Читать книгу "Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия"

Прошло три дня, и Майкл как бы мимоходом сообщил:

– Да, кстати. Записал тебя на прием.

– К кому?

– Да к одной там, в Лондоне. Она, похоже, свое дело знает. О ней хорошие отзывы.

– А она, случайно… не стоматолог?

– Нет. – Он отвел глаза. – Пусть она тебя… так сказать… осмотрит.

– А мне требуется осмотр? – Джин не столько обиделась, сколько удивилась. Видимо, осмотр требовался всем. – И если обнаружится дефект, вернешь меня по месту приобретения?

– Нет-нет, милая, это совсем другое. – Он взял ее за руку. – Это… ну… Просто… для женщин обязательно. То есть с недавних пор это обязательно.

– Никогда не слышала, чтобы женщин возили в Лондон на осмотр. – Джин всерьез рассердилась. – Как, интересно знать, обходилась пригородная публика, пока не было железных дорог?

– Это не то, что ты подумала, милая моя, то есть не только это. Ну… еще по поводу детишек и прочего.

Теперь настал ее черед отвести глаза. Господи, подумала она. Разве не на мужчине лежит вся ответственность? Разве не это подразумевалось под «ответственностью» в той книге? Внезапно ей в голову полезли другие слова. «Эрегированный», и «трещина в лютне», и «увлажненный слизью». Вся эта тема казалась совершенно кошмарной.

– А разве мы не можем быть просто друзьями? – спросила она.

– Мы уже друзья. Потому мы и женимся. В браке мы останемся друзьями, но будем… женаты. Вот и все.

– Я поняла.

На самом деле она ничего не поняла. Ей стало дурно.

– А если я окажусь с дефектом, ты отвезешь меня подышать горным воздухом? – спросила она.

– Сразу же, как только позволит рядовой Гитлер, – пообещал он. – Как только позволит рядовой Гитлер.

Из доктора Хедли получился бы замечательный стоматолог, подумала Джин. Оживленная и компетентная, разносторонняя и красноречивая, приветливая и жутко страхолюдная. На ней был белый халат, накинутый поверх костюма, похожего на офицерскую форму. Усадив Джин на кушетку, она принялась заговаривать ей зубы досужей болтовней о Лондонском блице.

Джин сочла эту методику неуместной и внезапно напомнила:

– Я пришла на осмотр.

– Ну разумеется. Осмотр у нас будет сегодня, а примерка – на следующей неделе. Я убедилась, что девочки в большинстве своем обычно не торопятся.

– Понимаю.

Какая еще примерка? Боже!

Тут доктор Хедли начала задавать вопросы про Джин и Майкла, и некоторые из них, на первый взгляд, совершенно не относились к делу.

– А что ты знаешь о половом акте? Скажи откровенно.

Джин упомянула книгу в бордовом тканевом переплете, написанную женщиной, чья пьеса про страусов начиналась с возбуждения и сохраняла его до конца.

– Прекрасно. Стало быть, ты уже знаешь почти все. У девушки за душой всегда должна быть начитанность. И что ты думаешь о половом акте – ну, обобщенно?

К этому моменту Джин уже чувствовала себя увереннее. Шокировать доктора Хедли не представлялось возможным. Волосы у нее были зачесаны кверху и стянуты в аккуратный, но кособокий узел. Джин узрела в нем сходство с деревенским караваем.

– По-моему, в нем есть что-то курьезное.

– Курьезное? Ты хочешь сказать – странное. Поначалу так бывает. Но к этому привыкаешь.

– Да нет, курьезное. Комичное. Смешное, «ха-ха-ха».

Возбужденное, подумала она; трещина в лютне; лаванда; Екатерина Арагонская. И позволила себе хихикнуть.

– Вот комичным, девочка моя, он не бывает. – Боже, началось… – Он в высшей степени серьезен. Он прекрасен, порой непрост, однако ничего смешного в нем нет. Понимаешь? – Джин кивнула, краснея за свою оплошность, но поняла разве что наполовину. – А теперь ступай за ширму и снимай всю одежду ниже пояса.

