Читать книгу "Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия"

– Уж всяко не этого, – грубовато ответил он. – Этого мне хватило. Кто увидит такое заново, у того нет будущего. Это ведь чудо, разве нет? Кому охота глазеть на чудеса по второму разу? Просто я рад был увидеть то, что увидел. Потом говорю своим: «Да-да, в то утро я дважды наблюдал восход». А они мне: «Ври, да не завирайся». Потом так и звали меня: Восход Проссер. Не все, конечно. Пока нас не расформировали.

Он вскочил и с жадностью, не спросив разрешения, умял оставшуюся на ее тарелке половину бутерброда.

– Чего мне недостает, – с нажимом произнес он, – если хотите знать, так это охоты на немцев. Мне в кайф было их убивать. Загонял их к земле, пока не окажутся слишком низко, чтобы выброситься с парашютом, и в воздухе приканчивал. Вот где самая радость. – Проссер, похоже, твердо вознамерился изображать свирепость. – Однажды над Ла-Маншем сцепился я со сто девятым. У него повороты получались более резкими, но силы у нас были практически равны. Мы ненадолго схлестнулись, но на самом деле ни один не мог подобраться ближе к другому, чтобы нажать на гашетку. Чуток погодя он оторвался, покачал крыльями и направился к себе на базу. Если бы он не покачал крыльями, я бы так сильно не разозлился. Кто ты, собственно, такой? Рыцарь в доспехах нашелся. Закадычный дружбан и компанейский товарищ. Набрал я чуть высоты. Солнца, чтобы сориентироваться, не было, но этот гад, видимо, и не ожидал, что я буду его преследовать. Думал, наверно, что я, рубаха-парень, полечу домой, набью брюхо и сыграю партию в гольф. Постепенно стал я его нагонять, – то ли он горючку растягивал, то ли еще что. Прошу заметить, к тому времени, как я с ним поравнялся, мою машину уже трясло, как товарняк на ухабах. Дал ему секунд восемь. Видел, как у него от крыла куски отваливаются. Сбивать его не стал, а зря; но, думаю, он понял, что я о нем думаю.

Восход Проссер развернулся и затопал прочь из кухни. Джин вытащила застрявший между зубами кусочек стебля и пожевала. Она оказалась права. На вкус действительно горечь.

После того случая Проссер пристрастился спускаться из своей каморки и заводить разговоры. Обычно Джин продолжала свои хлопоты, а он стоял, прислонившись к дверному косяку. Им обоим казалось, что это упрощает беседу.

– Занесло меня как-то в Истли, – однажды начал он, когда Джин, присев на корточки перед камином, сворачивала для растопки газету «Экспресс». – Смотрю – взлетает малыш «скуа». Немного ветрено, но не так чтобы отменять полеты и вообще. «Скуа» – едва ли вам это известно – взлетает смешно, как бы с опущенным хвостом; ну, думаю, погляжу, хотя бы взбодрюсь чуток. Так вот, разогнался он по прямой полосе и уже набирал взлетную скорость, как вдруг подскочил, а затем кувырнулся. Обалдеть, как это выглядело: шлепнулся просто вверх днищем. Несколько наших парней бросились через гудрон – хотя бы, думали, ребят вытащить. На полпути смотрим – валяется что-то на полосе. Оказалось, это голова летчика. – Проссер посмотрел на Джин, но та, повернувшись к нему спиной, продолжала сворачивать газетную бумагу. – Подходим ближе – а там еще одна. Наверно, когда «скуа» опрокинулся, тогда это и произошло. Да так аккуратно – вы не поверите. Один из наших парней не смог этого пережить. Валлиец; ни о чем другом не заговаривал. «Прямо как одуванчики, скажи, Восход, правда ведь? – говорил он мне. – Идешь – и сшибаешь головки палкой, или чем получится, а сам думаешь: если я и впрямь такой ловкий, так сумею их посшибать, не задев пух». Вот такие у него были мысли. Те, что не отпускают… ты их не ждешь. У меня были товарищи, которых подстрелили в считаных ярдах от меня. Я видел, как они уходят в штопор, орал им по рации, знал, что они не смогут выброситься с парашютом, и пикировал за ними следом, видел, как они гибнут, а в голове крутилось: надо думать, и меня кто-нибудь проводит в последний путь, когда настанет мой черед. В момент катастрофы тебя потрясает происходящее и некоторое время душит, но потом отпускает. Не отпускают тебя только те случаи, в которых, к чертовой матери, попрано всякое достоинство. Прости, друг. Мне надо это осознать, думаешь ты, и порой худо-бедно свыкаешься с этой мыслью; но все равно хочешь, чтобы все шло так, как тебе думается. Казалось бы, это уже не важно. Ан нет. Еще как важно… Слыхал я об одном бедолаге из Касл-Бромвича. Он испытывал «спитфайр». Взлетел, направил нос вверх и стал максимально круто набирать высоту. Поднялся примерно до пятнадцати тысяч, но что-то пошло не так. Рухнул с пятнадцати тысяч прямо на полосу, с которой взлетал. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы выкопать. Потом стали разбираться, что от него осталось – на тот случай, если в подаче кислорода был, например, угарный газ; короче, собрали все останки, чтобы отправить на экспертизу. Причем отправили в банке из-под конфет. – Он задумался. – Вот в чем ужас.

