Читать книгу "Эмоции в семье"

В человеческом общении существуют два уровня передачи информации: вербальная (словесная) и невербальная. Общение так устроено только у людей, только мы можем использовать «вторую сигнальную систему», если применять термин академика Павлова.

Вторая сигнальная система – это слова, текст, то, что мы говорим. Первая сигнальная система есть в животном мире и у нас. И мы, пользуясь словами, привыкли недооценивать контекст: мимику, интонации, тембр голоса, положение в пространстве относительно того, с кем мы общаемся. Это масса невербальных, несловесных признаков.

Представьте, что по телевизору идет новый незнакомый фильм, и мы по какой-то причине не можем включить звук, к тому же там нет субтитров. Даже если мы смотрим его без звука, то поймем фабулу и сюжет, оценивая невербальное общение героев.

У ребенка, особенно до семи-восьми лет, когда лобная доля головного мозга только созревает, очень сильно развито восприятие эмоционального и невербального компонентов в общении. На минуточку, 80 % общения – это не слова. И если мы словами говорим одно, а вся наша мимика, пантомимика, интонации, весь комплекс факторов говорит другое, мы фактически подаем противоречивые сигналы, и ребенок оказывается в ситуации информационного парадокса. Он это чувствует и начинает искать разгадку. Но даже сама по себе ситуация информационного противоречия вызывает тревогу.

Наверняка вы можете вспомнить какую-то ситуацию из вашего детства или отрочества, когда отношения ваших родителей, бабушек и дедушек были не безоблачными, но вам про это не говорили, хотя вы прекрасно знали, как обстоят дела. В советской культуре было принято скрывать от ребенка серьезные трудности, потому что считалось, что ребенок мал и не поймет. Очень часто взрослые люди говорят: «Да, тогда умер дедушка, а мне не говорили. Я видела заплаканные глаза и понимала, что что-то не так, но никто мне ничего не сказал».

Совсем недавно я слышала от одной знакомой, взрослой женщины, воспоминание о том, как умер ее отец. Ей никто об этом не рассказал, никто не был готов разделить с ней эту боль. Она через многие годы вспоминает об этом как об очень сложном событии, потому что тогда она оказалась одна со своими догадками и тревогами.

Полагая, что ребенок еще мал и многое не может понять, мы на самом деле делаем легче не ребенку, а самим себе, потому что нам очень трудно решиться на этот разговор. Молчать проще.

Однако оформить переживания в слова крайне важно для общего психического развития ребенка, для его эмоционального комфорта, для того, как он будет развиваться как личность, и для доверия в отношениях. Считается, что, когда ситуацию можно назвать и описать словами, она принесет меньше тревоги, боли и потенциального вреда. Слова помогают контейнировать эмоцию, то есть поместить в безопасный контейнер, откуда она перестает вредить.

Если мы не разговариваем о произошедшем, не подбираем слова, не даем ребенку каких-то наводок, он оказывается незащищенным.

Приведу пример: внезапная серьезная болезнь старшего родственника, скажем, бабушки. Взрослые нервничают, ищут врачей, обсуждают варианты лечения. Они напряжены, чаще отсутствуют дома, потому что навещают бабушку в больнице. Но ребенку по какой-то причине решают не говорить все обстоятельства: «Бабуля просто уехала отдыхать, а мы заняты, у нас важный рабочий проект».

Не называть ситуацию как есть – ошибка. Фактически, делая так, мы не учим ребенка выражать свои тревоги, страхи, расстройство оттого, что заболел близкий человек. Мы делаем прямую коммуникацию запутанной и кривой.

Что происходит внутри у ребенка в этом случае? Он начинает домысливать. Когда происходит что-то серьезное, ребенок смотрит лишь на противоречивую поверхность и понимает, что словами мы говорим одно, а все 80 % невербалики кричат о другом. Тогда он начинает придумывать, искать, в чем же дело, и домысливать другие сценарии.

Длительный дискомфорт, который переживают взрослые, – это стресс для ребенка, он его чувствует. Если мы не называем его словами, он начинает переживать по-другому, гораздо сильнее и серьезнее, чем мы думаем.