Джин, как пришибленная, повиновалась. Не знала только, как поступить с обувью. Туфли – это одежда или нет? Может, их как раз лучше надеть? О господи. Ну кто тянул ее за язык: мол, секс – это смешно. Естественно, он может оказаться совсем другим. Надо думать, «периодичность повторений» ее удивит; надо думать, никакой горный воздух ей не понадобится. Как она ни старалась, все ее мысли зацикливались на пенисе Майкла. Собственно, не на пенисе как таковом (его она до сих пор не видела и даже не представляла), а на идее пениса. О том, как он соединит их тела, подобно секс-дефису.

Она вышла из-за ширмы. Ей было велено лечь, а потом… Господи. Как мустанги по мне проскакали, подумалось ей. Молчание угнетало. «Орел – это будет к венчанью…» – промурлыкала она. Потом смущенно умолкла. Наверное, доктор Хедли не одобряла мурлыканья, даже если куплет оказывался уместным.

– Может возникнуть легкое ощущение холода.

Джин напряглась. Ее окатят холодной водой в наказание за легкомысленную песенку? Но нет, это оказалось… она прекратила думать о себе ниже пояса. Веки у нее сомкнулись, как плотно задернутые светомаскировочные шторы, но сквозь них пробивалось красное свечение внешней жизни. Черное с красным – цвета войны: цвета войны Томми Проссера. Томми Проссер в своем черном «харрикейне» со сдвинутым фонарем, а красные отблески приборной доски мягко освещают его лицо и руки. Томми Проссер из своего черного «харрикейна» высматривает красные выхлопы бомбардировщиков, возвращающихся на свои базы. Черное и красное…

– Детская – это прекрасная задумка, игровая комната тоже возражений не вызывает, – ни с того ни с сего высказалась доктор Хедли.

– Вот и хорошо.

К чему она клонит? Доктор Хедли выдвинула ящик и достала три круглые жестянки, помеченные номерами. Две, что побольше, она убрала с шутливым «Не будем гнать лошадей», а третью открыла. Из-под отвинчивающейся крышки вырвалось облачко талька.

– Сейчас я просто покажу, как этим пользоваться, а в следующий раз попробуешь сама.

Доктор Хедли извлекла из жестянки колпачок и щелчком стряхнула с него тальк.

– Очень просто, видишь? Вот тут пружинка, – она сжала колпачок в узкую восьмерку, – гибкая, прочная, абсолютно безопасная, если правильно вставить. Можешь убедиться.

Джин взяла колпачок. С виду огромный. И в какое место его помещают? Не иначе как оборачивают им, как дождевиком, секс-дефис и закрепляют тесемкой. Она попыталась сжать ободок. Он вроде бы не поддавался. Тогда она опустила колпачок на лежавшую перед ней салфетку и попробовала еще раз. Ободок подчинился, и ей в ладонь ударил эластичный черный купол. Она взвизгнула.

– К этому быстро привыкаешь.

Джин усомнилась. Ради Майкла она, конечно, была готова на все; но разве нельзя остаться просто друзьями?

– А вот это – гель-смазка.

В руке доктора Хедли откуда ни возьмись появился тюбик. О господи. А как же «увлажненный слизью»?

– Нет, не… а это… обязательно?

Оставив ее вопрос без ответа, доктор Хедли усмехнулась.

– Вы же сами сказали, что в этом нет ничего смешного. – Джин обозлилась на эту женщину, к которой ее заманили.

– Так и есть, но смеялась я не над этим. А над тобой. Вы, девочки, вечно хотите всего сразу: чтобы одни удовольствия – и никакой ответственности.

При слове «ответственность» докторша принялась наносить гель на ободок колпачка, а затем и на мягкую вогнутую резину. После этой краткой наглядной демонстрации она передала колпачок Джин.

– Нет, держи крепко, он не кусается. Нет, еще крепче. Между большим пальцем и остальными, между большим и остальными; неужели тебе не доводилось играть с перчаточными куклами?

Опасаясь выронить колпачок, Джин вернула его на стол. На первый раз с нее было вполне достаточно.