Джин не могла полностью уловить, в чем именно заключался ужас. Головки одуванчиков, банки из-под конфет – конечно, все это виделось недостойным. Возможно, потому, что звучало как-то обыденно, совсем не героически. Но ведь быть сбитым, или врезаться в горный склон, или заживо сгореть в кабине тоже не слишком привлекательно и благородно. Наверное, она слишком молода, чтобы рассуждать о смерти или о связанных с нею предрассудках.

– И как лучше всего… встретить такой миг?

– Раньше я постоянно об этом думал. Постоянно. Когда началась эта заваруха, я обычно воображал себя где-то около Дувра. Солнце, чайки, отблески древних меловых скал – прямо как у Веры Линн. Так или иначе, я тоже мог бы остаться там без боеприпасов, с пустыми топливными баками – и вдруг налетает целая эскадрилья «хейнкелей». Как огромный рой мух. Я бы пошел на перехват, вклинился прямо в их гущу с пробитым в решето фюзеляжем, выбрал ведущего ударной группы, подлетел прямиком к нему и врезался ему в хвост. И мы бы вместе рухнули на землю. Очень романтично.

– Для этого требуется смелость.

– Нет, смелость ни при чем. Это жуткая глупость и к тому же расточительность. Счет один-один – никудышное соотношение.

– И даже сегодня так считается? – Джин сама немного удивилась своему вопросу.

– Ну, сегодня… Сегодня мы несколько более реалистичны. И несколько более расточительны. Сегодня я бы последовал примеру довольно большого числа летчиков, особенно молодых, которые летали еще году в тридцать девятом – сороковом. Надо заметить, что есть такие парадоксы. Ты не можешь набраться мастерства, не набравшись опыта, но, пока ты набираешься опыта, тебя с большой вероятностью собьют. И самых молодых пареньков ты рискуешь не увидеть после вылета. Поэтому на войне в эскадрильях случается так, что старослужащие становятся старше, а молодые – моложе. Затем некоторых стариков оттесняют, поскольку они слишком ценны, чтобы их потерять, и все заканчивается тем, что опыта у тебя становится меньше, чем было вначале. Ну так вот. Представьте, что вы – там, наверху, реально высоко. Когда поднимаешься выше двадцати пяти тысяч, попадаешь словно бы в другой мир. Во-первых, там жуткий колотун; да и машина ведет себя по-иному. Медленнее набирает высоту и скользит по небу, потому как воздух сильно разрежен, и винтам не за что ухватиться, и управление чуток буксует. Потом у тебя начинает запотевать оргстекло, и обзор становится хуже. Опыт боевых вылетов у тебя невелик, и набирать высоту слегка боязно. Поднимаешься прямо к солнцу – тебе кажется, что так безопаснее. Там наверху оно гораздо ярче, чем обычно. В вышине все гораздо ярче. Прикладываешь ладонь козырьком, слегка разводишь пальцы и щуришься. Продолжаешь набирать высоту. Сквозь пальцы смотришь на солнце, не отводя взгляд, и замечаешь, что чем ближе подлетаешь к нему, тем тебе холоднее. Ты должен был бы по этому поводу забеспокоиться, но этого не происходит. Не происходит потому, что тебе радостно. А радостно тебе по причине крошечной утечки кислорода. Тебе даже в голову не приходит, что тут какой-то подвох; да, реакции замедляются, но ты считаешь, что это нормально. Потом ты слегка слабеешь; не крутишь головой так часто, как надо бы. У тебя ничего не болит, ты даже не ощущаешь холода. Больше не хочешь никого убивать: это чувство утекало вместе с кислородом. Ты чувствуешь себя счастливым. А потом – одно из двух. Либо на тебя со вспышкой и шквалом пламени обрушивается сто девятый, и все заканчивается, как по нотам. Или вообще ничего не происходит, и ты продолжаешь набирать высоту через разреженный голубой воздух, неотрывно глядя на солнце сквозь пальцы; оргстекло заиндевело, но внутри тепло, уютно, и ни одной мысли в голове, пока рука не упадет тебе на колени, а голова – на грудь, но ты даже не замечаешь, что тебе каюк…

