Читать книгу "Любовь и птеродактили"

– Типун тебе на язык, Люся! – Подполковник потянулся перекреститься, но вовремя переформатировал жест и просто энергично потер лоб. – Во-первых, губернатор наш жив и здоров. Во-вторых, на его похоронах смежники эту дуру сначала пристрелили бы, а потом объявили террористкой. Что с ней делать теперь, с некроманткой недоделанной…

– Придумаете что-нибудь.

Мне представлялось, что Раиса Краснолоб, она же Светлана Светозарная, очень скоро лишится не только своей магической практики, но и всякого желания искушать высшие силы и спецслужбы. Надо не забыть преподнести это Дорониной как наш с Петриком очередной служебный подвиг: как ни крути, а мы таки избавили Феодору Михалну от конкурентки!

– Вот не ошибся я в тебе, Люсенька, – сказал тем временем подполковник. – Подсказала, помогла. Считай, я твой должник.

– А это мысль! – Я подпрыгнула на стуле.

Ой, как здорово все сходится! Как будто у меня тоже есть какая-то магия на успех в делах!

– Сделай для меня кое-что. – Я снова достала спрятанный было смартфон. – Пробей по вашим базам одного молодого человека. Его зовут Максим Петрович Горетов, я тебе сейчас фото в ватсап переброшу.

Сдвоенный писк мобильных уведомил нас, что фото отправлено и принято.

– Что за лощеный хмырь? – насупился Гусев, взглянув на экран. – Кто он тебе? Мишке надо беспокоиться?

– Мишке не надо ни беспокоиться, ни даже знать об этом хмыре, он мне никто, просто гад, который бросил одну мою хорошую знакомую.

– И вы с ней жаждете отмщения? – Подполковник понятливо хмыкнул. – Да, женская солидарность – страшная сила… Океюшки, Люсенька, добро, пробью я этого хмыря. На сем разбегаемся, пока, голубушка, целую, Мишке пламенный привет.

В машине по дороге в поселок я уснула, и снились мне яхты, волны и крики реющих над седой равниной моря чаек и птеродактилей. Потом меня дернуло, тряхнуло, закачало отчетливее, я открыла глаза и обнаружила себя на руках у Караваева, который нес меня вверх по лестнице, умиленно приговаривая: «Устала наша Люсенька, уснула наша маленькая», – и на крутых поворотах чувствительно протирал моим боком шершавую итальянскую штукатурку.

– Поставь меня на ноги, пока они целы, – потребовала я, чудом не задев коленками растопырочку деревянного штурвала. – Наша Люсенька уже проснулась.

– А где наша Люсенька пропадала, можно поинтересоваться?

Караваев аккуратно сгрузил меня в затейливую плетенку одноместных садовых качелей, похожих на большое осиное гнездо.

– И кто ж-же это спраш-ш-шивает? – растревоженно прожужжала я, дожидаясь, пока вращающаяся качелька развернет меня лицом к любопытному.

– Не я, – правильно оценив мой неласковый тон, поспешил оправдаться любимый. – Мне Василий позвонил, предупредил, что ты задержишься, потому что вы с ним кофе пили.

– А вот мне никто не звонил.

– И мне никто. Вот вообще, совершенно!

Осиное гнездо наконец успокоилось и ориентировало меня к обществу передом, к лесу и морю задом.

На террасе удобно устроилась вся наша компания. Неутомимый Покровский колдовал у гриля с аппетитно шкворчащими сосисками. Петрик, закинув руки за голову, возлежал во всю свою немалую длину на трехместных качелях. Эмма уже сидел за столом, держа в боевой готовности нож и вилку. Караваев – сама заботливость! – укутал мои колени флисовым пледом и опустился в одно из плетеных кресел. В другом восседала Доронина, кривясь и хмурясь несоответственно расслабленной обстановке.

Стало понятно, кто спрашивал, где пропадала наша Люсенька.

– У меня для тебя, Федор Михалыч, две новости, – сказала я Доре.

– Одна хорошая, другая плохая? – безрадостно уточнила она.

– Одна хорошая, другая прекрасная! С какой начать?

– Начни с ответа на вопрос, где ты была, моя бусинка! – опередив едва открывшую рот Доронину, потребовал Петрик.