В ожидании поезда на Паддингтонском вокзале Джин заметила громоздкий, выкрашенный зеленой краской аппарат с большим циферблатом. Только вместо цифр на нем значились буквы алфавита. Крутишь стрелку – и за один пенни можешь набрать на узкой металлической полоске до пятнадцати букв. Выщербленная эмалированная табличка призывала желающих передавать приветы знакомым. Джин была не уверена, что это понадобится. Ей не хватало уверенности даже для жалости к себе; ее лишь изводила неприкаянность. Она стала послушно крутить металлическую стрелку от буквы к букве и, нажимая на рычажок, ухитрилась набрать ДЖИН, а потом и САРДЖЕНТ. В запасе оставались еще три буквы. Папа, хотя и осуждал такие легкомысленные расходы, наверняка захотел бы убедиться, что тут она не переплатила. Фамилия, звание, личный номер – таков ведь порядок? Звания у Джин не было, личного номера тоже. После недолгого раздумья она набрала XXX, извлекла свою металлическую полоску из боковой прорези и спрятала в сумочку.

* * *

Джин предполагала – чисто интуитивно – что за последний год с Томми Проссером нечто произошло: нечто особенное, но узнаваемое. До этого он был отважным пилотом «харрикейна», а теперь, отстраненный от полетов, сделался раздражительным и опасливым. От нее требовалось не так уж много: найти источник этого страха, дать возможность человеку выговориться о каком-то жутком, травмирующем испытании, выпавшем на его долю, – и он пойдет на поправку. В таких пределах Джин была знакома с основами психоанализа.

Как-то раз она сидела на кухне с банкой чистящей пасты и шеренгой вилок. Проссер говорил мягче обычного. Для начала он завел речь про 1940 год, но так, будто вспоминал Монс или Ипр – далекое прошлое, которое не коснулось его напрямую.

– Мой первый самостоятельный вылет был – сущий мюзик-холл. Над Северным морем мне повстречалась парочка «мессеров». Расклад был не в мою пользу, а потому я ушел за облако, чуток покрутился и повернул на базу. На полной скорости. А когда требуется скорость, нужно пикировать, вот и все. Так я и сделал, а тут откуда ни возьмись пулеметы. Стало быть, один из тех сто девятых спикировал за мной. Ну, я – штурвал от себя и быстрее молнии заложил крутой вираж. Осмотрелся как следует, но ничего не увидел. Не иначе как оторвался. Ну, сам опять носом вниз – и на базу. Набираю скорость. И тут – угадайте что? – опять пулеметы. Я – штурвал на себя, и очереди смолкают. Резко набираю высоту, присматриваю себе облако, и тут до меня доходит. Я же в пике наверняка сжимал ручку все крепче да крепче. А гашетка-то на ручке сверху, вот ведь какое дело. И значит, очереди пускал я сам и самого себя напугал до помрачения рассудка. Метался в небе как последний дурак.

Джин улыбнулась:

– А когда вернулись, рассказали своим?

– Нет. Вначале помалкивал. А потом кто-то признался, что выкинул номер еще чище. Но тогда все подумали, что я привираю.

– А летчики всегда признаются в своих ошибках?

– Еще чего!

– И в чем у вас в полку не признавались?

– В чем мы не признавались? Да как обычно. Что струсили. Что боялись подвести парней. Что страшились не вернуться. Поймите: если кто-то думает, что не вернется, этого не скрыть. Сидишь в ожидании вылета и замечаешь, что кто-то вдруг стал очень вежлив. То есть реально вежлив, без всякой видимой причины. И тут ты припоминаешь, что он уже не первый день таков: за столом сахар к тебе придвинет, говорит тихо, никого не задирает. А сам все время думает, что пути назад ему нет. И хочет запомниться классным парнем. Но за собой, естественно, ничего не замечает.

– А с вами такое бывало?

– Откуда я знаю? Со стороны ведь себя не видишь. Может, чем-то и выдавал себя. Мелочью в кармане побрякивал, допустим.

– То есть летчикам запрещено признаваться, что им страшно?

– Само собой. Это последнее дело. Даже если знаешь, что ребята видят твое состояние.

– Можно вопрос?

– Вы уже без спросу спросили, верно? – Проссер сверкнул мимолетной улыбкой, будто говоря: «Да, сегодня у меня настроение получше».

