Текст книги "Мертвецы тоже люди"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mertvecy-tozhe-lyudi-295389.jpg)
Автор книги: Елена Грозовская
Жанр: Русское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)
Глава 4
У крошечного, нагретого солнцем причала пахло тиной и подгнившими досками. Лодка дяди Хорса, пришвартованная у самого края, плавно покачивалась на спокойной реке. Звенели как колокольчики снасти на соседних яхтах.
Причальчик дрогнул под уверенной поступью двух дюжин ног, и тут же вода булькнула и запуталась в зелёных водорослях у опор, качнулись, будто поздоровались, яхты, громче звеня снастями.
Я споткнулась от неожиданности: на бело-синем корпусе крупными буквами в старорусском стиле было выведено: «Василиса». На спасательном круге с чёрным якорем – та же надпись.
В честь меня, значит.
– Нравится, дочка? – Дядя ловко навёл и перекинул мостки. – Добро пожаловать, благодетельница наша, берегинюшка! Я бы в твою честь звезду назвал!
Я бормотала слова благодарности и отшучивалась, а дети толпились рядом и рассматривали меня, как оживший памятник.
Дядя нежно погладил свежеокрашенный борт катера:
– Прежний хозяин дёшево продал мне лодку. Назвал её «Зефир» и жаловался, что всегда с ней были проблемы. А я ему говорю: «Кто же, мил человек, катерок мужским именем называет? Это же не крейсер или линкор. Испокон веков принято у морских людей называть малые суда женскими именами! Вот она у тебя и не плывёт дальше берега!»
И правда, как засмолили, зашпаклевали и покрасили мы нашу лодочку, да имя новое на борту вывели, помолодела она, как будто вторую жизнь проживает. А строили её между тем из леса, что рос здесь по берегам ещё тридцать лет назад. Так что Кура её, родимую, как пёрышко несёт.
«Нынешний корабль – стоял он некогда косматым лесом…» – вспомнились древние стихи.
Все забрались в лодку, и мы поплыли по течению, пересекая Куру по диагонали. Плыть было – совсем ничего.
Наш дом, каменный, старинный, времён Николая I, сбережённый временем, главным образом благодаря высокому своду подвала, защищавшему первый этаж от сырости и плесени, стоял на всхолмлении в Старом городе у подножия Нарикалу близко к набережной, скрытый от любопытных глаз раскидистым платаном. Тётя называла платан «наш кондиционер». Его густая тень действительно спасала в жару южные комнаты от перегрева.
Как только я сошла с лодки, окинула взглядом зелёные в нежной апрельской свежести холмы, стало так легко и спокойно на сердце, словно и не было долгих девяти лет отсутствия. Больше всего на свете я люблю вид на зелёное предгорье и шум берёзовой рощи. Лишь они вызывают в моём сердце отраду, зажигают свет, который я вспоминаю и питаюсь им многие годы, даже если не вижу гор и рощ вовсе. Ключница Индра рассказывала, что если бы не было на земле берёз, то и жизни бы не было. Сколько берёз срубят, столько и народу умрёт в году. В апреле, когда бурно зеленится лес, текут в земле берёзовые соки – созревает дёготь и пробуждает жизнь, наполняя весенние ручьи. Так рассказывала Индра. Я ей верю.
Удивительно, как мало изменилась наша улица. После ливня, омывшего её кривую и изогнутую старую спину, улица очистилась, умылась потоками, унесшими вниз к реке мелкий мусор, окурки, нечистоты собак, кошек и людей, заблестела нарядно в золотых, солнечных лучах мокрой брусчаткой с несеянной, наивной травкой у бордюров, заулыбалась кривой расщелиной беззубого каменного рта и, о чудо, прозрела!
Ничего не изменилось. Всё так же торговал фруктами на углу сосед дядя Леван, и щекотало ноздри от запаха горячего лаваша из лавки напротив. В соседнем доме так и не сделали ремонт: опоры нависшего над улицей балкона по-прежнему стоят криво, и розовое детское одеяльце висит на перилах, как и много лет назад.
