Читать книгу "Волк с Уолл-стрит 2. Охота на Волка"

– Значит, мы получим еще подарки на Рождество? – сказал Картер.

Я кивнул и быстро ответил:

– Конечно. А раз мы и Хэллоуин пропустили, то завтра вечером нарядимся и пойдем выпрашивать сладости!

«Все, кроме меня, – думал я. – Завтра вечером притворюсь, что у меня разболелась спина, – если, конечно, я не намерен выйти из квартиры и сразу же оказаться в блоке 7-Н Городского исправительного центра.»

– А что, нам и теперь будут давать карамельки? – спросила Чэндлер.

– Обязательно! – сказал я, подумав при этом: да ни за что на свете! В этом здании легче бога встретить. Гэллери-билдинг представлял собой напыщенный снобиторий, где вы могли бы целый день ездить вверх и вниз на лифте, не встретив при этом ни одного ребенка. Думаю, за всю историю этого здания не было случая, чтобы две встретившиеся молодые мамочки сказали друг другу: «О, рада тебя видеть! Давай поведем детей гулять вместе, пусть поиграют».

Чтобы сменить тему, я сказал:

– Мы ведь и День благодарения с Ханукой пропустили, так что…

– Мы получим еще подарки и на Хануку, да? – прервала меня Чэндлер.

Улыбаясь, я закивал головой:

– Да, светлая ты голова, точно, мы получим еще и подарки на Хануку. И Рождество мы пропустили, – тут Картер бросил на меня подозрительный взгляд, – да, и, как уже заметил Картер, это значит, что вам полагаются и рождественские подарки. – Картер кивнул и вернулся к своим поездам. – И, наконец, еще Новый год… Мы отпразднуем все праздники.

Во вторник вечером все мы нарядились в костюмы, включая мисс КГБ, которая, к моему полному изумлению, вытащила свои регалии Мисс Советский Союз – ленту и тиару со стразами. Картер и Чэндлер взирали на это, онемев. Мой наряд простого ковбоя, состоящий из шляпы, кобуры и сомнительного вида игрушечных шестизарядных револьверов, гораздо меньше будил воображение и даже близко не мог сравниться по сексуальности. Дети оделись как обычно: Картер нарядился Синим Рейнджером, а Чэндлер – Белоснежкой. К счастью, наш сосед снизу оказался достаточно добр, чтобы подыграть, и одарил детей карамельками.

В среду вечером я сделал индейку с начинкой. Индейку я с гордостью запек до состояния кожаного ботинка, а начинка была выбрана из многообразных готовых смесей в пакетах. Все прочее – клюквенный соус, подливка, пирог с бататом, тыквенный пирог и, как дополнительный русский нюанс, две унции первоклассной белужьей икры (по сто пятьдесят долларов за унцию с моей стремительно истощающейся чековой книжки) – появилось из ближайшего гастронома, что придало новое значение термину «манипулирование ценами».

В четверг вечером пришли мои родители. Чтобы порадовать мать, мы зажгли менору, а Чэндлер с Картером получили подарки на Хануку (еще один удар по чековой книжке). В пятницу мы, точнее, они, пошли в «Мейсиз» и купили искусственную елку. Потом мы до конца дня наряжали ее и слушали рождественские песнопения. Ну и, конечно, они получили подарки.

Вечером в субботы – а это был наш последний вечер вместе – мы отмечали Новый год, и это действительно было нечто, потому что я впервые должен был встретиться с Игорем. Магнум оказался абсолютно точен в его описании, начиная с серебристых волос, которые выглядели как тонкий слой дымного пороха, а особенно насчет его осанки, которая, по моему мнению, могла выработаться по одной из двух причин – либо он провел долгие годы, стоя по стойке смирно в секретном тренировочном лагере КГБ, либо однажды ему в задницу засунули электрошокер.

Как бы то ни было, а пить Игорь умел, хотя, по его же словам, он просто очищал печень при помощи водки – дескать, это обычный русский способ.

Да, нельзя было не согласиться, что Игорь умен и очень честолюбив, хотя у меня создалось стойкое впечатление: что ему действительно нужно, так это завладеть каким-нибудь оружием массового поражения, чтобы взять весь мир в заложники. И зачем? Не ради денег, или власти, или, уж если на то пошло, секса. Все, чего хотел Игорь, это чтоб все заткнулись и слушали его.