Джин опустила глаза, словно ее поймали на бряканье мелочью.

– Валяйте, спрашивайте.

– Вот я все думаю: как это – быть храбрым?

– Быть храбрым? – Такого вопроса он не ожидал. – А вам зачем?

– Ну, интересно. То есть, если, к примеру…

– Да нет… это… трудно объяснить. В смысле – бывает по-разному. Сделаешь что-нибудь обыкновенное, а парням кажется, что ты проявил храбрость; или наоборот, думаешь, что показал себя с лучшей стороны, а они – молчок.

– И кто же в итоге решает, что такое храбрость? Другие или ты сам?

– Не знаю. Наверно, отчасти ты сам, а они, когда дело доходит до фанфар… ну и так далее. Поймите: обычно над этим вообще не задумываешься.

– Это вы скромничаете.

Джин, конечно, заметила ленточки на форме Восхода Проссера. А их почем зря не раздают.

– Нет-нет. Отнюдь. Ну, то есть ты ведь не планируешь загодя: «Покажу-ка я себя храбрым», чтобы после откинуться на спинку кресла и подумать: «Черт побери: храбрости мне не занимать».

– Но вам же надо принимать решения. Если видишь, что кому-то пришлось туго, то, наверное, говоришь: «Сейчас приду на помощь».

– Вовсе нет. Говоришь что-нибудь нецензурное. А потом ввязываешься в бой. На гражданке решения принимаются иначе. А тут раз – и вперед. Иногда ситуация попроще, у тебя есть время подумать, но думаешь ты так, как тебя учили думать в таких обстоятельствах, а сам порой как в тумане, словно под хмельком, но в основном – раз-два и готово.

– Вот как.

– Простите, если разочаровал. У других, возможно, это по-другому. Но я не могу объяснить, что такое храбрость. В руки ведь ее не возьмешь, чтоб разглядеть поближе. Когда храбрость рядом, ты ее не ощущаешь. Волнения нет, головокружения тоже, и вообще… Ну, может, чувствуется нечто большее: дескать, я знаю, что делаю, но не более того. И говорить о храбрости не получается. Будто ее нет вовсе. – Проссер словно начал слегка распаляться. – Она же не подчиняется разуму, так ведь? Разумно было бы перетрусить так, что штаны потеряешь. Вот это разумная реакция.

– А здесь другое? То есть испугаться можно, когда есть что терять?

– А! Страх. Да, это другое. – Он успокоился, пожалуй, так же быстро, как распалился. – Совсем другое. Вы и про это хотите узнать?

– Да, если можно. – Джин внезапно осознала, насколько разговор с Проссером отличается от разговоров с Майклом. С одной стороны, труднее, но…

– Пункт первый: когда страшно, ты это понимаешь. Пункт второй: то же самое бывает со всеми. Пункт третий: ты сознаешь, что страх – и ничто другое – заставляет тебя делать именно то, что ты делаешь.

– А что он заставляет делать?

– Да все. Поначалу не так уж много. Чуть дольше смотришься в зеркало. Летишь чуть выше или чуть ниже, чем нужно. Печешься о безопасности. Выходишь из боя чуть раньше, чем прежде. Раз-другой огрызнешься в столовой. Находишь больше неполадок в самолете. Из-за таких мелочей возвращаешься на базу раньше или нарушаешь строй. А потом наступает время, когда ты сам начинаешь все это за собой замечать. Наверно, потому, что видишь, как это замечают другие. Возвращаешься – механики тут как тут: ты еще из кабины не вылез, а они уже проверяют, стреляли пулеметы или нет. И если пару раз подряд стрельба не велась, тебе кажется, будто они что-то бормочут. И тебе вечно чудится одно и то же слово. Трус. Трус. И ты думаешь: я не позволю, чтобы меня обзывали трусом, и вот уже ты отрываешься от своего звена, забираешься в облако и даешь очередь за очередью. И если продолжать, расстреляешь весь боекомплект, и останется только вернуться на базу. И, приземлившись, ты показываешь механикам большой палец и говоришь им, что почти наверняка вмазал «хейнкелю» – он сильно дымил, и хотя ты не видел, как он падал, но уверен, что враги, если они и дотянули до Германии, то на честном слове – и вот парни уже кричат тебе «ура», и ты сам уже наполовину поверил, и задумываешься: упомянуть это на разборе полетов или смолчать, но тут понимаешь, что смолчать нельзя: ты перед своими механиками перья распускал, а разведке не доложил – а вдруг кто-нибудь прознает? Ну, докладываешь – и оглянуться не успеешь, как оказывается, что ты уже сбил к чертовой матери все машины люфтваффе, которые прятались в облаках, где ты расстрелял свой боекомплект.