Как прикажете на это реагировать? – подумала Джин. Нельзя же заорать «Постойте!», как будто Проссер, стоя на парапете, собирается покончить с собой. Нельзя с чистой совестью признать, что это был смелый и красивый рассказ, пусть даже тебе он показался именно таким. Нужно просто выждать – и пусть рассказывает дальше.

– Иногда мне думается, что не надо меня больше допускать к полетам. Я же вижу, что в один прекрасный день смогу что-нибудь этакое выкинуть. Как только почувствую, что сыт по горло. Конечно, надо будет сделать это над морем, иначе, не ровен час, грохнешься в чей-нибудь огород. Как после этого хозяева будут «копать во имя победы»?

– Это немыслимо.

– Вот именно что немыслимо.

– А… кроме того… вы еще не налетались… – Джин задумывала эту фразу как осторожный вопрос, но в середине, похоже, запаниковала: получилось высокомерно и категорично.

В ответ Проссер сменил тон на более жесткий:

– Ну, вы, милая девушка, хорошая слушательница, это правда, но не смыслите ни бельмеса. Ни бельмеса не смыслите.

– По крайней мере, я знаю, что ничего не смыслю, – сказала Джин, к своему изрядному удивлению; и к его удивлению тоже, потому что его тон сразу смягчился. Он продолжил, будто в забытьи:

– Там, наверху, действительно все иначе. То есть, когда налетал с мое, к тебе на какую-то минуту внезапно приходит осознание, что ты сыт по горло. Надо понимать, это нервы: ты очень долго был в напряжении, а потом слегка расслабился – и ощущение такое, будто это насовсем. Если хотите послушать курьезные истории, вам стоит пообщаться с кем-нибудь из ребят с «летающей лодки».

Хотела ли она послушать курьезные истории? Если про банки из-под конфет или про головки одуванчиков, то нет. Но Проссер не оставил ей выбора.

– Один мой приятель летал на «каталинах». Там боевые дежурства могут длиться от двадцати до двадцати двух часов кряду. Подъем в полночь, завтрак, вылет в два часа ночи и возвращение только в восемь или девять вечера. Наматывают часы над одним и тем же участком моря: какие уж там ощущения… Даже управлять не надо: почти все время «Джордж» ведет. А ты знай таращишься на море, высматривая подлодки, и ждешь очередной заварухи. Вот тогда-то твои глаза и начинают играть с тобой всякие шутки. Тот мой дружбан рассказывал, как однажды летал над Атлантикой и ни с того ни с сего резко взял штурвал на себя. Померещилось ему, что впереди гора.

– Наверно, это было такое облако – с виду как гора.

– Нет. После того как он выровнялся, а экипаж с досады обматерил его на все лады, ему удалось как следует оглядеться. Ничего: ни облачка, небо совершенно ясное… А с другим парнем приключилось нечто еще более диковинное. Нипочем не догадаетесь. Находился он в ста пятидесяти милях от западного побережья Ирландии. Летит – не торопится, смотрит вниз – и что он видит? Видит какого-то мотоциклиста: тот едет себе не спеша, как на воскресную прогулку.