В парикмахерской на углу, в мутной витрине, как и прежде, висела знакомая с детства фотография мужчины со странной причёской.
На первом этаже местной конторки за распахнутым настежь окном стояла та же колченогая, рассохшаяся мебель, и постаревшая секретарша с упорством тутового шелкопряда, быстро перебирая лакированными ноготками, вязала детский свитерок, а седой бухгалтер в сатиновых нарукавниках склонился над тетрадью прихода-расхода, будто писал труд всей жизни.
Всё так же юркие стрижи селились в норках на холме, и вагончики фуникулёра путешествовали к крепости вверх и обратно. Над ними влюблённая пара орлов кружила в небе, высматривая полёвок среди корней девясила и пырея, и чудесный свет струился в дымке над горами. Одна из гор напоминает легендарную Каф, такую же хризолитово-зелёную и покатую, гладкую, будто отшлифованную гигантскими руками, с жерлами тёмных пещер у самого подножия.
Каминную трубу дома по-прежнему сторожил ворон и грел на оголовке холодные от дождя крылья. Он небрежно посмотрел на меня, протяжно и хрипло каркнул и принялся чистить смоляное крыло. В гортанном птичьем звуке звучала неразгаданность, не подвластная человеческому уху, а стайка воробьёв на дороге мгновенно снялась с места и скрылась в листве.
На развалинах крепости, давно ушедшей в мир забвения и чёрных крестов, старые, мёртвые камни выплеснули ковры ярких цветов, утверждая бессмертие жизни, и шелестел сухими соломинками прошлогодней травы продувной косогор.
Я глубоко вдохнула запах гор и посмотрела наверх, в полукруглое мутное оконце на чердаке, похожее на икону староверцев.
«А я-то, глупенькая, боялась сюда ехать…»
Оглянулась на Куру… и вновь почудился мне тихий зов из глубин. Сквозняк коснулся щеки, и гнилой, придонный запах тины прервал дыхание.
С треском, наотмашь, распахнулось оконце наверху, заплескались готовые улететь кружевные занавески. Совсем близко, из-за угла раздался тихий свист, и ветер донёс грустную мелодию «Сулико».
В узком переулке было безлюдно, а между тем я отчётливо слышала слова:
Милой я могилку искал, Но её найти нелегко. Долго я мучился и страдал. Где же ты, моя Сулико?
Холодный ужас заполнил грудь. Я представила, как погружаюсь в чёрную мглу: водяные призраки тянут за ноги на дно, к стылой яри, и русалки с острыми скулами, отплевываясь от длинных волос и взвывая ведьминские, порочные песни, кружат рядом, срывая с меня одежду. Я увидела лёгкую ткань платья, которая, переливаясь и широко распластавшись в слоях реки, опускается на дно. Следом, рассекая воду, падает кинжал, и следы крови на нём растворяются и тают в воде…
В животе похолодело, но разумный голос с поверхности произнёс просто и уверенно:
«Мир праху твоему в водяном водовороте! Девять лет ты провела без семьи в полном одиночестве. Девять долгих лет пронеслись как сон… Не это ли страшнее?»
Голос привёл меня в чувство. Я справилась со страхом и вымученно улыбнулась. Тётя Макоша потянула за руку через палисадник, к двери под козырьком:
– Идём в дом, Васа. Что-то ты бледна с дороги…
– Почему так пахнет аиром, тётя?
– Чудесно, правда? Мы испекли яблочную шарлотку для тебя и добавили к яблокам немного корицы и аира. Очень редкая пряность, на вес золота! Знакомый из Турции привёз…
* * *
Жизнь шла своим чередом. Весна завладела городом, апрель подходил к середине, солнечные дни бежали один за другим. Старый дом жил полно, не замечая преклонных лет.
Большая гостиная в пять полукруглых высоких окон, закрытых кисейными занавесками и тяжёлыми плюшевыми шторами светло-горчичного оттенка, была для меня самым уютным местом в доме.