Ребенок после шести и до семи-восьми лет думает, что это он отвечает за происходящее. Если в жизни взрослых случаются какие-то беды или испытания, которые мешают гармонии, ребенок думает, что это все из-за него. Он недостаточно хорошо себя вел, не слушался, думал глупые мысли, не делал то, что говорили родители. Через подобные мысли ребенок разворачивает картину, которая гораздо хуже происходящего на самом деле.

У детей до полового созревания, до 12–14 лет, мышление немножко мифическое, они думают, что их мысли материальны. После девяти-десяти лет такого уже меньше, но возраст от пяти до восьми лет – это период, когда ребенок верит, что его плохие мысли могут менять мир не в лучшую сторону.

Очень часто, работая со взрослыми, состоявшимися людьми в психотерапии, я слышу следующие рассказы: «Мне было шесть лет, я был убежден, что бабушка заболела и умерла, потому что я так сильно на нее рассердился и, пока сердился, я пожелал, чтобы она больше никогда к нам не приезжала». Или: «Я помню, как мне было семь лет, я очень сильно разозлился на отца, потому что он со мной не пошел в парк. В этот же день с ним произошло неприятное событие – он сильно обжегся».

В воспоминаниях взрослых людей часто встречаются мысли об ответственности за жизнь взрослых – и это очень сильные переживания.

Ребенок, родители которого переживают длительный стресс в паре, думает, что в этом виноват он. Но узнать это от него получится, только если у вас очень открытые и доверительные отношения.

Тем семьям, где есть ребенок в возрасте от пяти до десяти лет и которые действительно переживали или переживают что-то серьезное, может пригодиться экспресс-рекомендация. Разговор с ребенком можно начать с такого нейтрального хода: «Ты знаешь, многим мальчикам и девочкам, которым столько же лет, как и тебе, кажется, что в жизни их семьи произошло что-то плохое и сложное, потому что они подумали что-то плохое. У тебя такое бывает?» Только надо тщательно подобрать время, место и слова.

Иногда ребенок бросается на шею и говорит: «Мамочка, я думала, что вы с бабулей поссорились из-за меня, потому что я такая злая девочка, я нехорошее думала и рисовала».

Надо помнить, что у детей очень сильные эмоции, и мы недооцениваем серьезность того, что происходит у них внутри.

Ребенок переживает сильнейшие эмоции, но еще не умеет ими делиться. Не слишком хорошо это удается и взрослым, ведь культура понимания и выражения собственных эмоций у нас очень низкая. Нас учили в школе, институте, на курсах повышения квалификации пониманию разных сложных вещей, но не учили понимать себя.

Чтобы качественно объяснить ребенку, что происходит, мне кажется, очень важно уметь понимать самих себя. Если мы этого не умеем, то и ребенку вряд ли сможем помочь. Но можно учиться вместе.

Я встречаю родителей – чаще это папы, – которые понимают, что у них проблемы с эмоциональным интеллектом, считыванием эмоций, с пониманием себя, своих состояний, состояний близких. За редким исключением эти папы очень успешны в науке или бизнесе, и единственная их проблемная зона – эмоциональный интеллект. И они прекрасно учатся вместе с детьми, осваивают азбуку понимания глубинных состояний, различение первичных и вторичных эмоций. И сразу объясняют это детям.

Мы не говорим с детьми не потому, что не хотим, а потому что не умеем.

Пример из практики. Умирает бабушка, которая очень сильно любила внуков, воспитывала их, всегда была рядом. И происходит это не после длительной болезни, а довольно быстро. Взрослые предпочитают говорить, что бабушка уехала отдыхать к своей сестре и через какое-то время вернется, и не берут детей на похороны. Сами ходят грустные, но при этом скрывают ситуацию.

Эти родители сомневались, что они поступают правильно, и довольно быстро пришли на консультацию. Мы начинаем разбирать ситуацию, и оказывается, что в семье со стороны мамы уже на протяжении трех поколений существует традиция сокрытия смерти ближайших родственников. Традиция, которая на поколение раньше довела одного из детей до психоза. Традиция, которая фактически искалечила судьбу самой матери, потому что она ощущала тревогу и вину, когда, будучи ребенком, не понимала, куда же делась бабушка. Ей не сказали, что она умерла. Но подобное поведение настойчиво повторяется.