– И вы так поступали?

– Этим кончилось, когда меня вторично отстранили от полетов. В первый раз тоже намечались кое-какие признаки, но у меня уверенности не было, и у них тоже, так что на всяких случай отстранили меня на пару дней. Но понимание пришло во второй раз. Тогда я понял, что представлял собой в первый раз.

– Наверно, вначале у вас просто сдали нервы.

– Вот именно. Нервы, испуг, боязнь, трусость – именно так. Знаете, как говорится: кто обжегся дважды, тому конец.

Джин вспомнила, что он примерно так и сказал, когда она спросила его мнения о браке с Майклом.

– Ну, это бабушкины сказки, я уверена.

– А бабушки много чего знают. – Он усмехнулся. – Хотя бы мою спросите.

– Расскажите, как это – испугаться?

– Я же говорил. Сбежать. Струсить.

– Но как это ощущается внутри?

Проссер задумался. Он твердо знал ответ. Ему это снилось раз за разом.

– Ну, в чем-то – ничего особенного. Дрожь в руках, сухость во рту, в мозгах напряжение – перед вылетом даже крепкие нервы так себя проявляют. Обычно. А иногда – нет. Пока ждешь, ощущаешь какие-то мелкие признаки, а взлетел – и они исчезают, однако могут снова возникнуть перед боем, но, когда идешь на сближение, опять исчезают. Но если ты благополучно вернулся, такие проявления порой не отступают, и это уже скверно. Вот тогда-то приходит страх.

Он помолчал, глядя на Джин. Она не отвела взгляда, и он продолжил:

– Вот представьте: вы проглотили какую-нибудь кислятину, вроде уксуса. Вообразите, что вкус ее ощущается не только во рту, но и дальше. Сперва во рту, потом в глотке, в груди, в желудке. А теперь представьте, как она медленно-медленно застывает между грудиной и горлом. Мало-помалу застывает. Уксусная каша – везде. Кислятина – во рту. Сырость и дряблость – в желудке. Каша застывает между горлом и грудью. Это значит, что ты не можешь доверять своему голосу. И вот иногда ты убеждаешь себя, что передатчик вышел из строя, а иногда убеждаешь себя, что связь прервана. Стиснешь губы, а кислота стоит у тебя в горле. Половина твоего тела пропитана этой тошнотворной кислятиной, и, поскольку ты все время чувствуешь ее вкус, тебе кажется, будто можно сунуть палец в горло – и от нее избавиться. Но нет, не получается. И она остается с тобой – холодная, кислая, застывающая, и ты понимаешь, что она никуда не денется. Никогда. Потому что ей там самое место.

– Возможно, это когда-нибудь пройдет, – сказала Джин, чувствуя фальшивое бодрячество собственного голоса: она как будто уверяла инвалида, что ампутированные ноги вот-вот отрастут и все станет как прежде.

– Обжегся дважды, – приглушенно выговорил он.

– А я уверена, что вы вернетесь, – продолжала она все тем же голосом больничной санитарки. – И будете опять браконьерствовать над аэродромами и все такое… И вообще.

– Это осталось позади, – сказал Проссер. – В том времени, когда все, куда ни кинь, занимались вязанием из шерсти цвета хаки – для фронта. Помните?

– Мое вязанье у меня сохранилось. Я его так и не закончила.

– Ну да. Вязанье цвета хаки. Возненавидь гуннов. Отрази врага. Все тебе по сердцу, чисто, ты счастлив. Допускаешь, что когда-нибудь умрешь, только это не кажется таким уж важным, и ты не размышляешь, надолго ли все это затянется, ну и вообще. И в любом случае все для тебя внове. И некоторые из тех дней словно бы стали лучшими днями твоей жизни.