– По воздуху?

– Конечно нет. Не глупите. По воздуху ехать невозможно. Двигался он по гребням волн; все чин чинарем. Очки, кожаные перчатки с крагами, сзади шлейф выхлопных газов. И довольный, как слон.

Джин захихикала:

– По морю, как по суху. Иисус, да и только.

– Я бы попросил: вот этого не надо, – с упреком выговорил Проссер. – Сам я в этом смысле без фанатизма, но не богохульствуйте в присутствии тех, кого это может покоробить.

– Прошу прощения.

– Принято.

* * *

– А вы кто?

– Я полицейский.

– Честно?

– Да.

– Правда-правда? Вы не похожи на полицейского.

– Нам приходится умело маскироваться, мисс.

– Но если переусердствовать, никто не поверит, что вы полицейский.

– Распознать всегда можно.

– Каким образом?

– Подойдите ближе – я покажу.

Он стоял у пропитанной креозотом парадной калитки с резным навершием в виде восходящего солнца; Джин оказалась на середине бетонированной дорожки – шла пощупать развешенное на веревке белье. Рослый, с мощной головой и с шеей школьника, стоял он в какой-то неловкой позе; коричневое пальто в елочку доходило ему почти до щиколоток.

– Ноги, – сказал он, указывая вниз.

Она посмотрела. Нет, ступни были не великанские, а, можно сказать, плоские и даже небольшого размера. Но что-то в них ее слегка рассмешило… Вывернутые какие-то, что ли? Да, в самом деле: мыски ботинок смотрели в разные стороны.

– Вы надели ботинки не на ту ногу? – спросила она, хотя это было почти очевидно.

– Вовсе нет, мисс. У всех полицейских такие ступни. Это предусмотрено уставом.

Она готова была поверить.

– Кое-кому из новобранцев, – голос его наводил на мысли о сырых застенках, – требуется оперативное вмешательство.

Тут уж она не поверила. И рассмеялась, а потом еще раз, когда он под своим долгополым пальто театрально вернул скрещенные ноги в нормальное положение.

– Вы пришли меня арестовать?

– Я пришел по поводу светомаскировки.

Оглядываясь назад, она думала, что это был довольно эксцентричный случай знакомства с будущим мужем. Но бывают и более эксцентричные, предполагала она. А в сравнении с иными способами – едва ли не многообещающий.

Потом он еще раз зашел по поводу светомаскировки. А в третий раз просто случайно проходил мимо.

– Не желаете ли сходить в паб – тут рукой подать, или прогуляться до чайной, или съездить познакомиться с моими родителями?

Она рассмеялась:

– Надо думать, один из этих вариантов устроит мою маму.

Так и вышло; они стали видеться чаще. Она обнаружила, что глаза у него темно-карие, что он высок ростом и слегка непредсказуем; но главное – высокий. Он обнаружил, что она нерешительна, доверчива и простодушна на грани предосудительного.

– Разве нельзя это подсластить? – спросила она, впервые отведав смесь мягкого и горького эля.

– Извини, – ответил он, – совсем забыл. Лучше закажу для тебя что-нибудь другое.

В следующий раз он вновь заказал ей порцию мягкого и горького эля, а потом вручил скрученную фунтиком бумажку. Всыпав сахар в свой стакан, она вскрикнула: пиво вспенилось и хлынуло через край; она облилась и соскочила с табурета.

– Верный способ поднять настроение, правда, сэр? – сказал, вытирая стойку, бармен.

Майкл рассмеялся. Джин смутилась. Он подумал, что она дуреха, разве не так? А уж бармен – тот определенно решил, что она дуреха.

– А знаешь ли ты, сколько бутербродов взял с собой Линдберг, когда совершал перелет через Атлантику?

Майкл опешил и от ее внезапно прорезавшегося властного тона, и – не меньше – от сути вопроса. Видимо, это была загадка. Да, наверняка; ему оставалось лишь послушно ответить:

– Не знаю. Сколько же конкретно бутербродов взял с собой Линдберг, когда летел через Атлантику?

