печальных мест на Манхэттене – ведь именно из окна этой самой квартиры в результате ужасной случайности выпал четырехлетний сын Эрика Клэптона. Из-за этой истории я не хотел ее снимать, но Мисс КГБ уверила меня, что после того печального происшествия квартиру освятил сначала священник, а потом раввин.

Дверь отворилась, но всего на фут. Секунду спустя я увидел в просвете знакомую белокурую советскую головку. Тепло улыбнувшись своей любимой коммунистке, я сказал с русским акцентом:

– Открыть дверь сейчас же!

Она распахнула дверь, но не спешила обвить мою шею руками и покрыть меня поцелуями. Она просто стояла там, скрестив руки на груди. На ней были очень узкие джинсы из жестоко обесцвеченной ткани с подобающим количеством дырок и прорех на коленях и бедрах. Я не был экспертом по части женских джинсов, но эти точно стоили целое состояние. Дополнял джинсы простой белый короткий топ, казавшийся нежным, как шерстка. Она стояла босиком, постукивая пальцами правой ногой по мраморному полу, словно размышляя, любит ли меня еще или нет.

Притворяясь обиженным, я сказал:

– Что, я даже поцелуя не получу? Меня четыре месяца держали в кутузке!

Она пожала плечами:

– Давай, получай, если хочешь.

– Ну и ладно, вот и получу, маленькая развратница! – И тут я бросился на нее, как разъяренный гормонами бык. Она кинулась бежать.

– На помощь! – кричала она, – меня преследует капиталист! На помощь! Polizia!

Изогнутая лестница красного дерева из центра гостиной вела на второй этаж, и Юлия преодолела три первые ступени как заправский профессионал в беге с барьерами. Я тащился сзади, отстав как минимум на пять ярдов. К тому же меня отвлекало невероятное великолепие обстановки. Вся задняя стена была из полированного стекла, и открывался потрясающий вид на Манхэттен. Хоть я и был распален желанием, но не мог не бросить на него восхищенный взгляд.

Когда я наконец достиг лестницы, Юлия уже сидела на верхней ступеньке, раздвинув свои длинные ноги, в полнейшей безмятежности. Она откинулась назад, упираясь ладонями в паркетный пол позади себя. И даже самую малость не запыхалась. Добравшись до предпоследней ступени, я упал на колени, пыхтя и задыхаясь. Долгое время, проведенное взаперти, не пошло мне на пользу. Я провел рукой по ее волосам, пытаясь восстановить дыхание:

– Спасибо, что дождалась, – произнес я наконец. – Четыре месяца – это долго.

Она пожала плечами:

– Я быть русская девушка. Когда наш мужчина сидит в тюрьме, мы ждем.

Она подалась вперед и поцеловала меня в губы – мягко и нежно, – и я бросился в атаку!

– Хочу тебя прямо сейчас, – взвыл я, – здесь на полу, – и не успела она опомниться, как оказалась прижатой спиной к полу, а я был сверху, втирая свои джинсы в ее, бедра к бедрам. И вот я уже целовал ее с бешеной страстью!

Неожиданно она отвернула голову, и я ткнулся губами в ее выступающую скулу.

– Nyet! – сказала она. – Не здесь! У меня сюрприз на тебя!

Для тебя, – подумал я. Ну почему она не может справиться с этими предлогами? А ведь она так близка к совершенству! Может, ей на курсы какие походить, книжку, что ли, почитать…

– А что за сюрприз? – спросил я, все еще тяжело дыша.

Она начала выбираться из-под меня.

– Пойдем, – сказала она, – я тебе покажу. Это на спальне.

Она схватила меня за руку и потащила.

Хозяйская спальня была в десяти футах от лестницы. Увидев ее, я онемел. По всей комнате были расставлены десятки горящих свечей. Они стояли повсюду. На темно-сером ковре… по всем четырем сторонам черной лакированной кровати, помещавшейся на возвышении… на ее лакированной передней спинке с нежно изогнутым верхом, украшенным золотым тиснением… а еще, выстроившись в ряд, на подоконнике двадцати футов длиной у дальней стены. Красные бархатные занавески не давали проникнуть в комнату ни одному солнечному лучу. Свет был выключен, и пламя ярко блистало.

На огромной кровати лежало синее одеяло из итальянского шелка, так щедро набитое гусиным пухом, что казалось мягким облаком. Мы плюхнулись на него, хихикая, и я быстрым движением на нее взобрался. Не прошло и пяти секунд, как мы освободились от своих джинсов и страстно застонали.

Час спустя мы все еще стонали.

Ровно в пять часов пополудни позвонил швейцар и сказал, что внизу меня ждут трое посетителей. «Взрослый ждет терпеливо, – добавил он, хмыкнув, – а вот дети – совсем нет». Мальчик пробежал мимо него, и нажал кнопку лифта, и до сих пор продолжает на нее жать. Девочка же никуда не побежала, она и сейчас стоит напротив и с подозрением его разглядывает. Судя по голосу, похоже, она его нервировала.