– Например, когда виделось, как солнце восходит дважды.

– Например, когда виделось, как солнце восходит дважды. Когда сопровождал бомбардировщики через Ла-Манш к их цели и добрался до нее. И группа встречающих приветствует тебя фонтанами грязи, а ты только смотришь – зеленое, и желтое, и красное зависает в воздухе, – и ты не думаешь, что тебя могут прикончить, а думаешь: это же точь-в-точь как бумажные ленты на танцульке субботним вечером. А теперь все по-другому. Ведь держаться так до бесконечности невозможно.

– И теперь у вас нет такой, как раньше, ненависти к немцам? – Джин решила, что они в чем-то достигли согласия. Может быть, храбрость рождается из ненависти или хотя бы подпитывается ею. А этот Восход просто растратил свою ненависть, вот и все. Ничего зазорного в этом нет, совсем наоборот.

– Ненавижу я их так же зверски. Точно так же. Может, по другим причинам, но точно так же.

– Ох. Там что-то случилось? Что-то жуткое? Что лишило вас храбрости?

Проссер старательно заулыбался, будто и вправду хотел по возможности все для нее упростить. Но не смог.

– Извините. Совсем не так. Юноша за одну ночь превращается в мужчину. Мужчина становится героем. Герой дает трещину. Прибывают новые юноши, выковываются новые герои. – Он словно бы поддразнивал ее, как никто и никогда. – Со мной – не так. Я не дал трещину. Во всяком случае, в общепринятом смысле. Просто через какое-то время все сходит на нет. Запасы истощаются. И ничего не остается. Тебе говорят: надо отдохнуть, подзарядить аккумуляторы. Но не все аккумуляторы подзаряжаются. По крайней мере, нынче.

– Не будьте пессимистом, – сказала она, хотя этот бодряческий тон не убеждал даже ее саму. – Вы же по-прежнему любите летать, правда?

– Я все еще люблю летать.

– И все еще ненавидите немцев?

– И все еще ненавижу немцев.

– Ну, выходит так, мистер Проссер?

– Ну, выходит, так, без-пяти-минут-миссис Майкл Кертис; боюсь, вы не услышали того, что требовалось доказать.

– Мм… Но я уверена. Просто знаю это. Подумайте о восходах солнца.

– Ну, – сказал Проссер, – я вовсе не уверен, что мне это нужно. Кто видит, как солнце восходит дважды, тот и обжигается дважды. Сдается мне, это справедливо. По чесноку. Так, пожалуй, проще всего соскочить.

– Нет, пожалуйста, не привыкайте к этому.

– Шучу.

* * *

На следующей неделе Джин снова отправилась к доктору Хедли. Она обещала себе не выискивать ничего смешного. Хотя вряд ли у нее возник бы такой соблазн.

Вновь появилась круглая жестянка, и поднялось облачко талька, и было показано, как наносить гель, и снова Джин подумала: «Смазывается слизью?» Наверно, это и есть тюбик геля-слизи. Потом ее перевернули вверх тормашками, словно она выбрала не тот ярмарочный аттракцион, и приказали расслабиться. Она расслабилась, воспарив над тем, что с ней проделывали, а потом и вовсе улетела. Оказалась в черном «харрикейне», а мимо проносились облака. Восход Проссер добился, чтобы его кабину оснастили плетеным сиденьем, и взял ее в полет. Полет, сказал он, способен излечить не только коклюш. И обещал показать ей свой фокус. У дяди Лесли был шикарный фокус с сигаретой, но у Проссера еще лучше – с солнцем. Так, поехали, смотри вот туда через мое плечо, за черное крыло, следи, как оно встает, следи, как оно встает. А теперь снижаемся, снижаемся еще на десять тысяч футов и ждем… Гляди в оба: солнце всходит опять. Вершится обыкновенное чудо. Повторить? Ну нет, разве что тебе захочется в гости к подводникам.

– Теперь попробуй сама.