Над мраморной каминной полкой висела копия Сезанна в золочёной раме. Знаменитый красно-жёлтый натюрморт с яблоками, несколько больше музейного оригинала, притягивал взгляд. Я любила рассматривать наивные, словно детские, нечёткие линии, будто бы не прорисованные до конца контуры и тени. Мне в детстве казалось, что картину нарисовал не великий мастер, а ребёнок, и что сама я смогу с лёгкостью нарисовать так же.
Картина была самым ярким пятном в комнате. Рассеянный дневной свет добавлял недостающих оттенков приглушённому, бежевому убранству гостиной.
За бархатными шторами между двух мраморных колонн, подпиравших высокие лепные потолки, журчал фонтанчик. Если сесть на диван в алькове, то из гостиной за занавесом никто тебя не увидит, даже из-за распахнутых настежь дверей в столовую.
Надо признать, стараниями тёти Макоши дом выглядел превосходно. Каждый день в парадной столовой натирали воском большой палисандровый стол, стелили ослепительно-белые, тугие крахмальные скатерти, готовились к встрече друзей. Было видно, что главная в доме – женщина. Тётя не принимала важных решений без дяди Хорса, но он, как настоящий мужчина, доверил управление хозяйством супруге и не вмешивался в её дела. Она руководила буквально всем: от найма прислуги и ремонта крыши до выбора картин и сбора букетов. Поэтому дом хоть и выглядел немного старомодным, но являл характер хозяев в каждом предмете.
Старинные расписные потолки, светлые мягкие обои, плюшевые диваны, натёртые до блеска паркетные полы и радушная хозяйка тётя Макоша притягивали к себе как магнит всякого вошедшего в дом. Невольно хотелось соответствовать этой слегка потрепанной, пыльной, но торжественной красоте и нарядиться, и улыбнуться, и сказать что-нибудь приятное.
Родня принимала меня, как царицу. Ятровки – Желя и Живана, ничего не давали делать, даже кофейную чашку за собой убрать, носились как с писаной торбой. Они развлекали меня, играли и пели любимые песни, заплетали косы, укладывали волосы в высокие вечерние причёски, как куклу одевали в нарядные платья, сурьмили глаза и чернили брови.
– Расскажи то… расскажи сё… – просили они.
Но я предпочитала молчать. Не то чтобы рассказать было не о чем, я просто разучилась. Когда живёшь одна, без друзей, рассказы теряют смысл.
Сёстры ждали от меня правдивых, но чудесных историй о великолепных балах, которые я непременно должна была давать своим землякам-островитянам, о жизни, полной веселья и торжества. Если бы я рассказала им правду, что остров почти необитаем, что, кроме двух десятков учёных и специалистов, существенно старше меня, никого на острове нет – сёстры бы мне не поверили. Врать мне не хотелось, и я отмалчивалась.
Я осознавала, что для своего юного возраста слишком серьёзна, но одиночество – учитель, не знающий пощады. Среди веселья и ликования – я всегда одна. Одиночество мне не в тягость, потому что… Потому что… Впрочем, об этом позже.
В первый же вечер ятровки чуть не поссорились из-за меня. В честь приезда племянницы тётя с дядей готовились к празднику и ждали гостей к ужину. В особых случаях у женщин в семье было заведено наряжаться в русские национальные костюмы. Обычаю бог весть знает сколько лет, поэтому моё вялое возражение встретило мощный отпор.
Желя заявила, что специально к моему приезду сшила распрекрасный летник, украшенный речным жемчугом, что на одни только наручи и нарукавники из органзы и бархата, шитые бисером, ушло месяц работы.
– Мы тебе покажем! Это чудо, а не наряд! Ты не сможешь отказаться! Пойдём скорее на второй этаж, в мастерскую!
Я посмеивалась про себя над наивными родственницами. Уж кого-кого, а меня дорогими шмотками не удивишь.
Но я была не права.
Живана торжествующе улыбнулась и распахнула занавес гардеробной. На высоком манекене переливался всеми оттенками изумрудного сарафан из шёлковой объяри [11]11
Объярь – старинная шёлковая ткань типа муар. (Др. – рус.)
[Закрыть].
Ткань мерцала в дневном свете как перламутр.