Чуть позже восьми часов вечера мы решили, что встретим Новый год за обеденным столом в гостиной: он был двенадцати футов в длину и, как вся мебель в этой квартире, великолепен, внушителен и покрыт черным итальянским лаком. Столовая была рядом с гостиной и делила с ней тот же чудесный вид на Манхэттен. В этот вечерний час огни города сияли позади нас в потрясающем великолепии.

Хотя теоретически хозяином дома был я, Игорь явно намеревался играть роль принимающей стороны и произносить тосты, а Чэндлер, Картер и я, щеголяющие в сверкающих новогодних шапках в форме дурацкого колпака, делали вид, что слушаем. Мисс КГБ тоже надела колпак, но она ловила каждое слово, произнесенное Игорем. Это было тошнотворно.

Игорь обратился ко мне через стол:

– Ты пойми! Я, Игорь, одним щелчком пальцев, – и он щелкнул пальцами, а Чэндлер и Картер смотрели на него в некотором смущении, – могу заставить огонь исчезнуть!

Тут вступила Мисс КГБ:

– Он может, я видела.

А теперь настала очередь Чэндлер:

– Значит, тебе надо позвонить Медведю-пожарному.

Я продолжил:

– Она права, Игорь, Медведь-пожарный очень бы тобой заинтересовался, если б знал, что ты побеждаешь огонь.

Картер сказал:

– Почему тебя зовут Игорь? Это имя какого-то монстра.

Мисс КГБ, которая благодаря Крэшу Бандикуту чувствовала некоторую привязанность к Картеру, сказала:

– Игорь – это как Гэри. Это русское имя.

Картер пожал плечами, объяснение его не впечатлило.

Игорь спросил Чэндлер:

– А что это за Медведь-пожарный?

– Это медведь, который борется с лесными пожарами, – радостно ответила она, – его по телевизору показывают.

Игорь понимающе кивнул, потом поднял бокал из хрустального стекла за двести пятьдесят долларов, наполненный «столичной», и опрокинул его, будто бы там был воздух. Затем со стуком опустил бокал на стол:

– Вы должны понять, – объявил он. – Огонь… не… может… существовать… без… кислорода. Поэтому… тот… кто… контролирует… кислород… контролирует… огонь.

Несколько секунд прошло в тишине, потом Чэндлер взяла свистульку, засунула ее в рот, задержала на Игоре пристальный взгляд и дунула изо всех сил. Игорь сжал челюсти и поежился. Потом налил себе еще стакан водки и опустошил его.

Перед уходом Игорь пообещал продемонстрировать мне свои способности управлять огнем, но позже. Сначала ему нужно получше меня узнать, а уж потом он покажет, на что способен. На этом празднование Нового года закончилось.

На следующее утро пришло время прощаться, и начались проблемы. По правде говоря, до отъезда я хотел поговорить с каждым из своих детей по отдельности, но, как оказалось, просто не мог найти слов. С Картером, думал я, будет проще; был ли это его возраст, пол или набор генов – что бы ни было причиной, но события, казалось, проходили мимо него, без особых дурных последствий.

С Чэндлер, конечно, все происходило наоборот. Она была сложной девочкой, не по годам мудрой. Я знал, что прощание с ней будет трудным и непременно прольются слезы. Я только не мог предугадать, как много их будет.

Я нашел ее наверху в спальне, одну. Она ничком лежала на кровати, уткнувшись носом в розовое одеяло. В отличие от дня приезда, когда она постаралась принарядиться для папочки, теперь Чэндлер была одета более практично – в светло-розовые штаны и розовую толстовку.

С тяжелым сердцем я присел на край кровати и стал тихонько гладить ее по спине под толстовкой.

– В чем дело, тыковка? Гвинни сказала, что тебе нездоровится.

Она молча кивнула, не отрывая носа от одеяла.

Я продолжал гладить ей спину:

– Тебе слишком плохо? Ты не сможешь лететь?

Она кивнула еще раз, только немного энергичнее.