Он даже попытался переформатировать заложенные за голову руки в заломленные, но едва не свалился с качелей, не рассчитанных на эффектные драматические позы.

– Ты не звонила! Не писала! Я волновался!

– А ты не волнуйся, а то упадешь и ударишься больно. Сядь уже, ну?

Я подождала, пока дарлинг сменит позу на более устойчивую, точнее, усидчивую, и, убедившись, что все внимание публики – мое, горделиво продолжила:

– Прекрасная новость, Дора, заключается в том, что насчет Светозарной ты можешь не беспокоиться. Сомневаюсь, что в ближайшее время она вернется к своей деятельности вообще и в этот поселок в частности.

Дора приподняла одну бровь. Петрик отреагировал гораздо более бурно:

– А почему? Почему?! Ты узнала, что было на кладбище, за что ее повязали?

– По всей видимости, Светозарная явилась на похороны Афанасьева, чтобы тайно провести там обряд под названием «Привлечение удачи в бизнесе через покойника».

Петрик ахнул и прижал ладони к щекам. Доронина приподняла вторую бровь.

– Полагаю, таким чудесным образом Светозарная хотела поправить дела все того же кандидата в депутаты, – важно продолжила я. – Но бдительная охрана пресекла ее попытку прикопать листок с заговором в свежей могилке, и, хотя компрометирующую ее бумажку колдунья успела сожрать, я поделилась своим предположением с компетентными органами…

– В лице Васи Гусева, – вставил сообразительный Караваев и кивнул самому себе.

– …теперь у них к Светозарной есть вопросы, прояснение которых займет какое-то время и с большой вероятностью повлечет за собой перемены в жизни мистик-мастерицы.

– Ее посадят? – Доронина не столько обрадовалась, сколько заволновалась.

Еще бы, репрессии по отношению к продавцам разного рода опиума для народа теоретически могут коснуться и ее. Доставка радости и счастья – деятельность довольно сомнительная, от мистики не столь уж далекая.

– Вряд ли посадят, но нервишки помотают и желание магичить отобьют если не навсегда, то надолго, – успокоила я начальницу.

Ее лицо прояснилось.

– Это была прекрасная новость, бусинка, а какая просто хорошая? – Петрик еще не утолил любопытство.

– Хорошая попроще, так сказать, бытового характера. Ты, Дора, хотела домработницу завести, так я нашла подходящего человека – с опытом и рекомендациями. Девушку зовут Дина, она работала у Афанасьевых, а сейчас без места, потому как Виктор в угоду своей новой подружке, земля им обоим пухом, еще до отъезда на море уволил всю свою прислугу.

– Ну? Разве мы не молодцы? – поторопил не щедрую на комплименты и благодарности Доронину экспрессивный Петрик. – Какие у тебя сотрудники, Федор Михалыч, а? Чистое золото! Бусинка вон как расстаралась, а я тебе прекрасный аутфит для яхты подобрал.

– Да, кстати! – пришел мой черед проявить живой интерес. – Что ты купил, примерку уже провели, все подходит?

– Нет-нет, это ждет до завтра! – Петрик замахал руками. – Что ты, бусинка! Сейчас уже свет плохой – искусственный, примерочка у нас будет при натуральном дневном! Да, Дорочка?

Дорочка, которая, видимо, примчалась к нам на ночь глядя в расчете на примерочку, снова нахмурилась, но кивнула. В такого рода вопросах Петрик у нас железный авторитет.

– А вот кому сарделечку? Аппетитная, горячая, аж шкворчит от желания быть поглощенной! – воззвал Покровский от гриля.

– Ой, мне, мне! – вскинул руку Петрик.

– Фу, срамники, – пробурчала Доронина, но тоже живо переместилась к столу.

Остаток вечера прошел приятно и весело, с шутками-прибаутками. Дела в застольной беседе мы не обсуждали.

Среда. Она сказала «да!»

Уже перед сном я проверила электронную почту и увидела, что Кира прислала мне обещанную речь. Я не удержалась, открыла текст – он оказался неплох, но его нужно было отредактировать. Занявшись этим, я засиделась за полночь, и только ворчание Караваева, требующего внимания к себе, нами обоими любимому, заставило меня закрыть макбук и лечь в постель. Уснуть, правда, удалось не сразу, поэтому утром я чуточку залежалась в кровати. Вышла из своей комнаты, потягиваясь и зевая, когда все остальные уже позавтракали.