Я подошла к манекену, не веря своим глазам.
– Откуда у вас эта ткань? Это же объярь! Такую лет двести уже не ткут! – спросила я, изумлённо разглядывая расшитые золотом переливы из муравчатого [12]12
Муравчатый – цвет светлой травы. (Др. – рус.)
[Закрыть] в драконью зелень [13]13
Драконья зелень – тёмно-зелёный цвет. (Др. – рус.)
[Закрыть]. – Всего несколько костюмов в музеях сохранилось!
– Нравится? – заулыбались довольные ятровки. – Ткань Марья достала по случаю. И кроить научила. Сарафанчик-то не простой – косоклинный, старинного кроя: и грудь держит, и талию подчёркивает, и всё, что нужно, прикрывает и открывает.
К сарафану шла тонкая, почти прозрачная, горничная рубаха из белого шёлка, собранная в жемчужные запястья в узких рукавах, богато украшенная по подолу багряной вышивкой.
Таусиный [14]14
Таусиный – тёмно-синий цвет. (Др. – рус.)
[Закрыть] летник из кутни [15]15
Кутня – шерстяная ткань. (Др. – рус.)
[Закрыть], расшитый золотыми нитями в причудливые цветочные узоры, завершал наряд.
Рукава летника, длиной почти до земли, с прорезями на сгибах локтей, были расшиты мелким речным жемчугом, так же, как и высокий бархатный кокошник с ряснами [16]16
Рясны – жемчужные нити, свисающие с кокошника до плеч. (Др. – рус.)
[Закрыть] на висках и обнизью [17]17
Обнизь – жемчужная сетка на кокошнике. (Др. – рус.)
[Закрыть] на очелье, закрывавшей лоб до бровей. Вуаль спускалась с кокошника до пят. Круглый, пристяжной соболий воротник, застёгнутый на пуговицу с синим яхонтом, лежал на летнике, прикрывая шею и плечи.
Рядом на столике блестели атласные ленты и жемчужные нити для украшения косы, в бархатной коробочке искрились крупные серьги в виде русских золотых маковок.
Я с волнением погладила мех, поднесла к лицу вышитый жемчугом рукав, приложила прохладный шёлк к щеке. Далёкое, как сон, воспоминание мелькнуло и погасло.
Качели… взмывают вверх… весёлые, смеющиеся лица девушек рядом… и облитые серебром плечи витязя совсем близко…
– Волчья неделя! – вдруг брякнула я невпопад.
– Волчья неделя в ноябре, дорогая, а сейчас Пасха.
Живана с интересом смотрела на меня. А со мной творилось что-то странное, необъяснимое.
Отчётливо услышала я странную взволнованную речь, будто кто-то невидимый шептал мне на ухо:
«Не гапи, не гапи… ладо моя… Азъ есмь моужъ тобе… Азмъ есьмь язвенъ тобою… безноштенъ да безневестенъ, але бо не язвестивъ. Только мыслями о тебе жив. Из бельчуга стреляли мя, але бадака убереглаши мя от безгоды… Азмъ есьмь зело язвен тобою, прости мя за то, лепота, ладушка, алость ненаглядная… Аще ли ни то говориши, то прости мя, княгиня моя, царевна…» [18]18
Здесь и далее по тексту адаптированный древнерусский текст. – Прим. авт.
[Закрыть]
Будто со стороны увидела я тесное купе несущегося вдаль поезда, два тела, переплетённых на белых простынях, страстный шёпот незнакомца…
Я на мгновение закрыла глаза и прислушалась. Далёким отзвуком еле слышно прошелестело:
«Аще ли ни то говориши, то прости мя, княгиня моя, царевна… царевна… царевна…»
Не знаю почему, но слёзы навернулись на глазах. Девушки с удивлением смотрели на меня, а я, стряхнув слезинку, рассмеялась сквозь слёзы:
– Вот ведь чудеса! Не поверите, но мне кажется, что я уже надевала этот наряд раньше!
Желя покачала головой:
– Не может быть, Василисушка. Я только вчера закончила жемчужную обнизь на кокошнике. Тебе нравится кокошник?