– Понятно, – серьезно сказал я. – У тебя температура?

Она пожала плечами.

– Я потрогаю твой лоб?

Она снова пожала плечами.

Я перестал гладить спину и положил ладонь ей на лоб. Все было в порядке.

– Кажется, температуры нет, тыковка. У тебя что-то болит?

– Животик, – пробормотала она не совсем уверенным тоном.

Я внутренне улыбнулся.

– Ох, животик, ясно. Слушай, повернись-ка, а я поглажу твой животик, хорошо?

Она отрицательно покачала головой.

Я взял ее за плечи и очень осторожно перевернул на спину.

– Давай, милая, дай я на тебя посмотрю, – и я отвел с ее лица волосы и взглянул на нее. Никогда не забуду то, что увидел: искаженное страданием лицо моей дочери, с красными распухшими глазами и дрожащей нижней губой. Все это время она плакала в подушку, потому что не хотела, чтобы я это видел.

Сам с трудом сдерживая слезы, я прошептал:

– Чэнни, милая, все хорошо. Ну пожалуйста, не плачь, родная моя. Папа любит тебя и всегда будет любить.

Она крепко сжала губы и быстро завертела головой, стараясь сдержать слезы. Но это не помогло. Маленькие потоки опять потекли по щекам. И тут я не выдержал.

– Господи, – тихо произнес я, – Чэнни, прости меня.

Я с силой схватил ее и крепко прижал к себе.

– Прости меня, пожалуйста. Ты понятия не имеешь, милая… это я во всем виноват. Ну пожалуйста, не плачь, солнышко.

Я был совершенно сломлен и не мог произнести ни слова больше.

Спустя несколько секунд я услышал ее тоненький голосок:

– Папочка, не плачь, я люблю тебя. Прости, что заставила тебя плакать.

И она опять расплакалась, уже не сдерживаясь, дрожа в моих объятьях.

Так мы и лежали на одеяле, не помня себя, отец и дочь, рыдая в объятьях друг друга. Мне казалось, что мир рухнул и вынесен последний приговор. Мне были даны все дары, все возможности, которыми только можно пользоваться, но я сам все разрушил. Моя собственная жадность и неумеренность погубили меня.

Через несколько минут я смог взять себя в руки. Я сказал:

– Послушай, Чэндлер. Нам нужно быть сильными, чтобы помочь друг другу. И мы сможем все преодолеть, да, сможем! Однажды мы снова будем вместе навсегда. Обещаю, Чэнни. Честное слово.

Она сказала сквозь всхлипывания:

– Папочка, поехали со мной в Калифорнию. Пожалуйста. Будем там жить вместе.

Я печально покачал головой:

– Не могу, детка. Как бы мне этого ни хотелось, я просто не могу.

Она снова стала всхлипывать:

– Ну почему? Я хочу, чтоб все было как раньше.

Я нежно обнял ее, скрипя зубами и мотая головой в бессильной ярости. Я должен как-нибудь привести все это в порядок. Ни за что не позволю, чтоб мои дети росли без меня. Я придумаю что-нибудь и перееду в Калифорнию. И это будет моей единственной целью в жизни, больше ничего.

Я глубоко вздохнул и постарался быть твердым:

– Послушай меня, Чэндлер, я должен что-то тебе рассказать.

Она взглянула на меня.

Тыльной стороной ладони я вытер слезы с ее лица:

– Так вот, солнышко, смотри, то, что я сейчас скажу, может показаться тебе бессмысленным, но когда-нибудь ты поймешь, когда станешь старше.

Я замолчал и покачал головой, раздумывая, стоит ли ей вообще знать, какое я дерьмо.

– Когда-то давно я делал очень плохие вещи у себя на работе, и из-за этих вещей люди потеряли деньги. Вот почему меня не было последние несколько месяцев – я выплачивал свои долги. Понимаешь?

– Да, – мягко сказала она. – Но почему же теперь ты не можешь переехать в Калифорнию?

– Потому что я еще не до конца расплатился. Мне еще понадобится для этого время, ведь очень много людей потеряли свои деньги.

– У меня двенадцать долларов в копилке. Это тебе поможет?