В гостиной происходил модный показ. Доронина в окружении собранных со всего дома разновеликих зеркал примеряла обновы и прохаживалась по символическому подиуму ковровой дорожки, откровенно красуясь. Петрик, три в одном – кутюрье, режиссер и репортер, – бегал вокруг модели с фотоаппаратом и ценными указаниями. Покровский с кротким видом великомученика заменял вешалку – держал на раскинутых руках кучу тряпок и очень походил на чудо-дерево из стихотворения Чуковского.

– Как у наших у ворот чудо-дерево растёт. Чудо, чудо, чудо, чудо расчудесное! Не листочки на нём, не цветочки на нём, а чулки да башмаки, словно яблоки! – продекламировала я.

– Люся! – Затуманенный взор Покровского прояснился и устремился на меня с робкой надеждой. – Приготовить тебе завтрак?

– Стой на месте, ты нам тут нужен! – Петрик пресек дезертирские настроения на корню. – Люся и сама может себе овсяночку сварить.

При слове «овсяночка» мы с ресторатором одинаково скривились, но пререкаться с кутюрье, режиссером и репортером не рискнули – численный перевес был не на нашей стороне. Я поплелась в кухонный закуток, а Покровский остался работать мебелью.

В условном пищеблоке из недр распахнутого холодильника торчала чья-то пятая точка в пляжных шортах. Полюбовно, в подробностях изображенному на них сюжету двадцать пятой, заключительной серии седьмого сезона «Симпсонов» «Лето на пляже» я уверенно опознала Эмму – он большой поклонник этого мультсериала.

Братец с азартом трудолюбивого крота перерывал содержимое холодильного агрегата. На кухонном островке стоял открытый рюкзак, из которого торчали горлышко бутылки с узнаваемой красно-синей крышечкой и витые стальные рожки шампуров.

– Собираешься на пикник? – вкрадчиво поинтересовалась я, потеснив Эмму у холодильника и вовремя поймав полетевшую на пол упаковку сосисок.

– Блин, Люся! – Братец схватился за сердце. – Нельзя же так подкрадываться!

– Там есть блины? – Я по-своему услышала сказанное.

– Там нет блинов, – с сожалением ответил Эмма.

– Но есть сосиски. – Я задумчиво взвесила в руке удачно подхваченную упаковку.

– Сосисок тоже нет, – возразил братец, отнял их у меня и сунул в рюкзак. – И огурцы с помидорами я тоже забираю. И хлеб, и яблоки, и…

– И я умру голодной смертью, – резюмировала я.

– А разве не ты мне рассказывала о великой пользе разгрузочных дней? – Бессердечный мальчишка побросал в рюкзак яблоки и с треском застегнул молнию.

– Когда это было! – возмутилась я. – Ты в одиночку слопал целый торт!

– И я бы с легкостью повторил тот славный подвиг, но торта нет, времени тоже. – Эмма закинул рюкзак на плечо. – Меня ждет Кира, мы с ней проведем этот день в Тихой бухте…

– Опять? – Я с чувством легкой вины сообразила, что накануне вечером забыла поинтересоваться успехами нашего засадного полка.

– А почему нет, там хорошо: красиво, тихо, и никто не мешает приятно общаться.

– То есть Макс пока не появлялся?

– Надеюсь, и не появится, нам и без него совсем неплохо. – Братец нахлобучил бейсболку и взял под козырек: – Товарищ Генералюссимус, разрешите идти?

– Иди, иди! – Я обрадовалась, что наконец-то смогу обшарить холодильник в отсутствие сильного конкурента.

Эмма ушел, чеканя шаг, как кремлевский гвардеец. Дождавшись, пока потрясенные этим выступлением бокалы на подвесном держателе перестанут трястись и звякать, я снова открыла холодильник, углубившись в него и одновременно в размышления о том, чего бы мне откушать.

В дальнем углу на верхней полке обнаружились ванильные сырки, удачно спрятавшиеся за большим пучком петрушки. Я радостно накинулась на них: вот и завтрак! Посыпав творожок изюмом и полив его медом, я залила кипятком пакетик чая и с кружкой и миской переместилась за стол.