– Очень!
– Ты наденешь? – Глаза ятровки искрились восхищением, она дрожала от волнения – так ей не терпелось надеть на меня это.
Я поняла, что спорить бесполезно, и позволила делать с собой всё, что они задумали.
«Не гапи, не гапи… ладо моя…» – звучал в голове ласковый голос.
Он прав… не гапи – не бойся! Плакать можно – это от боли, а бояться нельзя!
С полудня ятровки ссорились из-за моей длинной пшеничной косы. Желя хотела уложить волосы в причёску, а Живана предлагала заплести настоящую русскую косу.
– На смотрины делают причёску! – горячилась младшая ятровка.
– Василиса – девица! А девица должна быть с косой! – не сдавалась Живана.
На том и порешили, и следующие полтора часа мне заплетали косу в четыре руки. Волосы разделили на девяносто прядей и плели, как корзинку, от самого затылка до поясницы в широкую и плотную сетку.
Диво дивное получилось. А когда надели кокошник с жемчужными наклонами и таусиный летник, я и сама остолбенела от сияющей в зеркале красоты. Широкие присборенные рукава и глубокий вырез сарафана из тонкой объяри и кисеи выглядели очень красиво.
Смущало, что в наряде было что-то от варьете. Плечи и прочие прелести, откровенно обнажённые под кисеёй, ни для кого не остались загадкой.
И, кроме того, мною неудержимо хвастались и показывали, как цирковую лошадь. За две недели я побывала в гостях не меньше пятидесяти раз. Тётя не успокоилась, пока не протащила меня по всем родственникам, даже самым дальним, знакомым и их знакомым. Стоит ли говорить, что потом родня пришла с ответным визитом.
– Эт-то наша Ва-асочка! – представляла племянницу тётя, растягивая в улыбке губы и не вполне внятно произнося моё имя, так что слышалось «ва-азочка», и присутствующие с умильными улыбками разглядывали меня как редкий музейный экспонат.
Тётя не подозревала, что сама придумала мне прозвище. Теперь все знакомые звали меня Вазочкой или… Вазой. Господи, какой ужас! Моя фигура и впрямь напоминала сосуд – узкий посередине, расширяющийся снизу и сверху. В университете, в Цюрихе, за усидчивость и отличную успеваемость кто-то прозвал меня Вайзе – Премудрая. Это прозвище и после учёбы преследовало меня несколько лет, и я думала, что хотя бы здесь, в Тбилиси, избавилась от него, но вышло, что вновь получила с лёгкой тётиной руки его чудовищно искажённую интерпретацию.
Это было ещё не всё. Тётя дала волю воображению и плела обо мне немыслимые небылицы, главным образом о благосостоянии. Я сразу поняла – сопротивление бесполезно, терпела и позволяла тётке врать, что только её душе угодно. Лишь однажды, когда за столом перед дюжиной гостей тётя заявила, что в моём доме все люстры из чистого золота, я поперхнулась кофе и посмотрела на неё с лёгкой укоризной.
* * *
Не жизнь, а праздник! Теперь я знала, чем занимались ятровки днём, пока мужья работали.
Сёстры мололи кофе в ручных цилиндрических кофемолках!
Клянусь, этот кофе затмил все эспрессо и ристретто, что я когда-либо пила. Кофейную банку с зелёными зёрнами каждое утро снимали с антресолей на кухне. Банка представляла собой жестяную цилиндрическую ёмкость вместимостью пять литров. В ней, закупоренной каждый раз так плотно, что крышку поддевали консервным ножом, в холщовом мешочке хранили зёрна.
Когда крышка поддавалась и открывалась небольшая щёлочка, комнату наполнял умопомрачительный аромат.
Желя с увлажнёнными от умиления глазами шептала:
– Настоящий… колумбийский! – и все кивали головами, словно она только что прочла молитву.
Секрет приготовления самого вкусного кофе на свете очень прост.