Я улыбнулся и хмыкнул:

– Оставь себе эти двенадцать долларов, милая. Я смогу расплатиться из собственных денег. А теперь слушай, Чэнни, я готов пообещать что-то серьезное. Слушаешь?

– Да, – пробормотала она.

– Хорошо: я обещаю тебе – неважно, что еще случится, неважно, что мне придется для этого сделать, хоть пешком идти, но я перееду в Калифорнию. Можешь на это рассчитывать.

Комната озарилась ее улыбкой.

– И когда ты переезжаешь?

Я улыбнулся в ответ.

– Как только смогу, тыковка. Но ты должна проявить терпение. А я обещаю, что буду там.

Она улыбнулась и энергично кивнула.

– Договорились, папочка.

– И, чур, больше не плакать, – добавил я с улыбкой.

– Ладно, – сказала она, обнимая меня за шею, – я люблю тебя, папочка.

– И я тебя люблю, – быстро ответил я. И, как ни странно, в этот самый момент, несмотря на то, что все обстоятельства были против меня, я точно знал, что достигну своей цели.

Глава 27
На повестке дня – ирония

На следующее утро я лежал в постели, смотрел по телевизору биржевые новости, и тут как раз блондинка ведущая сказала что-то насчет резкого падения индекса NASDAQ на открытии торгов этим утром. Наблюдалась сильная волатильность и неприятный тренд к игре на понижение. «Ничего страшного, – подумал я. – Блондинка, наверное, преувеличивает, а если даже она права, то это все равно неважно. В конце концов, на рынках всегда происходит то рост, то падение, и умелый трейдер может сделать деньги в любой ситуации».

Мой план был безошибочным: у меня все еще оставалась четверть миллиона долларов, я хотел начать торговать «голубыми фишками», обращающимися на бирже NASDAQ, и, действуя с характерной для Волка точностью, составить себе небольшое состояние. За последние двенадцать месяцев акции интернет-компаний, торгующиеся на NASDAQ, выросли в среднем больше чем в два раза, и кому, как не Волку, стоило воспользоваться самым большим с 1929 года спекулятивным пузырем? Да это так же просто, как поймать рыбку в бочке.

Увы, судьба распорядилась по-другому.

К половине десятого утра NASDAQ уже просел больше чем на четыре процента, а через два дня – еще на пять. К первому апреля, Дню дураков, он потерял более двадцати процентов, и я сам оказался в дураках. «Пузырь доткомов» в конце концов лопнул, и в ближайшем будущем интернет-рынок будет продолжать сдуваться, причем с непредсказуемой скоростью. Да, умелый трейдер действительно может заработать на любом рынке, но он не способен делать это с ограниченными ресурсами, иначе есть риск потерять все из-за одной-единственной плохой сделки. Так что я отказался от своего безошибочного плана, даже не приступив к нему.

У нас с Мисс КГБ дела шли прекрасно, пока я сидел в тюрьме, но теперь, когда я вышел, все как-то зашаталось. Конечно, секс по-прежнему был отличным, но мы почти не разговаривали. К третьей неделе апреля я убедился, что ни о каком общем будущем с ней и думать не приходится. Все было совершенно ясно, настолько ясно, что 17 апреля – в день рождения Мисс КГБ – я опустился на одно колено и сделал ей предложение. С замиранием сердца я сказал:

– Любимая, ты готова выйти за меня замуж и стать моей третьей законной женой?

Я, правда, не добавил (хотя и знал, что так и будет): «И клянешься ли ты мучить меня, сводить с ума и сделать так, чтобы я оставался самым несчастным человеком на земле, пока смерть не разлучит нас?»

Так как она не могла прочесть мои мысли, то быстро ответила: «Da, maya lyubimaya, я буду твоя женой», – и я тут же надел на ее тонкий советский безымянный палец кольцо с канареечно-желтым бриллиантом в семь карат в платиновой оправе и с минуту разглядывал его. Кольцо было, безусловно, прекрасным и к тому же очень хорошо мне знакомым, ведь это было обручальное кольцо Герцогини, которое я после нашего разрыва смог сохранить в своей собственности.