– Пять, – многозначительно сказала она, – но съел только полтора.

– Так-так. – Ничего другого ему не пришло в голову.

– А как ты думаешь, почему он съел только полтора? – спросила она.

Наверное, это все-таки загадка.

– Не знаю. Почему же он съел только полтора?

– Понятия не имею.

– Ну и ну.

– Я подумала: вдруг ты знаешь, – разочарованно выговорила она.

– Вероятно, он съел только полтора по той причине, что они были куплены в минимаркете «Эй-би-си» и оказались черствыми.

Оба рассмеялись – в основном от облегчения, что разговор не увял окончательно.

Вскоре у Джин появились основания полагать, что она его любит. Ну а как же иначе? Она все время о нем думала; по ночам лежала без сна и предавалась разным фантазиям; ей нравилось разглядывать его лицо, на удивление полнокровное, интересное и мудрое, но совсем не мясистое, как ей показалось вначале, а эти красные пятна на щеках – свидетельство сильного характера; она немного побаивалась вызвать его неудовольствие; и ценила его, поскольку видела в нем надежного и заботливого спутника жизни, того самого мужчину, который будет о ней заботиться. Если это не любовь, то что же?

Однажды вечером он провожал ее домой под высоким спокойным небом – под небом без облаков и без аэропланов. Тихонько, будто бы для себя, он напевал с присущим ему ненавязчивым американским акцентом известного шансонье:

 
Орел – это будет к венчанью,
Решка – поманит в круиз.
Нам выпал орел неслучайно,
Откроем родным наш сюрприз.
 

Дальше он просто мурлыкал этот мотив, но ей чудились все те же слова. А вскоре они вернулись к пропитанной креозотом калитке с резьбой, и Джин плотно прижалась к лацкану его пиджака, прежде чем отстраниться и убежать в дом. Возможно, таким способом она к нему бессовестно приставала, как делал в свое время дядюшка Лесли. Напев тот же мотив про себя, она словно хотела прояснить ситуацию, но все напрасно: это была всего-навсего чудесная мелодия.

На следующий вечер, когда они дошли до того же места в переулке и небо оказалось таким же нежным, она обнаружила, что почти задыхается. Не сбиваясь с ритма своей размашистой походки, Майкл завел старую песню:

 
Орел – значит будут детишки.
Решка – мы купим кота.
Нам выпал орел, о малышка,
Бедлам, шум и гам, суета.
 

Она не нашлась с ответом. У нее не получалось собраться с мыслями.

– Майкл, хочу тебя кое о чем спросить.

– Да? – Они остановились.

– Когда ты в первый раз сюда пришел… Ведь никаких изъянов светомаскировки у нас не было?

– Ну, не было.

– Я так и знала… А дальше ты стал кормить меня этими враками про ступни полисменов.

– Каюсь, виноват.

– А кроме того, ты мне даже не сказал, что сахар в пиво не кладут.

– Не сказал, мэм.

– Так с какой радости мне выходить за такого пустозвона?

Она умолкла. Придумывая ответ, он взял ее под руку.

– Допустим, заявился бы я к тебе домой и сказал: «Хочу сообщить: шторы затемнения подогнаны у вас идеально, а ступни у меня, между прочим, совершенно нормальные – извольте убедиться», – да ты бы смотреть в мою сторону не стала.

– Возможно.

Он обхватил ее обеими руками:

– И раз уж мы начали выяснять отношения, хочу еще кое-что уточнить.

Едва заметно подавшись вперед, он будто готовился ее поцеловать, но она не поддавалась. Пусть это была всего лишь детская иллюзия, но ее не покидало смутное ощущение, что перед вступлением во взрослую жизнь необходимо устранить все недомолвки.

– Почему норка до последнего цепляется за жизнь?

– Очередная загадка?

– Нет. Просто хочу понять.

– Почему норка до последнего цепляется за жизнь? Странный вопрос.

Они пошли дальше; он заключил, что она просто уклоняется от его поцелуев.

– Норки – отвратные, злобные мелкие твари, – объявил он, не вполне довольный своим ответом.