– Отправьте их наверх, – радостно сказал я и повесил трубку. Потом схватил Мисс КГБ, мы спустились по лестнице на пятьдесят второй этаж и открыли входную дверь. Через несколько секунд послышался звук открывающейся двери лифта. А потом зазвучал знакомый девчоночий голос:

– Папочка! Папочка, где ты?

– Я здесь! Иди на мой голос! – громко сказал я, и секунду спустя они появились из-за угла и кинулись ко мне.

– Папа дома! – вопил Картер. – Папа дома!

Я присел, и они с размаху бросились в мои объятья.

За время, показавшееся вечностью, никто из нас не сказал ни слова. Мы просто целовали, обнимали и тискали друг друга как только могли, пока Мисс КГБ и Гвинн молча на нас смотрели.

– Детки, я так скучал! – произнес наконец я. – Как же долго мы не виделись!

Я начал тереться носом об их шеи и тихонечко принюхиваться.

– Мне нужно обнюхать вас, чтоб наверняка знать, что это вы. Нос никогда не врет, вы ж знаете.

– Это точно мы! – настаивала Чэндлер.

– Да, – вступил Картер. – Это мы!

Я отстранил их на длину руки.

– Ну что ж, тогда дайте-ка мне получше вас рассмотреть. Вам ведь нечего скрывать, да?

Я сделал вид, что изучаю их. Чэндлер была прекрасна, как всегда. С лета у нее отросли волосы и теперь спускались ниже лопаток. На ней было ярко-красное вельветовое платье с тонкими бретельками, украшенными маленькими красными бантиками. Под платье была надета белая хлопковая водолазка и белые колготки. Она выглядела настоящей маленькой леди. Я пожал плечами и сказал:

– Ну ладно, теперь вижу – это ты!

Она повела глазами и надменно кивнула:

– Я же говорила!

– А я как? – прервал ее Картер. – Это ведь я! – и он начал вертеть головой, предлагая мне рассмотреть его профиль с обеих сторон.

Как обычно, сразу бросались в глаза его ресницы. А волосы лежали роскошными светло-русыми волнами. Он был в джинсах, красной фланелевой рубашке и кроссовках. Было трудно поверить, что мы едва не потеряли его сразу после рождения. Теперь он пышет здоровьем – сын, которым можно гордиться.

– Так это он? – с беспокойством спросила Чэндлер. – Или это робот?

– Все в порядке, это он.

И они снова кинулись в мои объятья и стали меня целовать. Спустя несколько секунд я сказал:

– Ребятки, а Юлию вы не поцелуете? Она тоже по вам скучала.

– Нет, – хором воскликнули они, – только тебя!

Да, это было скверно! Я знал, что Мисс КГБ болезненно реагирует на подобные вещи. Вероятно, это как-то связано с великой русской душой, хотя полностью я не уверен.

– Да ладно, – сказал я предупреждающим тоном, – она ведь тоже заслуживает поцелуя, правда?

– Не-е-е-е-т! – прошипели они. – Только папочка!

Теперь вступила Гвинн:

– Они так сильно скучали, что просто не могут от вас оторваться. Ну разве это не мило?

Я взглянул на Мисс КГБ. Она казалась обиженной. Мне хотелось беззвучно сказать ей: Просто они очень соскучились по мне! Но я знал, что она не умеет читать английский по губам. (Да и вообще с трудом говорила на этом гребаном языке!)

– Все в порядке, – сказала она не без холодности, – я отнесу чемоданы наверх.

Поднявшись наверх, мы прошли по узкому длинному коридору, в конце которого находились две маленькие спальни. Одну из них превратили в библиотеку, во второй стояли две одинаковые кровати. Пока Гвинн с Мисс КГБ распаковывали детские чемоданы, мы втроем уселись на темно-красном ковре наверстывать потерянное время. В этой комнате было много сувениров из дома на Мидоу-Лэйн – десятки Барби, выстроившихся на подоконнике, деревянные железнодорожные вагончики Картера, расползшиеся по ковру, голубое одеяло с Локомотивом Томасом на его кровати, розовое с белым одеяло с кружевами от Лоры Эшли за 2200 долларов на кровати Чэндлер. Она уже расставляла своих кукол вокруг нас, а Картер проверял свои поезда на предмет повреждений за время переезда. Время от времени мисс КГБ бросала на нас взгляд и холодно улыбалась.

– Да, – сказал я, пытаясь разбить лед, – вот что мы с Юлией придумали и чем нам стоит заняться на этой неделе, раз уж мы так давно не проводили праздники вместе. Я решил – то есть мы решили, – что нужно быстро наверстать упущенное и отпраздновать все сразу же! – Я сделал паузу и значительно поднял голову, что должно было подтвердить логичность моих рассуждений. – Лучше поздно, чем никогда, правда, детки?