«Может, это дурное предзнаменование? – подумал я. – Вообще-то, не каждый день мужчина просит женщину стать его третьей женой, а затем надевает ей на палец в знак своей любви, преданности и обета верности кольцо, оставшееся от его предыдущего распавшегося брака». Но у меня были на то свои причины, и не в последнюю очередь та, что я не знал, какой подарок ей сделать на день рождения (не говоря уж о том, что подарок на день рождения обошелся бы мне в копеечку, а я старался сообразовываться со своим финансовым положением).

Но когда я позвонил Джорджу и попытался все это ему объяснить, тот буквально взорвался.

– Ты что, охренел? – прошипел он. – Ты бы мог продать кольцо за сотню тысяч, придурок!

«Бла-бла-бла», – подумал я. Мисс КГБ не бросила меня в тяжелую минуту, так что я просто обязан был на ней жениться. И потом, не будем забывать о ее статусе первой, последней и единственной «Мисс СССР» за всю историю этого теперь уже почившего в бозе государства? Это ведь что-нибудь да значило! Тут Джордж сказал:

– И потом, она ведь даже не смогла подружиться с твоими детьми, так что у вас все равно ничего не получится.

– Наплевать. Чем хуже, тем лучше, не получится – значит, я просто еще раз разведусь.

А тем временем Герцогиня стала как-то необычно мила. Не прошло и трех недель после того, как дети уехали из Нью-Йорка, а она уже снова отправила их ко мне. Мало того, она согласилась на то, чтобы они провели со мной все лето. Тут была только одна проблема: как я мог развлечь их в своей квартире в населенной отбросами из Европы высотке на Манхэттене, где я сидел под домашним арестом в компании со своей эмоционально неконтактной невестой, которая не может (и, кажется, никогда не сможет) выговорить звук th? Это будет непросто. Здесь не было ни газона, по которому можно носиться, ни бассейна, в котором можно плавать, ни пляжа, чтобы строить на нем замки из песка, так что дети будут смертельно скучать. Не говоря уж о том, что жара на острове Манхэттен будет в это время примерно сорок три градуса, а влажность – тысяча процентов! Как дети выживут в такой обстановке? Они увянут, словно маленькие подсолнухи в пустыне Гоби.

Город – не место для детей, особенно летом! Все это знают, особенно я. Все их друзья будут в Хэмптонс. Как я могу снова их огорчить? Я уже заставил их пройти через настоящий ад. Но аренда дома в Хэмптонс стоит невероятно дорого, а я старался беречь свои ресурсы. Если бы NASDAQ не лопнул!

Но у Джорджа и на это нашлось решение. Он позвонил мне по мобильному прямо от шестой лунки в гольф-клубе в Шиннекоке и сказал:

– У меня есть инсайдерская информация о поместье в пятнадцать акров в Саутхэмптоне. Оно принадлежит какому-то мелкому немецкому принцу. Титул у него длинный, а денег нет, и поэтому он хочет сдать его задешево.

– А место хорошее? – спросил Волк с Уолл-стрит, разборчивый нищий.

– Ну-у, это, конечно, не Мидоу-Лейн, – ответил Джордж, – но тут неплохо. Здесь есть бассейн, теннисный корт, большой задний двор. Для детей просто идеально. Тут даже олени бегают!

– И почем? – осторожно спросил я.

– Сто двадцать тысяч, – ответил он, – просто дешевка с учетом всех обстоятельств. Дом похож на швейцарский охотничий домик.

– Не могу себе этого позволить, – быстро ответил я, на что Джордж еще быстрее парировал:

– Не волнуйся, я заплачу за тебя. А ты мне вернешь, когда дела у тебя пойдут на лад.

Потом он добавил:

– Джордан, ты для меня как сын, и тебе неплохо бы сейчас передохнуть. Так что бери и помни, что дареному коню в зубы не смотрят.

Сначала моя мужская гордость настаивала, что надо отказаться от великодушного предложения Джорджа, но через секунду я с ней договорился. Этот дом идеально подходил для детей, и Джордж действительно был мне как отец. Ну и, кроме того, для такого богатого человека, как он (и каким я был когда-то), сто двадцать тысяч ничего не значили. При таком богатстве деньги превращаются просто в записи в балансовом отчете, и куда больше радости ты получаешь от того, что можешь с помощью денег помочь другим людям, а не в тот момент, когда видишь, что Национальный банк Бриджхэмптона выплатил тебе четыре процента по депозиту. Тебе нужны только любовь, уважение и, конечно, благодарность, и все эти чувства я уже испытывал по отношению к Джорджу. Кроме того, когда-нибудь, когда я снова стану богатым, я верну ему эти деньги.