– И по этой причине цепляются за жизнь?

– Скорее всего. Отвратные, злобные мелкие твари обычно борются за жизнь куда яростней, чем крупные, мягкие создания.

– Хм…

Джин рассчитывала услышать несколько иной ответ. Более определенный. Но до поры до времени удовлетворилась и этим. Они не останавливались. Взглянув на небо, высокое и безмятежное, с редкими, легкими стайками вечерних облаков, она спросила:

– Ну так что: скоро ли свадьба?

Он улыбнулся, покивал и замурлыкал свой привычный мотив.

Наверно, любить Майкла – это правильно. А если и неправильно, то придется. И даже без любви придется за него выйти. Нет-нет, она, конечно же, его любит, и, конечно же, это правильно. Майкл – вот ответ, и не важно, каков был вопрос.

Ухажеров у нее было не так уж много, но она не расстраивалась. В слове «ухажер», на ее слух, звучало нечто настолько дурацкое, что сами ухажеры тоже начали казаться ей придурковатыми. Где-то она не то вычитала, не то услышала такую фразу: «Он за собой ухаживает» – и с тех пор считала, что всех ухажеров отличает именно такая черта. Неужели их потому и прозвали ухажерами, что они уделяют все внимание уходу за собой? Ее всегда влекло к умным мужчинам, а не к самовлюбленным.

Для сравнения она мысленно выстроила перед собой мужчин, с которыми общалась. Наверное, мужчин можно разделить на тех, у кого есть задатки ухажеров, и на тех, у кого есть задатки супругов. Как ухажеры, Лесли и Томми Проссер, наверное, неплохи, но стоит ли с такими связывать свою судьбу? Они слегка беспутны, и полагаться на их миропонимание, вероятно, не следует. Зато такие, как папа и Майкл, судя по всему, изначально созданы для супружества. И на себе не зацикливаются, и обеими ногами стоят на земле. Вот, к слову, дополнительный критерий для сравнения мужчин: одни обеими ногами стоят на земле, а другие витают в облаках. Майкл при первом же знакомстве привлек ее внимание к своим ногам: ступни, хотя и развернутые не пойми как, на земле стояли прочно.

Этот новый критерий вполне подходил для описания четверки знакомых ей мужчин. Ни с того ни с сего ей представилось, как она целуется с Томми Проссером, и при одной мысли о его усах ее пробрал озноб: как-то раз она потренировалась на зубной щетке, и худшие страхи ее подтвердились. Что до Майкла – тот был на голову выше остальных и демонстрировал Перспективы Дальнейшего Роста (ее мама всегда маркировала это выражение прописными буквами). Под своим необъятным пальто Майкл, по мнению Джин, всегда был одет весьма посредственно; впрочем, после войны она планировала это исправить. Ведь женщины в супружестве тем и занимаются, правда? Избавляют мужчин от врожденных недостатков и пороков. Да, с улыбкой думала она, у меня он живо отучится ухаживать за своей персоной.

Для такой уверенности у нее были все основания. И если это не любовь, то что же? А он-то любит ее? Конечно. И повторяет это каждый раз, когда они целуются на прощанье. К тому же папа всегда говорил, что полицейские – люди надежные.

Майкла бесил только один предмет разговора: Томми Проссер. Возможно, по ее вине. Она и впрямь часто заводила беседу о Томми, но это же было естественно, правда? Днями напролет она сидела в четырех стенах, и Томми нередко оказывался рядом. Когда за ней заходил Майкл и спрашивал, что она поделывала… неужели ему было бы интересно выслушивать, как она чистила духовку и развешивала белье? Вот она и делилась с ним байками Томми Проссера, а однажды спросила, знает ли он, что такое бутерброд «Отбой воздушной тревоги».

– Вечно ты со своими бутербродами, – бросил Майкл. – Надо же: бутерброды.

– Эти – с одуванчиками.

– Отрава какая.

– Да, не слишком аппетитно.

– Он себе на уме, вот что меня настораживает. Никогда в лицо не смотрит. Вечно отворачивается. А я привык иметь дело с теми, кто не прячет глаза.

– Он не такой рослый, как ты.