Расслабленность облегчила доктору Хедли объяснения и демонстрацию. Беда лишь в том, что Джин ее не услышала – ни единого слова. Теперь, неуверенно держа скользкий колпачок, сжимая его в восьмерку и пробуя вводить в себя неведомо под каким углом, она сосредоточилась и напряглась. Доктор Хедли, примостившись на скамеечке и сжимая ее запястья, пыталась подсказать ей направление. Пора с этим завязывать, подумала Джин и нажала посильнее. Ох. Ох.

– Да нет же, не так, глупенькая. Смотри, что ты наделала. Ну ничего, просто чуток здоровой крови.

Доктор Хедли пустила в ход полотенце и теплую воду. А через некоторое время спросила:

– Продолжим?

Джин опять ускользнула в ясную безоблачную зарю над Ла-Маншем, и голос доктора Хедли зазвучал, словно из репродуктора. Вот этой стороной кверху, складываем восьмеркой, находим шейку матки, ободок прилегает плотно, удобно, а затем… пальчик согнули, потянули…

Инструктаж – как для какого-то воздушного маневра. Благодаря этому манипуляция казалась не слишком унизительной и вроде как отстраненной.

– Возможно, будет еще немножко кровить, – предупредила доктор Хедли.

И напоследок Джин получила завершающие инструкции по использованию колпачка. В какой момент надевать, через какой промежуток времени извлекать, как за ним ухаживать: мыть, обсушивать, присыпать тальком и убирать в жестянку до следующего раза. Ей вспомнился отец, заядлый курильщик трубки: он, как могло показаться, тратил куда больше времени на то, чтобы прочищать трубку, набивать чашу и приминать табак, чем на само курение. Впрочем, не исключено, что все удовольствия таковы.

В затемненном поезде отправлением с Паддингтона Джин призадумалась, не лишилась ли она девственности. Да или нет? По ощущениям – да… точнее, она воображала, что потеря девственности естественным путем произошла бы именно так. Она чувствовала, что ее взорвали, она чувствовала, что над ней надругались. «Трещина в лютне»… она не понимала, что это означает, но, похоже, то самое. У нее в сумке лежал небольшой картонный футлярчик; она даже не знала, как его определить. Защитник или агрессор? Защитник на службе агрессора, вроде Майкла? Какому экземпляру досталась ее девственность – уже знакомому или его близнецу из той же фабричной партии? Может, она – дуреха или просто драматизирует ситуацию? Как бы то ни было, она пошла на это ради Майкла. Ведь могло быть и хуже. Нынче сплошь и рядом случается кое-что похуже, и почти всегда – при участии мужчин. А тебе пришлось обойтись своими силами, разве нет?

Ее страшил футлярчик в сумке; из-за него контролер на вокзале мерещился ей таможенником. Запрещенные к вывозу предметы имеются, любезная? Нет, мне даже декларировать нечего. Всего-то один взрыватель. Одна треснувшая лютня. Один предмет нижнего белья, слегка замаранный кровью.

Доктор Хедли и этот футляр превратили все в определенность и неизбежность. Но эта определенность не принесла ей уверенности. Она поймала себя на том, что вовсе не жаждет лечь в постель с Майклом. Конечно, она его любит; конечно, все пройдет гладко; конечно, он в этом деле разбирается досконально, а инстинкт компенсирует любую взаимную неопытность. Все будет красиво и даже, быть может, духовно, по утверждению некоторых; но, как ни прискорбно, кое-какие детали имеют сугубо практическое значение. А вдруг эта практическая сторона повлияет на ее реакции? Вдруг этот футляр исказит ее Периодичность Повторяемости?

По возвращении домой Джин сама себя удивила, в очередной раз взявшись за бордовую книжицу миссис Барретт. Она обратилась к разделу, озаглавленному «Основной ритм», твердо решив на сей раз отбросить шутки в сторону и выяснить, каким должно быть обещанное действо. Некоторые, прочла она, воспринимают его как совокупность простых толчков, однако все намного сложнее. «Все мы, – разъясняла автор „Наших страусов“, – когда-нибудь наблюдали, как морская зыбь регулярно набегает на песчаную косу, и замечали, что накат следующего притока воды может создать другую систему ряби под прямым углом к первой, в поперечном направлении, причем два этих наката перекрещиваются, проходя один сквозь другой».