В общем, я собрал чемоданы и переехал в Хэмптонс. Я чувствовал себя просто, блин, мячиком для пинг-понга! И тут у меня случился удивительный телефонный разговор с моим адвокатом. Дело было в начале июня, и я снял трубку в своей новой огромной гостиной, которая, как верно подметил Джордж, была похожа на охотничий домик. Магнум сказал:

– Тебе, наверное, надо знать, что Дэйву Биллу сегодня предъявили обвинение в махинациях с ценными бумагами. Его дело рассматривал судья Глисон.

У меня упало сердце, и я опустился на искусственно состаренный кожаный диванчик. Надо мной нависала огромная голова убитого лося. Убитый лось, казалось, был в ужасе.

– Предъявлено обвинение? – пробормотал я. – Грег, как ему могли предъявить обвинение? Я думал, он сотрудничал со следствием.

– Похоже, что нет, – ответил Магнум и начал объяснять, что Дэйв Билл, похоже, не донес на меня, он просто однажды напился, как свинья, и рассказал одному из своих приятелей о записке. А его приятель, как выяснилось, был одним из стукачей во все более разраставшейся стукаческой сети Одержимого. Ну а дальше, как говорится, все известно.

Дети прекрасно провели лето в Саутхэмптоне, а в тот день, когда они уехали, стало известно, что Элиоту Лавиню тоже предъявили обвинение в махинациях с ценными бумагами. Он, конечно же, все валил на меня, что показалось мне довольно забавным с учетом того, что я когда-то спас ему жизнь, – теперь я думал, что сделал это в состоянии временного помутнения сознания. По правде говоря, я все равно был доволен тем, что спас ему жизнь, потому что после этого целую неделю все называли меня героем, но теперь, когда с тех пор прошло уже пять лет, мне было наплевать, что Элиот может сесть – и как раз на пять лет.

А вот с Шефом все обстояло по-другому, на него мне было не наплевать. Каким бы странным это ни казалось, Шеф решил плюнуть на логику и разум и довести свое дело до суда. Зачем? У него не было ни малейшего шанса на оправдание, если вспомнить видео– и аудиозаписи, мои показания, показания Дэнни, показания Джеймса Лу, неопровержимое доказательство в виде пакета бумаг, связанных с отправкой денег в Швейцарию, пакета, покрытого прекрасными отпечатками липких пальцев Шефа, не говоря уже о двух его собственноручных набросках миниатюрной подводной лодки «Отмывальщик». Его, безусловно, признают виновным и засадят минимум лет на десять.

А мне придется пережить публичное унижение и свидетельствовать во время открытого судебного заседания против человека, которого я когда-то называл своим другом. Об этом напишут в газетах, журналах, в Интернете – повсюду. А вот то, как я поступил с Дэйвом Биллом, по иронии судьбы останется в истории только маленькой заметкой, незначительным отступлением от дюжины предательств.

В этот момент я сидел с Алонсо и Одержимым в комнате для опроса агентов и в душе смеялся, потому что Одержимый только что сказал:

– Знаешь, Алонсо, ты самый большой псих, какого я видел в своей жизни!

– О чем ты? – отрезал Алонсо. – Я не псих! Я просто хочу быть уверенным, что все расшифровки сделаны точно.

– Они сделаны точно, – парировал Одержимый, с удивлением качая головой, – неужели ты действительно думаешь, что присяжных будет волновать, произнес ли Гаито «Бадабип, бадабоп, бадабуп» или «Бадабоп, бадабип, бадабинг»? Это же все равно, умоляю, пойми. Присяжные это знают!