Но стоило подумать, что жизнь налаживается, как светлый миг маленькой радости омрачила большая тень.

– Люся, у тебя совесть есть? Или хотя бы чувство долга? – нависнув надо мной, как туча, вопросила Доронина, очень нарядная – в ультрамариновой блузе с матросским воротником и летящей юбке в косую сине-белую полоску.

– Ничего нет! – Я торопливо заработала ложкой, опасаясь, что сейчас у меня и завтрак отнимут.

– Спишь, ешь и в ус не дуешь! А очередное послание президента кто будет писать, Пушкин?!

– Пошему Пушкин? Пешков, – прошамкала я с набитым ртом, не сразу сообразив, о каком президенте речь.

– Пешков – это Горький? Он же умер давно? – Доронина зависла.

Я воспользовалась этим, чтобы доесть творог и допить чаек. Промокнула губы салфеткой и только потом объяснила:

– Не Пешков, а Песков. Пресс-секретарь нашего президента.

– Люся, окстись! Наш президент сейчас стоит перед тобой! – Доронина потыкала пальцем себя в грудь.

– А-а-а! Президент клуба «Дорис»! – Я шлепнула себя ладонью по лбу. – Слушай, я и впрямь забыла про твое еженедельное послание.

По пятницам Феодора наша Михална традиционно осчастливливает клубный народ какой-нибудь великой мудростью. Специально делает это под выходные, чтобы у наших милых дам было время прочитать и осмыслить открытую им истину. А сочинять президентские послания, конечно, приходится мне, кому же еще? Не Пушкину и не Пескову.

– Напишу сегодня, только тему дай. – Я встала и переместилась к мойке, чтобы вымыть за собой кружку и миску.

Обычно посудомойкой у нас работает Эмма, но его не следовало ждать раньше чем к ужину.

– Что-нибудь такое… Очень девичье…

Голос Доры из сердитого сделался мечтательным. Я глянула на нее через плечо: она подхватила широкую юбку и закружилась с закрытыми глазами, рискуя сбить стулья.

– Дарлинг, нет! Это совсем не тот образ! – Набежавший Петрик остановил вращение бело-синей юлы. – Ты же не девочка, гоняющаяся с сачком за бабочками на лугу! Ты благородная дама в аристократическом наряде, стиль Nautical Fashion, вечно модная классика!

Он обернулся ко мне и обстоятельно проинформировал:

– Будет еще белый хлопковый пиджачок с золотыми пуговицами и галуном, а на голову – прелестный синий беретик. Я только с аксессуарами пока не определился – твоя бирюза или комплект лакированных браслетов от Гуччи?

– А надо, надо определиться! – строго сказала я и постучала вымытой ложечкой о стальную мойку. – Тебе – с аксессуарами, а Доре – с темой президентского послания. Что значит – «что-то девичье»? Прошу конкретизировать.

– Ой, ну про женственность, нежность, игривость! – Доронина попыталась накрутить на палец локон, но его длины не хватило: у нее короткая стрижка.

– Про кокетство? – предложила я.

– Вот-вот, годится! – одобрила Дора и, приплясывая, опять пошла к зеркалам.

Петрик проводил ее задумчивым взглядом, пробормотал:

– Так бирюза или браслеты? – и тоже ушел.

В гостиной опять зашуршали шелка и затрещали застежки. Примерка продолжилась.

Тихо, чтобы меня не заметили и не привлекли к эпическому процессу в качестве манекена для бижутерии или болванки для головных уборов, я прокралась в свою комнату, плотно закрыла дверь и засела за работу над очередным президентским посланием.

«Нравится вам это или нет, но все люди кокетничают, потому что кокетство – это игра, а разум предрасположен к играм», – открыв макбук, бойко настучала я зачин, который успела придумать загодя, и на этом застопорилась.

Сама-то я не кокетка. Хотя, если вдуматься, делая такое заявление, я уже кокетничаю!

Так, а кто реально не кокетничает?

Ага!

«Безмозглая амеба, например, не кокетничает, но она размножается делением. По-своему неплохо, однако совсем не интересно и не стимулирует развитие», – написала я.