Если ребенок видит сложные состояния в жизни взрослых, то не только думает, что он за все отвечает, но еще и домысливает худший сценарий. Например, папа с мамой поругались. Если его жизненный опыт достаточно большой, или у его друга родители развелись, или он посмотрел сериал, где развод и скандалы, он будет думать, что его мама и папа могут начать себя вести так же, как там. Он примеряет на себя чужой сценарий, который почти всегда хуже, чем то, что происходит на самом деле.

Если ребенку не объясняют происходящее, взрослые не подбирают слова для этих сложных эмоций в их жизнях, у ребенка появляется тревога.

Тревога – это невыраженные эмоции, переживания, которым не нашлось возможности проявиться ни в слезах, ни в словах, ни в каких-то действиях. Из-за этого возникает внутреннее напряжение, которое мешает ребенку расти.

Есть даже так называемый «запах эмоции». Дети, которые чувствуют противоречивые отношения взрослых, но с которыми об этом не говорят, очень часто имеют большее количество страхов, чем их ровесники.

Мы очень сильно связаны с нашими самыми близкими людьми, но часто именно самым близким мы не можем сказать, что ничего не происходит. Даже если мы очень сильно стараемся, все равно правда выходит наружу. Поэтому утверждение «дети и домашние животные знают все» правдиво

Не пытайтесь обманывать ребенка, найдите в себе силы с ним поговорить, подберите слова, чтобы безопасно объяснить вашу ситуацию.

Нам, взрослым, удобно думать, что дети ничего не понимают. А поскольку ребенок якобы не видит конфликтов, то появляется мысль продолжать жить так же – можно ничего в своей жизни не менять. Отсюда часто берут начало опасные мысли про сохранение плохих отношений ради благополучия ребенка. Но не надо думать, что в сложных, напряженных отношениях взрослых ребенок может расти и развиваться гармонично. Это не так. Он будет чувствовать боль и беспокойство.

Не надо ради него делать вид, что все хорошо. Ради ребенка надо работать над сложностями в отношениях.

Есть ситуации, которые точно будут травмоопасны для ребенка.

В первую очередь это разрыв интимных отношений родителей и сильное напряжение, связанное с этим. Такой разрыв может быть разного рода. Обычно это не про прекращение подобных отношений по медицинским показаниям, когда необходимо воздержание. Это разрыв, который связан с недоверием, потерей контакта, обидой, подозрением в измене. Если эта тонкая интимная связь родителей рвется, то, хотя ребенок про это и не знает, он обязательно это чувствует.

Если это не единичный случай, а постоянная ситуация, она может негативно повлиять на развитие ребенка, потому что формирует очень сильное напряжение. Пары, которые страдают от длительной сексуальной дисгармонии, от обид из-за физической близости, конечно, не могут не проявлять напряжение.

Очень сильно влияют на состояние детей длительные обиды любого рода, не связанные с интимной жизнью. Оказывает давление и затяжной конфликт со старшим родственником или с кем-то из близких. Довольно сильно на детей воздействуют макрофакторы – общее недовольство жизнью, браком, страной проживания, экономической ситуацией. Если папа постоянно недоволен работой и это не разовая усталость из-за тяжелого закрытия проекта, а перманентное состояние – оно будет сильно влиять на ребенка.

Максимальное проявление дискомфортного состояния взрослых – это клиническая депрессия.

Быть ребенком родителя с клинической депрессией очень сложно и даже опасно для перспектив развития, поэтому взрослым надо стараться не запускать свое ментальное здоровье и отношения.

Есть вещи, которые мы не можем изменить. Но какой бы сложной ни была ситуация, если мы научимся правильно про нее говорить и дешифровать наши эмоции, состояния и обстоятельства, это будет лучше и менее опасно для ребенка, чем наше молчание.

Очень опасны алкоголизм и другие зависимости у одного из родителей и реакция второго родителя по «треугольнику Карпмана»: когда есть кто-то страдающий от зависимости (жертва), а второй спасает его от этой зависимости (спасатель).