Алонсо, сидевший справа от меня, чуть-чуть повернул голову в мою сторону и слегка подмигнул мне, как будто хотел сказать: «Ну мы-то с тобой понимаем, как это важно, так что не обращай внимания на этого исходящего слюной бандита из ФБР». Потом он взглянул на Одержимого, сидевшего по другую сторону стола, и ответил:

– Хорошо, Грег, когда закончишь юридическую школу и сдашь в штате Нью-Йорк экзамен на адвоката, тогда ты будешь отвечать за все магнитофонные записи! – Он иронически хмыкнул. – Но пока что за них отвечаю я!

И снова нажал на кнопку перемотки.

Было уже почти одиннадцать часов вечера, и до суда над Гаито оставалось меньше месяца. Вот уже шесть недель, начиная с Дня труда, мы с утра до глубокой ночи «уточняли» расшифровки магнитофонных записей. Это был мучительный процесс, мы втроем сидели в подвале дома номер 26 по Федерал-плаза, слушали записи и редактировали распечатку, которая очень быстро превращалась в самую точную расшифровку в истории права.

Алонсо, безусловно, был хорошим человеком, хотя таким нервным, что я был уверен – однажды он на нервной почве просто сделает слишком много глубоких вдохов подряд и перестанет дышать. Все называли его Алонсо. По какой-то причине он принадлежал к той категории людей, которых никогда не называют по фамилии. Мне не посчастливилось познакомиться с родителями Алонсо (по словам Магнума, они были богатыми аргентинскими аристократами), но я готов поспорить, что они тоже называли его Алонсо с того самого момента, когда он появился на свет из утробы матери.

Алонсо нажал кнопку «стоп» и сказал:

– Ну хорошо, откройте страницу 47 расшифровки номер 7-Б и скажите мне, что вы об этом думаете.

Мы с Одержимым устало кивнули, наклонились вперед и начали вслед за Алонсо перелистывать текст расшифровки – книгу толщиной в добрых четыре дюйма. Наконец все мы добрались до страницы 47, и Алонсо нажал кнопку «воспроизведение».

Сначала было слышно только низкое гудение, затем какой-то треск, а затем раздался мой собственный голос, который всегда казался мне странным в записи: «Поручать Джеймсу Лу везти мой миллион долларов в Европу рискованно, – говорил я, – а что, если его задержат на таможне?»

Зазвучал голос Шефа: «Да ну, ты что? Не волнуйся! Джеймс знает, что делает. А тебе надо знать только то, что деньги будут доставлены. Ты даешь их ему, он передает их твоим людям, и бадабип, бадабоп, бадабуп… фьюить, – тут последовал резкий хлопок в ладоши, – все будет сделано. Нет никаких…»

Алонсо снова нажал кнопку «стоп» и медленно покачал головой, как будто услышанное глубоко взволновало его. Одержимый выпучил глаза, готовясь к новому удару. Я тоже напрягся. Через некоторое время Алонсо пробормотал:

– Он все время использует слово «фьюить», – тут он испустил один из своих глубоких нервных вздохов, – я не понимаю.

Одержимый покачал головой и тоже вздохнул.

– Алонсо, мы уже это обсуждали. Это просто значит «вот и все». Фьюить! Вот и все.

Одержимый с отчаянием в глазах посмотрел на меня.

– Верно я говорю?

– Ну более или менее, – кивнул я.

– «Более или менее», – возгласил Алонсо, торжествующе подняв палец, – но не «точно»! В зависимости от контекста это слово может означать что-то другое.

Он поднял брови и взглянул на меня.

– Верно я говорю?

Я медленно и устало кивнул.

– Да, может. Иногда он использует его, когда хочет четко продумать историю для прикрытия. Он говорит «фьюить», когда хочет сказать: «Ну теперь, когда мы сотворили новые фальшивые документы, власти никогда не смогут ни в чем разобраться!» Но в большинстве случаев он имеет в виду именно то, о чем говорил Грег.

Алонсо недоверчиво поднял плечи.

– А что насчет хлопка? Как он влияет на смысл слова «фьюить»?

Одержимый обмяк, словно подстреленное животное.

– Мне нужно передохнуть, – сказал он сквозь зубы, вышел, не произнеся больше ни слова, из комнаты для опроса агентов и тихонько закрыл за собой дверь, злобно бормоча себе что-то под нос.

Алонсо посмотрел на меня и пожал плечами:

– Нам всем непросто, – заметил он.