Дальше пошло легче и веселее:

«Живые существа, разделенные по половому признаку, просто вынуждены флиртовать: цветы распускают лепестки, павлины – хвосты, мужчины – руки… По общему мнению, величайшего мастерства в искусстве кокетства достигли прекрасные дамы».

– И Петрик, – вставил мой внутренний голос. – Ведь не обязательно быть дамой…

«И ведь не обязательно быть прекрасной, чтобы умело кокетничать! – я разогналась. – Наоборот! Именно кокетство позволяет так грамотно заморочить голову объекту, что он перестает замечать недостатки внешности флиртующей с ним особы. Поэтому кокетство с незапамятных времен является самой распространенной формой завоевания мужчины.

Говоря современным деловым языком, кокетство – это эффективный и малозатратный способ достижения цели. С таковой, правда, желательно определиться изначально.

Одно дело, если вы бескорыстно тренируетесь в стрельбе глазами навскидку и с бедра, и совсем другое – если своими взглядами вы всерьез хотите нанести кому-то проникающее ранение в область миокарда. Принципиально разные задачи предполагают различия в тактике и стратегии».

Я и сама не заметила, как вдохновилась – и покатилось, понеслось…

Часа через полтора, поставив точку и потянувшись, я закрыла макбук, вышла из комнаты и с удивлением обнаружила, что в доме никого нет. Я посмотрела на часы-кораблик в гостиной, и мое удивление превратилось в огорчение: заработавшись, я пропустила время обеда. И никто меня не позвал!

Со шведского стола в обеденном зале отеля уже и крошки смели, так что идти туда за хлебом насущным не имело смысла. Недолго думая, я отправилась на набережную: там можно найти пропитание днем и ночью, были бы денежки.

Любите ли вы есть хачапури?

Я имею в виду – любите ли вы есть их так, как я: отламывая горячие «хвостики» румяной лодочки и погружая их в тягучую смесь расплавленного сулугуни, сливочного масла и оранжевого желтка? Обрывая тянущиеся за каждым аппетитным кусочком сырные нити, урча от удовольствия и тщетно стараясь не облизывать пальцы?

Ах, эти хачапури по-аджарски, светлейшее из воспоминаний об отдыхе на Черном море! Они ужасно вредны для фигуры, но как полезны для укрепления нервной системы! Клянусь, пока я ем свежевыпеченные хачапури, мир за пределами стола для меня не существует.

Только старательно подчистив тарелку последней поджаристой корочкой, я обратила внимание, что над морем гордо реет огромный смайлик – приметный желтый парашют с символическим изображением точек-глазок и скобки-улыбки.

Допивая свой сок, я проследила, куда именно причалит таскающий «смайлик» катер, и, расплатившись по счету, направилась в дальний конец пляжа.

А катером с парашютом рулил никакой не морячок, а морячка! Я пожалела, что ее не видит Петрик, ему интересно было бы посмотреть на такую вариацию вечно модного классического стиля Nautical Fashion.

Морячка была в майке-тельняшке и джинсовых капри, на ногах – синие полукеды с белыми шнурками, на голове – соломенная шляпка-каскетка, застегнутая под подбородком ремешком, чтобы ее не сносило ветром. Вместо браслетов Гуччи – широкие белые напульсники: вряд ли для красоты, скорее для фиксации запястий и защиты кистей от травм. Выбирать из воды мокрый парашют – то еще силовое упражнение. Хотя, наверное, основную работу делает лебедка на корме катера…

– Неужто летать? – заметив мой интерес к ней самой и ее плавсредству, скептически спросила морячка и выразительно оглядела меня с головы в широкополой шляпе до щиколоток, у которых плескались кружевные оборки.

– Боже упаси! – Мне не надо было изображать испуг, я парашютов с детства боюсь.

Однажды, еще будучи школьницей, я осмелилась прыгнуть с вышки, но оказалась легче, чем противовес, и долго бултыхалась под зависшим на полпути к земле куполом, как язычок колокольчика, пока парашют не втянули обратно. Можно сказать, на моем счету полпрыжка – и ни одного приземления.

– Пофоткаться? – предположила морячка. – Иди лучше на пирс, там красивые лодочки и галантные парни.