Длительное финансовое напряжение, с которым супружеская пара не научилась справляться, может влиять не менее остро, чем алкоголизм и зависимость. Сильнейшим образом на состояние детей могут воздействовать разные подозрения, в том числе подозрения в супружеской неверности.

Максимально мучительны для детей как постоянные бурные конфликты родителей, так и взаимное охлаждение или дистанция.

Если с этими ситуациями ничего не делать, то через какое-то время состояние ребенка изменится, у него проявятся поведенческие или соматические симптомы. Это происходит потому, что семья – это система сообщающихся сосудов. Подобные ситуации напрягают всю семейную систему, и, конечно, дети эти напряжения ловят, считывают и начинают себя вести по-другому.

Что можно сделать?

• В первую очередь, признать, что, да, ваша ситуация такова.

• Во-вторых, нужно понять, насколько ее можно изменить.

• В-третьих, в тех условиях, которые есть, начать подбирать слова для ребенка.

Почему, вместо того чтобы думать о себе, нужно думать о ребенке? На самом деле нужно делать и то и другое. Первым делом, конечно, нужно заделывать «течь в бортах», то есть «чинить» отношения, а потом «вычерпывать воду из лодки», которая натекла через эту течь, – нормализовать состояние ребенка.

Но вот взрослые наконец помирились, у них новый конфетно-букетный период, подозрение в неверности снято, долги заплачены, с родителями ситуация разрешилась. А что с ребенком? У нас все хорошо, а он почему себя так ведет? А это накопительный эффект. Очень часто дети начинают вести себя по-другому, когда у родителей все наладилось, потому что весь период, пока отношения взрослых были напряженными, ребенок находился в очень сильном стрессе, у него не было устойчивой картины мира.

Во время этой ситуации или после нее у ребенка может возникать тревожное, провокативное или агрессивное поведение. Но это не ребенок ведет себя плохо, это не с ним проблемы – такова его поведенческая или соматическая реакция на проблемы взрослых. При серьезном напряжении в отношениях родителей у ребенка может начаться диатез или возникнуть астматические проявления. Такова его психическая или психосоматическая защита.

Для того чтобы такого не произошло, нужно с ребенком разговаривать, помня, что проблемы ребенка до шести-семи лет редко именно его проблемы – на 85 % это проблемы родителей. Когда в семье непростые отношения, ребенок может даже не осознавать, что плохо себя ведет.

Максимальная степень парадоксального поведения у детей проявляется, когда ситуация у взрослых критична: есть угроза развода, сложности со здоровьем или серьезные проблемы с работой – тогда дети начинают вести себя очень хорошо, мобилизуются. Они становятся мягкими-мягкими, тихими-тихими, послушными-послушными.

Если ваши дети стали очень хорошими и очень удобными, это должно вызвать максимальную тревогу. Если сложное поведение – это реакция на напряжение в семье, то простое удобное поведение означает, что ребенок чувствует опасность.

Конечно же, часто ребенок ведет себя хорошо еще и тогда, когда в семье все хорошо.

Однако если у вас был обычный ребенок, потом в семье начались сложности, а он внезапно стал слишком хорошим – это должно вызывать тревогу.

Еще острее и четче. Они осознают, что вот родители поссорились, вот они ведут себя так, как будто больше друг друга не любят. Вот мама говорит с дедушкой так, будто он совсем чужой человек.

Подростки испытывают по поводу отношений взрослых больше тревоги и злости.

Они могут лучше говорить о своих состояниях, но все еще не готовы к «полной версии» описания событий, особенно если дело касается сложных событий: измены, финансового предательства или больших трудностей, связанных с отношениями в расширенной семье. Но у подростков очень часто уже есть вывод: со взрослыми говорить бесполезно, они все равно не скажут правду. Поэтому, если вашему ребенку больше 10–11 лет и в семье есть сложности в отношениях, нужно инициировать с ним серию разговоров.

Первое и самое важное: нельзя втягивать ребенка в конфликт, сколько бы лет ему ни было – даже если у него есть паспорт, его нельзя триангулировать.