Зелёные зёрна кофе обжаривают в чугунной сковороде, остужают до комнатной температуры и потом часами мелят в ручной кофемолке до невесомой звёздной пыли. Когда помол достигает молекулярного состояния, кофе варят в медных пузатых турках на чугунной сковороде с мелким речным песком. Разливают по кофейным чашкам, обязательно с блюдцами! И не спеша пьют терпкий, ароматный напиток с подругами и родными.
И гадают на кофейной гуще! Собственно, для гадания кофе и варили.
Между этапами в приготовлении кофе ятровки успевали сходить на базар, приготовить завтрак, обед и ужин, накормить детей, встретить гостей, погулять с собакой Чарли, обсудить события в городе и посмотреть, как там дела в лавке.
Сёстры держали текстильную лавку, маленький магазинчик за домом, на набережной. Продавали туристам расписные шёлковые ткани ручной работы с языческими сюжетами и костюмы, сшитые по старинным выкройкам. Дети дежурили у лавки и, если появлялся покупатель, кубарем бежали рассказывать о пришедшем госте.
С кузиной Марьей девушки, кажется, не очень ладили. Во всяком случае, когда она входила в комнату, ятровки замолкали и молча склонялись над чашечками кофе.
– Хотите, я вам погадаю на кофейной гуще? – спросила как-то кузина, войдя в комнату.
– Нет! – хором вскрикнули ятровки. – Не надо, Фрогги! Нам уже Васа гадала.
– Правда, Василиса? Ты умеешь гадать на кофейной гуще? – Сестра проплыла в длинном до пят платье, будто не касаясь ступнями пола, и встала передо мной.
– Разве это сложно? – ухмыльнулась я.
– Сложно, очень сложно! – воскликнула Марья. – Я погадаю тебе!
– Фрогги! – топнула ногой старшая из ятровок Живана. – Я уже гадала Васе!
Надо сказать, что прозвище в доме носила не я одна. Фрогги – странное прозвище для красивой девушки. Лягушка, лягушечка, лягушонок, как ни крути, имя малопривлекательное. Но Марью в доме звали только так. Ятровки рассказали, что прозвище придумал её новый муж. Он первым прозвал кузину «лягушонком» – Фрогги. Удивительно, не правда ли?
Ну да ладно, Марья против не была, а муж обеспечивал ей радостное существование – подарки сыпались как из рога изобилия на зависть подругам.
Мужчины все таковы. Думают, если завалят жену платьями, шмотками, драгоценностями, позволят ходить по магазинам, спа-салонам, ночным клубам, знакомиться с кем угодно, то она должна по гроб жизни быть обязана ему за такую радость.
Но сестра не была глупа и не любила прожигать жизнь. Свободное время она посвящала не спа-салонам, не парикмахерским, не магазинам, не вечеринкам, а… рыбалке.
Поначалу такое увлечение показалось мне странным. Я знала сестру с детства, хотя росли мы в разных семьях. Но страсти к рыбалке до замужества я в ней не замечала. Марья всегда отличалась скрытностью, даже замкнутостью, и, несмотря на близкое родство, в детстве мы общались нечасто.
Марья вставала рано и отправлялась на Куру с удочками. Уж не знаю, водится ли в Куре рыба, но лягушки точно!
Каждый вечер берега и отмели превращались в оркестровые ямы с лягушиной икрой, и из каждой до утра доносился оглушительный грохот. Сестра любила сидеть на лавочке у дома и слушать неугомонное, лягушиное оранье.
– Как хорошо! – Глаза её мерцали, как очи сказочной птицы Рарог, вылупившейся из яйца на девятый день.
Впрочем, Марья не только рыбачила. Она владела модным свадебным салоном (как оказалось, тем самым ателье «Царевна», что у вокзала) и проводила в нём вторую половину рабочего дня, часто задерживаясь до вечера.
Но в тот вечер Марья была свободна. Фрогги быстро перевернула чашечку вверх дном и поставила перед собой:
– Ну вот, через пару минут узнаем, что у тебя впереди.
– Отпуск закончится, и я уеду. Тут и гадать не нужно, Марья.