– Мне парни с пирса не нужны. – Я достала смартфон и показала фото Кириного Максима. – Я вот этого ищу. Не видели его?

– Хм… – Морячка посмотрела на фото, снова смерила меня взглядом с головы до ног и не сказала ни да, ни нет.

Я вытянула из кармана заранее приготовленную купюру и протянула ее собеседнице. Пятьсот рублей – четверть стоимости полета на парашюте.

Морячка деньги взяла, но говорить не спешила, смотрела на меня в непонятном сомнении.

– Он подло бросил мою подругу, – объяснила я.

– Маринку, что ли? – Морячка сунула пятисотку в карман.

– Вы знаете имя? – удивилась я.

– Они же переговаривались, я слышала. Легко запомнить: Максим и Марина. Неужто бросил? Надо же. – Морячка недоверчиво покрутила головой, каскетка чуть перекосилась, она ее поправила. – А казалось, такая любовь!

– Любовь и голуби, – пробормотала я машинально.

– Скорее уж любовь и птеродактили! – засмеялась морячка. – Ох, как они орали во время полета! Особенно он, – я такие дикие крики только в кино про динозавров слышала!

– Они вдвоем летали?

– В тандеме, да. Парню очень понравилось, он даже сверх ценника заплатил, сказал – считай, задаток за следующий полет, но больше они не приходили. – Морячка усмехнулась. – Видать, Марину парасейлинг не увлек, она хоть и улыбалась, но бледненько. Из вежливости, думаю, чтобы Максима не огорчать. А он в ней все равно разочаровался, да? Ну, это бывает.

Она поднесла ко рту рупор громкоговорителя и рявкнула в него:

– Гр-раждане отдыхающие! По набережной гуляющие! Подходим, не стесняемся, парасейлингом занимаемся! Катер катает, парашют над морем летает!

Я поняла, что морячка дает мне понять: мою пятисотку она уже отработала. И я действительно кое-что узнала.

Не без труда отыскав на набережной свободную лавочку, я присела на нее, чтобы систематизировать информацию и поделиться выводами с Кирой. Ее мобильный не отвечал. Я позвонила Эмме, но он тоже не взял трубку.

Воображение мигом нарисовало жанровую картину «Полдень в засаде»: на переднем плане – раскидистый ежевичный куст, под ним две хмурые физиономии в полосах боевой раскраски, нанесенной раздавленными ягодами, меж листьев зловеще поблескивают зажатые в кулаках стальные шампуры, а в дальнем углу полотна – два мобильника с отключенным ради соблюдения режима молчания звуком.

Пока я уважительно разглядывала этот шедевр, зазвенел мой смартфон.

– Люся, прости, мы не слышали твоих звонков – купались, – радостно затарахтел в ухо голос Киры. – Ты что-то хотела?

Я с сожалением стерла воображаемую картину. Действительность оказалась не столь героической, они там просто купались.

– Хотела рассказать тебе то, что узнала. Это насчет метелки, фото которой я тебе случайно отправила, ее имя Марина Панфилова. Оказывается, она крутила не только с твоим Максимом, но и с Виктором Афанасьевым – богатеньким бизнесменом из Краснодара.

– Что, одновременно и с тем, и с другим? Не может быть, Максим такого не потерпел бы. Должно быть, он и Марину эту бросил, как меня. – В голосе Киры послышались нотки злорадства.

– Или это она его бросила, переметнувшись к богачу Афанасьеву. А Макс поехал за ней и пытался вернуть, – предположила я. – Я только что выяснила: когда ты слышала над морем крик любимого птеродактиля, они как раз летали в тандеме – Максим и Марина. А ведь она в это время уже жила тут с Афанасьевым, выходит, погуливала от нового возлюбленного с вашим общим бывшим!

– Вот дрянь! – беззлобно и даже весело выругалась Кира. – Что ж, значит, мы с Максом квиты: он бросил меня, а метелка – его, один – один, на этом можно ставить точку… Люсь, я побегу, ладно? Витя сосиски пожарил, зовет меня…

– Беги, конечно. Куда там остывшим чувствам против горячих сосисок, – договорила я уже под аккомпанемент гудков.