– При чем тут рост, глупышка?

– Ну, может, он из-за этого и не смотрит тебе в лицо.

– Рост вообще не имеет отношения к делу.

Ну да ладно. По крайней мере, ей хватало ума не заикаться, что Проссер отстранен от полетов, хотя между супругами тайн быть не должно. И еще она утаила его прозвище: Восход.

Проссер же совсем не бесился, когда она заводила разговоры о Майкле, притом что не всегда разделял ее восторги.

– Сгодится и такой, – неизменно отвечал он.

– Вы и вправду думаете, Томми, что это стоящий вариант?

– Неплохой, душечка. Я так скажу: он-то уж точно не прогадает.

– Но вы ведь женаты? И счастливы?

– Слишком редко бываю дома, чтобы делать такие выводы.

– Да, наверное. Но вам в самом деле нравится Майкл?

– Сгодится и такой. Не мне же с ним под венец идти.

– И он рослый, правда?

– Вполне.

– Скажите честно: вы согласны, что из него получится отличный супруг?

– Единожды обжечься полезно. Только смотрите не обожгитесь дважды.

Она толком не знала, как это понимать, но все равно сильно рассердилась на Томми Проссера.

* * *

Миссис Барретт, одна из самых деловитых и современных женщин у них в пригороде, заглянула к Джин, подгадав, чтобы та была дома одна, и вручила ей небольшой пакет.

– Мне-то теперь это без надобности, дорогуша, – только и сказала она.

Потом, уже в постели, Джин развернула оберточную бумагу и увидела книжку в бордовом тканевом переплете – советы новобрачным. В самом начале помещался список книг авторши. Из-под ее пера вышли «Флора мелового периода» (в двух томах), «Растения древнего мира», «Очерк жизни растений», «Японский дневник», а также пьеса в трех актах «Наши страусы» и с десяток изданий под рубрикой «Сексология». Одна из них именовалась «Первые пять тысяч». Первые пять тысяч чего?

Джин не вполне понимала, как подступиться к этой книге и стоит ли вообще это делать. Не лучше ли выведать такие подробности у Майкла? Уж он-то наверняка знает, что к чему? Или нет? Подобных материй они никогда не касались. Достаточно, если мужчина разбирается в этих делах, а откуда у него такие сведения – женщине лучше не знать. И Джин относилась к этому спокойно: глупо было бы копаться в прошлой жизни Майкла. Та жизнь осталась далеко позади – в довоенном времени. Тут ей в голову скользнуло, как вампир в дверь, слово «проститутка». Ну да, мужчина посещает проституток, чтобы дать выход своим животным страстям, а потом находит себе порядочную жену; так уж заведено, разве нет? Обязательно ли ездить в Лондон, чтобы посещать проституток? Наверное, да. По ее мнению, чуть ли не все гадости, связанные с сексом, происходили в Лондоне.

В тот вечер она лишь небрежно полистала книгу, даже не остановившись на главе «Сон. Дети. Общество» и на «Приложении». Такой просмотр не считался чтением. И все же со страниц слетали какие-то выражения, которые, подобно чертополоху, липли к фланелевой ночной сорочке. Одни смешили, другие отпугивали. Раз за разом повторялось слово «эрегированный», а еще «оргазм». Ей претило уже одно их звучание. «Увеличенный и напряженный», – читала она; «увлажненный слизью», «возбужденный», далее «мягкий, небольшого размера, вялый» (фу!); «несоответствие размеров и позиций половых органов»; «неполная абсорбция мужских выделений»; «вагинизм».

В конце книги рекламировался поставленный по пьесе «Наши страусы» спектакль, «премьера которого состоялась в театре „Ройял-Корт“ 14.11.1923 г.». По мнению журнала «Панч», эта постановка искрилась «иронией и юмором в блестящем сценическом воплощении». Газета «Санди таймс» сочла, что «действие вызывает у зрителя неослабевающее возбуждение». Джин невольно захихикала и тут же устыдилась. Что за грязные мыслишки? Но тут же фыркнула повторно, вообразив аналогичную рецензию со словами: «…предельно напряженный».