Я согласно кивнул.

– Особенно Гаито. Не могу поверить, что он выходит с этим в суд. В этом нет смысла.

– Я тоже не понимаю, – согласился тот, – вряд ли когда-либо мне встречалось более бесспорное дело, чем это. Для Гаито это самоубийство. Кто-то дал ему очень плохой совет.

– Ну да, например, Бреннан, – ответил я, – наверное, это он.

Алонсо снова пожал плечами.

– Я уверен, что он имеет к этому какое-то отношение, но дело не только в нем. Рон Фишетти – один из лучших адвокатов по таким делам, и я не верю, что он позволил бы Гаито так поступить просто потому, что Бреннан дал подобный совет. Мне кажется, мы чего-то не знаем. Понимаете, о чем я?

Я медленно кивнул, подавив в себе желание сказать ему, что я на самом деле об этом думал: Голубоглазый Дьявол собирался подкупить одного из присяжных. Гаито требовалось только это: если один присяжный воздержится, то Глисону придется прекратить процесс.

Конечно, у меня не было никаких доказательств, но подобные истории рассказывали о Голубоглазом Дьяволе уже много лет – и в этих историях исчезали улики, свидетели отказывались от показаний, судьи принимали удивительные решения в его пользу, а представители прокуратуры выходили из процесса прямо перед его началом. Но я оставил свои мысли при себе и только сказал:

– Я думаю, что Фишетти постарается сосредоточиться на мне, а не на фактах. Если он сможет внушить присяжным настоящую ненависть ко мне или, еще лучше, презрение, то тогда они оправдают его из принципа.

Я пожал плечами.

– Так что он постарается представить меня наркоманом, любителем шлюх, лжецом, прирожденным обманщиком – ну, в общем, скажет обо мне все хорошее.

Алонсо покачал головой.

– Ему это не удастся, потому что я сделаю это раньше него. Не воспринимайте это как что-то личное, но, когда мы придем в суд, я буду очень суров с вами. Ничего не смягчу, особенно в том, что касается вашей личной жизни.

Он наклонил голову.

– Понимаете, о чем я?

Я грустно кивнул:

– О том случае с Надин на лестнице.

Он кивнул в ответ:

– И о том, что случилось после этого с вашей дочерью. Я вытащу все-все темные истории. И вы не должны пытаться ослабить впечатление от них или как-то их объяснить. Вы просто будете говорить: «Да, я столкнул свою жену с лестницы» или «Да, я выбил ворота гаража машиной, в которой на переднем сиденье сидела моя не пристегнутая ремнем дочка». Поверьте мне, если вы попытаетесь уменьшить свои проступки, то Фишетти во время перекрестного допроса сделает новую дырку у вас в заднице. Он сразу же скажет: «Так значит, мистер Белфорт, вы утверждаете, что на самом деле не ударили свою жену так, что та упала с лестницы, потому что она стояла только на третьей ступеньке. Но минутку, мистер Белфорт, вы ведь не просто ударили ее, вы столкнули ее, а это совсем другое дело. Так что из ваших слов можно сделать вывод о том, что мужчина имеет право столкнуть свою жену с трех ступенек, а потом, находясь под воздействием кокаина и метаквалона, поставить под угрозу жизнь своей дочери, бросив ее на сиденье своего „мерседеса“ ценой в девяносто тысяч долларов и выбив машиной ворота гаража».

Алонсо улыбнулся.

– Представляете себе?

– Да, представляю и совсем этого не хочу.

– Никто из нас этого не хочет, – согласился он, – но таковы факты, с которыми мы имеем дело.

Я покорно кивнул, а Алонсо продолжил:

– Но есть и хорошая сторона. Мы сможем рассказать, как вы прошли реабилитационный курс и избавились от зависимости. А потом вы расскажете, как теперь ходите в школы и рассказываете детям о вреде наркотиков.

Он ободряюще улыбнулся.

– Уверяю вас, если вы будете вести себя честно, то все будет в порядке. Наркомания – это болезнь, и люди простят вам ее.

Он пожал плечами.

– Вот если бы любовь к шлюхам тоже была болезнью, тогда у нас все было бы в порядке.