Оно и к лучшему, ни к чему ей мои ехидные комментарии. Но обсудить ситуацию обстоятельно, в деталях, по-прежнему хотелось – мы, девочки, любим посплетничать, – и я позвонила Петрику.

Он отозвался сразу и с претензией:

– Ну, наконец-то! Куда ты запропастилась, моя бусинка?!

– Запропастилась? – искренне удивилась я. – Это ты меня покинул на произвол судьбы! Я посидела у себя в комнате, поработала, вышла – а тебя уже и след простыл!

– Божечки! – расстроился Петрик. – Просто у тебя в комнате было так тихо, я подумал: ты куда-то ушла… Ну, извини меня, бусинка, я подлец и негодяй, но готов загладить свою вину. Хочешь «Космо» с вишенкой?

– И «Космо» хочу, и поделиться с тобой новостями!

– О? Хорошей и прекрасной?

– Именно так! Во-первых…

– Стоп-стоп-стоп, моя бусинка, не начинай! Не по телефону, расскажешь все с чувством, с толком, с расстановкой! Жду тебя в баре у бассейна.

– Лечу.

До назначенного места встречи было рукой подать, и через пять минут я уже стояла на пороге бара, высматривая дарлинга. Он помахал мне ручкой от бассейна. Я подошла и с удовольствием обнаружила, что бесценный друг занял для меня шезлонг и заказал коктейли. Два розовых «Космо» с вишенками запотевали на пластмассовом столике между нашими лежаками.

– Итак, я весь внимание! – Дарлинг едва дождался, пока я устроюсь, и взволнованно затрепетал ресничками. – Что за хорошая новость?

– Пропавшего возлюбленного Киры мы больше не ищем, это дело закончено.

– Как? Почему? – Против ожидания, Петрик вовсе не обрадовался. – А плюнуть в его подлую рожу?!

– В нее уже плюнули, будь спокоен. – Я пригубила коктейль. – Уммм, вкусненько! Тут вот какая история: оказывается, та девица-метелка, ради которой Макс бросил Киру, переметнулась от него к Афанасьеву!

– К какому Афанасьеву? К нашему дорогому покойнику?!

– Ага, только он тогда еще был жив.

– Погоди, погоди, так ведь подружка Афанасьева утонула!

– Но до того, еще при жизни, успела увести Максима у Киры, а потом его бросить!

– Вот дрянь! – Петрик выразился точь-в-точь как Кира. – Ну, в таком случае, мне ее совсем не жалко. Утонула – и ладно. А что же Макс?

– А что Макс? – Я пожала плечами. – Киру он больше не волнует, она высказалась в том духе, что они квиты: она потеряла свою любовь, он – свою, судьба за нее отомстила. Так что наша с тобой бально-детективная книжечка открыта для новых записей и…

– Погоди-ка, а прекрасная новость?

– А! Она вытекает из хорошей. Судя по всему, у Киры новый роман – с нашим малышом!

– Ой, как здорово, за это нужно выпить!

– Да! За любовь!

Мы торжественно сдвинули бокалы и, жмурясь от удовольствия, маленькими глоточками неторопливо прикончили свои коктейлики.

«Наш малыш» явился домой уже в потемках. Едва поднявшись на террасу, Эмма безошибочно сориентировался и устремился к столу, где для него оставили мисочку с шашлыком и овощами-гриль.

– Стоять! – Я, ожидавшая набега, накрыла емкость с мясом ладонями. – Сначала рассказывай!

– Ну что? Ну как? Все получилось, да?! – горячо зашептал любопытный Петрик.

– Да!

Эмма ограничился одним коротким словом, и ждать от него развернутого монолога не стоило: братец выдернул из-под моих рук полную миску и накинулся на еду с такой жадностью, что дарлинг восторженно зааплодировал.

– Какой крепкий желудок, – пробормотал Покровский, тоже впечатленный, но преимущественно тем, что наш малыш ничтоже сумняшеся запил баклажаны с чесноком молочным коктейлем.

Его он забрал у Петрика, который опрометчиво выпустил стакан из рук, чтобы похлопать в ладоши.

– У меня все крепкое! – похвастался Эмма, методично истребляя съестное в радиусе метра – куда мог дотянуться, сидя на месте или привстав.