О книге, полученной от миссис Барретт, Джин рассказала Майклу на прогулке.

– Удачно, – пробормотал он, отводя глаза. – Я и сам над этим раздумывал.

Чтобы расспросить его о проститутках, она долго собиралась с духом, но в этом месте улицы он всегда мурлыкал свою мелодию, и Джин решила, что выбрала неподходящий момент. И все же Майкл, несомненно, счел, что такой источник будет ей полезен, а потому вечером она уже более целенаправленно взялась за эту книгу. Ее поразило, как часто слово «секс» тянется к другим словам: «секс-просвещение», «секс-символ», «секс-шоп», «секс-бомба», «секс-услуги». И всюду мельтешат дефисы. Секс-дефисы, подумалось ей.

Она пыталась сосредоточиться, но все равно многое оставалось непонятным. Авторша самодовольно заявляла, что пишет простым и доходчивым языком, но Джин запуталась почти сразу. У нее не возникало особого желания читать то, что выхватывал глаз, – про «энергетические каркасы» и «трещину в лютне». А как прикажете понимать то, что «клитор морфологически коррелирует с мужским пенисом»? Занятные истории можно было пересчитать по пальцам. «Екатерина Арагонская постановила, что в законном браке надлежит совершать шесть актов ежесуточно. В наше время столь гиперсексуальная особа наверняка заездила бы до смерти с десяток законных мужей…» Это еще куда ни шло.

Даже те разделы, которые Джин понимала без труда, не подтверждались ее личным опытом. «В настоящее время город с его метрополитеном и кинотеатрами предоставляет меньше возможностей для мирного романтического флирта, – читала она, – нежели сады и кущи прошлого, где сбор лаванды или розмарина мог служить трогательным предлогом для неторопливого возбуждения глубокой взаимной страсти». Спору нет: на их с Майклом долю выпало военное лихолетье, но их отношения развивались, скорее, как в городе, ибо звать ее на сбор лаванды он определенно не спешил. Да и она с ходу не смогла бы ответить, где у них в пригороде растет лаванда. И почему названы только кустарники? Чем плохи цветы?

Далее: в тексте упоминалась какая-то «периодичность повторений» – нечто вроде графика, который показывает, как нарастает и угасает влечение у женщин в течение месяца. Графиков было два. Один значился как «Кривая нормального влечения у здоровых женщин», а второй показывал «Слабость и краткость возбуждения у женщин, страдающих от утомляемости и перегрузок». В конце второго графика уровень потенциального желания резко взмывал вверх и обрушивался вниз, как мячик для пинг-понга на струе фонтана. В пояснительных строках говорилось: «Непосредственно в преддверии, а также на протяжении пика „d“ повышение тонуса объекта наблюдения достигалось за счет воздействия горного воздуха».

И наконец, в разделе «Целомудренность и романтика» ей попался на глаза такой совет: «Маневрируйте. Избегайте всего низменного, тривиального, грубого. Насколько возможно, старайтесь подпускать к себе мужа лишь в те моменты, когда близость сулит наслаждение. Если позволяет материальная обеспеченность, мужу и жене рекомендуется иметь отдельные спальни. При отсутствии указанной возможности общую спальню целесообразно разделить ширмой».

На следующем свидании с Майклом она задала ему три вопроса.

– Что такое «морфологически»?

– Сдаюсь. Это как-то связано с бутербродами?

– Тебя никогда не тянуло нарвать лаванды и розмарина?

Он покосился на нее чуть серьезнее:

– Ветер дует с Коуни-Хэтч, как я понимаю?

– А можно, чтобы у нас у каждого была отдельная спальня?

– Вот так неожиданность! Я ведь, милая моя, еще пальцем к тебе не притронулся.

– Но ты же должен быть охотником, который грезит о нежданной встрече с Дианой.

– Падкой до лаванды и розмарина?

– Возможно.

– Ну, тогда мне проще завести лошаденку. – Они дружно посмеялись, и Майкл добавил: – А вообще говоря, зачем мне Диана в лесной чаще, когда у меня есть Джин за живой изгородью?

В тот вечер она убрала книгу с глаз долой. Ничего полезного в ней не было – всякая чепуха.