Триангулировать – значит делать стороной треугольника конфликта, говорить: «Смотри, какой гад твой отец». Или: «Смотри, какая твоя мать истеричка».

Приглашать ребенка в ваш конфликтный диалог нельзя – это табу.

Я редко выражаюсь декларативно, но здесь вариантов нет. Втягивать ребенка в ваш конфликт – все равно что пилить сук, на котором сидишь. Нельзя предлагать ему выступить против одного из самых близких людей – папа и мама ему одинаково близки, конфликт с ними, осуждение представляют для ребенка одинаковую опасность. Ни в коем случае нельзя перетягивать ребенка на свою сторону, брать его в коалицию, стараться его переубедить, настроить на то, что второй родитель плохой.

Огромнейшая ошибка – построение коалиции с ребенком против другого родителя.

Если вы это делаете – ребенку обеспечены невроз или парадоксальное сложное поведение и долгосрочные последствия.

Также я считаю, что под запретом еще одна вещь – обсуждение деталей конфликта, подробное описание ребенку того, что произошло. Это типичная ошибка, которую чаще совершают женщины, но и мужчины тоже так поступают. Это происходит из-за одиночества либо от неожиданности, когда случилось что-то шокирующее: вы только узнали про кредит, или про долги, или про какой-то поступок партнера. Вам не с кем поделиться, а рядом ребенок, вы делитесь с ним, и это его травмирует. Любое детальное описание погружает его на ненужную глубину и делает его участником конфликта.

Если вы в сложной ситуации не совершите хотя бы этих ошибок, потом вам будет значительно проще. Интуитивно, инстинктивно, если «отключить тормоза», вы будете делать именно это, но такое положение дел только всем навредит.

Есть «золотое правило», как говорить с ребенком, который стал свидетелем конфликта или задает неудобные вопросы.

У взрослых двойное понимание – с одной стороны, мы думаем, что ребенок ничего не понимает, а с другой, уверены, что он все уже понял, раз это услышал. Ничего подобного. Если ребенок услышал что-то эмоционально заряженное в ситуации, в которой его присутствие не предполагалось, это совершенно не значит, что он все понял так, как есть на самом деле.

Поэтому первое, что нужно сделать для безопасности ребенка и снижения вреда, – это «взять в рамку», то есть описать произошедшее. Не так, как будто вам все равно или вы сторонний наблюдатель, нет. Расскажите, будто вы пишете мемуары, историю об этих событиях. Как будто вы корреспондент, прибывший на место вооруженного конфликта, – вы проводите журналистское расследование, которое описывает, что произошло. Важно также подобрать неосуждающие слова, чтобы не втянуть ребенка в конфликт.

Вы говорите: «Мы сейчас с папой сильно поругались. Это произошло внезапно. Папа только пришел с работы, мы сразу стали говорить о деньгах и не успели еще прийти в себя, а ссора произошла очень быстро. Ты услышал много криков и очень обидных слов. Мы совершенно не хотели так себя вести».

Дальше вы интерпретируете поведение: «Папа так громко кричал, потому что стал переживать, что нам не хватит денег до зарплаты. Я отвечала так свирепо, потому что мне стало обидно, что папа со мной разговаривает очень зло. А потом он еще стал говорить не очень по-доброму про бабушку». Вы возвращаетесь к конфликту, не просто описывая поведение, а рассказывая мотивы, показывая начинку, внутренние механизмы, которые сработали, «выстрелили», но не осуждаете участников.

В финале «взятия в рамку» вы говорите о том, что это совсем не то, что вы хотели: «Мы вообще думали провести этот вечер совершенно иначе. Папа пришел пораньше, он хотел провести с нами больше времени. Я приготовила его любимое мясо. Он заехал в магазин, купил овощи и вкусный соус, а я еще испекла печенье».

Дальше вы говорите, что очень постараетесь, чтобы таких ситуаций в вашей жизни было поменьше: «Мы не можем тебе обещать, но мы будем очень стараться, чтобы больше ты не слышал этих криков. Мы уже думаем о том, как нам помириться и в будущем не ссориться».