Я стояла у окна и любовалась блестящими листочками белой берёзки под окном. За берёзкой сверкало зеркало Куры. Дядя сегодня ездил на рыбалку к плотине и выловил двух огромных щук. Тётя попросила меня приготовить рыбу:
– Васа, ты знаешь необыкновенный старинный рецепт! Только у тебя щука получается так вкусно!
И теперь я думала лишь о фаршированной щуке, которая дожидалась нас к ужину.
Фрогги недовольно наморщила носик, зелёные глазки блестели, как звёздочки:
– Когда ты уезжаешь, Василиса?
– Через две недели.
– Не жалко… нас покидать?
Я пожала плечами:
– Но теперь-то всё налаживается как будто. Самые сложные времена позади… Живёте, как в сказке, – я взглянула в окно на холмы, парящие над землёй в весенней, буйной зелени.
– Это не сказка, это присказка… сказка будет впереди, – сестра перевернула чашку с кофейной гущей.
Ятровки вытянули шеи и с любопытством поглядывали на нас. Минуты две все смотрели на чашку как зачарованные.
Фрогги серьёзно на меня посмотрела и торжественно произнесла:
– У тебя будет новое платье, Василиса. А мужей и детей столько, что и не сосчитаешь! Я даже завидую тебе… – Марья поставила чашку на блюдце и замолчала.
– Это всё? – удивилась я.
– Всё, а что ещё? – Фрогги поднялась с места.
Старшая ятровка Живана подошла и взяла у Марьи чашку:
– Что за глупые шутки, Фрогги? Думаешь, это смешно… Не слушай её, Васа. Она так шутит.
– Я и не шучу вовсе… – упрямо блеснула глазами Марья.
– Не ссорьтесь, девушки! Это же и правда смешно! Мужей без счёта, – примирительно улыбнулась я, – и детей без счёта.
– Мужей, может быть, пятьдесят… нет! Сто! А детей – тысячи тысяч! – уточнила Марья.
У кузины действительно странное чувство юмора.
Я натянуто улыбнулась:
– И одно новое платье… ты забыла о платье!
Платья я не носила уже года три. Сарафаны, юбки, блузки, шорты, брюки – всё, что угодно, но только не платья. Ни одного не было в гардеробе.
– Но зато какое!!! Никто не сможет сравниться с тобой!
«Задави её, гадюку! Засыпь известью!» – заверещал комариным писком на задворках сознания внутренний голос.
«Молчи!» – отозвалась я.
– Я согласен с Фрогги, – раздался хрипловатый голос у дверей гостиной, – никто не сможет сравниться с тобой! – На пороге стоял Вано и ухмылялся. – А я стану одним из ста её мужей, Фрогги?
– Ты будешь последним, Иван, если жив останешься! – заявила Фрогги.
– Ну всё, хватит! Фрогги, каждой шутке место! – обозлилась старшая ятровка. – Вот ведь жаба! – воскликнула она.
– Верлиока пучеглазая-а-а! – завыла младшая Желя.
– Змея! – не унималась старшая.
– Моревна ненасытная! – зашипели Желя и Жевана вдвоём.
Марья отступила и взглянула на них с презрением:
– С вами уж точно ничего и никогда не произойдёт, разве только конь Аргиз разметает ваши косточки по горным долинам! – И обернулась на меня, сверкая сумасшедшими очами. – К полной луне готовься! Будет тебе и новое платье, и мужья, и дети! И щука тебе не поможет!
В комнате будто свет выключили на несколько секунд. Темнота поглотила дом. В форточку с реки пахнуло тиной; могильный холод ударил в лицо; тихий голос позвал меня и растворился над водой.
В тишине Марья вышла из комнаты, и в гостиной стало светло.
Ятровки фыркнули ей вслед:
– Смотри, Марья, как бы твои косточки не разметал по горным долинам конь Аргиз.
Вано подошёл ко мне, будто ничего не произошло и день не сменился ночью, и взял похолодевшую руку.
– Не обращай внимания на Фрогги. В последнее время она странно себя ведёт. А что до гадания, то мне она нагадала, что я найду себе жену на болоте, представляешь? – Вано весело рассмеялся.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?