Джин, которая никогда не бывала на море, попыталась вообразить рисунок перекрестной ряби. Она услышала сдавленные крики чаек и увидела гладкий, нетронутый песок. Все это представлялось весьма приятным. Весьма приятным, но не слишком важным. Или попросту смехотворным?

Дядя Лесли на свадьбе не присутствовал. Дядя Лесли смылся. Зато присутствовали родители Джин, равно как и высоченная, длинноносая мать жениха, которая держалась то ли смущенно, то ли пренебрежительно – Джин так и не разобралась; был еще полицейский – приятель Майкла, он же шафер, который шепнул ей перед венчанием: «А не сбежать ли нам, пока не поздно?» (Джин сочла такой треп неуместным). И наконец, двоюродный брат Майкла, специально приехавший из Уэльса. Одно небольшое семейство породнилось с другим – семеро участников, почти незнакомых друг другу и не сумевших решить вопрос об уместности бракосочетания во время войны. Дядя Лесли отмел бы такие тонкости, чтобы настоять на общем веселье; произнес бы спич или показал фокусы. Возможно, ей особенно не хватало присутствия дядюшки: ведь она в детские годы планировала выйти за него замуж. Его отсутствие выглядело двойным дезертирством. Но ведь дядя Лесли сбежал не без причины. Во всяком случае, так истолковал события отец невесты. Дядя Лесли, прожив в Англии всю свою жизнь, поспешил отбыть первым же пароходом в Нью-Йорк, как только Чемберлен вернулся из Мюнхена. В письме из Балтимора, которое вызвало у родни бурные дебаты, Лесли сообщал следующее: Чемберлен обещал стране мир на все времена; и он, Лесли, понимая, что годы уходят, решил безотлагательно повидать мир; вскоре после его прибытия в Америку совершенно неожиданно вспыхнула война; он (уже) староват для действительной службы; нет ни малейшего смысла пускаться в обратный путь через Атлантику, чтобы только пополнить собою число голодных ртов; целесообразнее всего ему устроиться на работу за океаном, чтобы отправлять домой продовольственные посылки; и конечно, если янки окажутся втянутыми в эту заваруху, он пойдет добровольцем в американскую армию – естественно, при условии, что будет признан годным к строевой.

Папа изложил эти факты маме несколько иначе: я всегда знал, что твой братец – редкостный прохиндей; пусть не брешет, что он слишком стар для действительной службы; кто мешал ему вступить здесь в ополчение или в противопожарный отряд, а то и устроиться на завод, да только этот оболтус никогда не любил марать руки и не поднимал ничего тяжелее… ложки; а если он обещает нам продовольственные посылки, то лишь для того, чтобы пустить пыль в глаза… что нам прислали сегодня к ужину, мать – кусочек пирога с запеченной совестью да ломтик пудинга из остатков чести: ну, ничего, проглотим и эту дрянь, покуда она совсем не протухла, но что он имеет в виду, посулив нашей Джин, только-только обрезавшей косу, «соблазнительное белье»? Я не потерплю, чтобы моя дочь такое нацепила, когда над нами кружат бомбардировщики, это непристойно, а если он пойдет добровольцем в американскую армию, то я переплыву Северное море; быть может, наш Герой Стратосферы (справа от меня) запросит добавки пирога с совестью, пусть уже забродившей, но не выбрасывать же такое добро в помойку.

В первые два года войны их семья съела немало пирогов с совестью. Белье папа сразу конфисковал, однако вернул его Джин, когда та вышла замуж. Это был единственный свадебный подарок от дяди Лесли. Она сообщила ему свою новость, но он не ответил. Затаился до конца войны. Папины догадки о причинах его молчания мама не всегда выслушивала благодушно.

Выходя замуж, Джин имела следующие навыки:

застилать кровать, подгибая уголки по больничному образцу;

шить, латать и вязать;

готовить три вида пудинга;

разводить огонь и чернить решетку;

возвращать блеск старым пенни, выдерживая их в уксусе;

гладить мужские сорочки;

заплетать косу;

вставлять колпачок;

заготавливать фруктовую настойку и варить варенье;

улыбаться, когда улыбаться невмоготу.