– Особенно нервы. – Караваев похлопал его по плечу и приобнял меня. – Ну, это у вас фамильное, Люся вот…

– А что Люся? – Я не успела выяснить, насколько чистосердечно милый сделал мне комплимент.

Помешала трель телефона. Моего, что характерно! Дорогой (во всех смыслах) смартфон обладает удивительной особенностью звонить в исключительно неподходящие моменты. Если бы не крепкая нервная система – разбила бы я его в гневе, как пить дать!

– Это Гусев, – сообщил Караваев, сидящий ближе к аппарату, забытому мной на другом конце дивана.

И он без раздумий (каков наглец!) взял трубку.

– Привет, Васек! Ты зачем звонишь Люсеньке в поздний час? Я ведь могу приревновать, как Отелло!

Ответной реплики господина подполковника я не услышала, но тему шекспировских страстей мой любимый развивать не стал и просто передал мобильный мне.

– Лю-у-усенька! Ду-ушенька! – пароходными гудками задудела мне в ухо трубка. – А я все сделал, все узнал! И так мне стало интересно! Скажи-ка, Люсенька, а ты в курсе, что твой Максим Петрович Горетов – плод необычного союза?

– Неужто дельфина и русалки? – съязвила я.

– Нет, вора-рецидивиста Петра Горетова, ныне в очередной раз обретающегося в местах не столь отдаленных, и миллионерши Зои Калюжной!

– Фамилии разные. – Это все, что я заметила в первый момент.

– Да, брак не был оформлен, даме хватило ума не вступать в официальный союз, но сына она все-таки записала на папу, – пояснил подполковник. – Кабы не папенька, о Максиме Петровиче и рассказать было бы нечего, у него из персональных свершений – один привод за драку в баре пять лет назад. Похоже, не в родителя парень пошел, а в благонравную маманю.

– В маманю, – повторила я.

И тут до меня запоздало дошло:

– Калюжная Зоя?! Та самая сестра и наследница покойного Афанасьева?!

– А я тебе о чем говорю? Максим Горетов – сын свежеиспеченной бизнес-леди, новой владелицы кондитерской империи! Но не наследник короны, а всего лишь младший отпрыск.

– С ума сойти, – сказала я с чувством и невидяще уставилась на Петрика, случайно оказавшегося как раз на линии моего взгляда.

– Что? Что там? Что случилось?! – заволновался дарлинг.

– Еще что-нибудь? – спросила я Гусева.

– Да больше ничего сенсационного. Ну, возраст – тридцать два года, место рождения – Ярославль, там его маменька до сих пор проживала, а регистрация по прописке в Самаре, где у Максима Петровича свой бизнес – ИП «Супертокен». Судимостей нет, долгов, детей и алиментов тоже. Хороший мальчик. Но ты же не для себя интересуешься? – забеспокоился подполковник. – А то у тебя там Отелло рядом, он и вас двоих порешит, и меня за содействие.

– Нет никаких «нас», не волнуйся. Спасибо за помощь! – Я отключилась, причем во всех смыслах: и звонок оборвала, и из реальности выпала.

Новость оказалась шокирующей.

– Это же меняет все, – пробормотала я.

– Что? Что – это? И что «все» оно меняет?! – Петрик напротив меня запрыгал – словно луна заскакала, как мячик.

Я сфокусировалась и вместо размытого светлого блина увидела физиономию дарлинга. Ее искажала гримаса сложно-составного страдания: дружище мучался любопытством и злился, не в силах его мгновенно удовлетворить.

– Петя, – сказала я, ошарашенно глядя на друга. – Ты не поверишь: Максим Горетов – племянник Виктора Афанасьева!

– И что?

– Да, что? Почти каждый из нас чей-то племянник, – зачем-то сказал Караваев, – к чему же так волноваться, Люсенька? Кто такой этот Максим Горячев?

– Горетов, – машинально поправила я.

– Подонок Макс, который бросил мою любимую девушку, – встрял Эмма, только все запутав.

– О, у тебя уже есть девушка? Я что-то пропустил? – заинтересовался Покровский, такой же, как Петрик, любитель мелодрам и лав стори.

– Кира, – коротко ответил Эмма и снова надолго замолчал, запихнувшись едой.