Читать книгу "Ланкастеры и Йорки. Война Алой и Белой розы"

6. Простой и честный человек

В 1910 году скелет Генриха VI был эксгумирован в Виндзоре. Исследование показало, что он был человеком атлетического сложения, ростом 5 футов 9 дюймов (несколько более 175 см), с каштановыми волосами и маленькой головой. На портрете, хранящемся в Королевской коллекции в Виндзоре и созданном в 1518–1523 годах, вероятно, по оригиналу, в свою очередь написанному с натуры, он предстает пухлощеким, гладко выбритым юнцом в черной мантии, подбитой горностаем, с пурпурными рукавами, с широкой, массивной золотой цепью на шее и в маленькой черной шапочке. Один современник описывал короля как человека с детским лицом, и этот портрет подтверждает подобное суждение.

На портрете из Национальной портретной галереи Генрих изображен уже в более старшем возрасте, с куда более худощавым и измученным лицом. У него глаза с тяжелыми веками и полная нижняя губа, он склонен сутулиться и низко пригибать голову.

В юности он любил облачаться в модные одеяния и однажды появился на публике в фиолетовом шапероне, большом круглом головном уборе, складки которого были спущены с плеч, как плащ, а колпачок-типпит ниспадал на спину, в светло-голубом кафтане, известном как упелянд, столь длинном, что волочился по полу, и имеющем узкие рукава, с высоким алым воротом, подкладными плечами и пурпурным поясом, застегнутым золотой пряжкой. Впрочем, с возрастом Генрих уверился, что богатое, пышное платье есть свидетельство мирской тщеты, и стал одеваться скромно, предпочитая широконосые башмаки, напоминающие те, что носят простые поселяне, длинный кафтан с круглым капюшоном вроде повседневной одежды горожанина и длинную рубаху, – все темно-серого цвета. Его придворные сетовали, что он «походит на простолюдина», а его незнатные подданные, ожидавшие, что их повелитель будет выглядеть и одеваться, как пристало монарху, отличаться царственной осанкой, торжественностью движений и величавостью, точно так же критиковали его за невзрачность облика. Генриха столь мало занимал собственный гардероб, что в 1459 году он пожаловал свой лучший кафтан аббату Сент-Олбанса. Впоследствии его смущенный казначей обнаружил, что у короля нет ни другого кафтана, подходящего для торжественных случаев, ни денег, чтобы приобрести новый, и потому вынужден был выкупить кафтан за пятьдесят марок. Генрих остался недоволен.

Джон Уитхэмстед, аббат Сент-Олбанса, описывал Генриха как простого и честного человека. Коммин называет как «весьма невежественным и едва ли не простоватым»; даже Джон Блэкмен, автор «жития» Генриха, сочиненного по приказу Генриха VII, описывает его, используя эпитет «простоватый», а Уитхэмстед в 1461 году обвинял Генриха в «безмерной наивности, которой были отмечены все его деяния». Во всех этих случаях латинское слово «simplex» следует понимать как «простодушный» или «бесхитростный»; английское слово «simple» стало употребляться для обозначения слабоумного или идиота лишь в XVII веке. Тем не менее простодушие и бесхитростность едва ли можно счесть качествами, подходящими королю: по словам Ваврена, все несчастья и беды, постигшие Англию во время правления Генриха VI, происходили от его простоватости и наивности.

Хотя Генрих получил всестороннее образование, был начитан и отличался любовью к учености, он не выказывал особенного ума. Джон Хардинг описывает его как «недалекого». Он был лишен проницательности и однажды помиловал четверых аристократов, осужденных за государственную измену, вместе с еще троими, которые замышляли убить его.

Он в сильной степени обладал чувством справедливости и, желая, чтобы она в равной мере распространялась на всех, старался не отдаляться от своих подданных и быть для них доступным. «Никому никогда не причинил он сознательно никакой несправедливости», – писал Блэкмен. Однажды, проезжая верхом по Лондону, Генрих заметил какой-то почерневший предмет, насаженный на шипы над городскими воротами Крипплгейт, и спросил, что это. Узнав, что это фрагмент тела четвертованного предателя, изменившего ему, Генрих повелел снять его со словами: «Я не позволю, чтобы хоть с одним христианином обошлись столь жестоко ради меня». Впрочем, он не проявил такой щепетильности в 1450 году, когда добровольно присутствовал при массовом повешении тридцати четырех мятежников.

Однако в целом Генрих отличался добродушием, мягкостью и щедростью, честностью и благонамеренностью и был слишком смиренным и добродетельным, чтобы успешно править страной, медленно, но уверенно обрушивающейся в бездну политической анархии. Он никогда не позволял себе вспышек гнева, заботился о своих слугах и не интересовался приумножением богатств, предпочитая в первую очередь делать все для спасения своей души. Когда некий аристократ преподнес ему в дар ценное украшение из золотой филиграни, он едва поглядел на это подношение, к великой досаде дарителя. Безусловно, Генрих обладал многими положительными качествами, но далеко не теми, что требовались от сильного, решительного монарха.

В юности Генрих не проявлял никаких симптомов психической неуравновешенности, однако в молодости время от времени страдал мучительной меланхолией и депрессией, которая не давала ему жить нормальной жизнью. В сороковые годы XV века его описывали как «не столь твердого разумом, как другие короли прошлого», а еще до 1453 года, когда у него случился первый приступ душевной болезни, сделавший его беспомощным и зависимым от окружающих, нескольких его подданных привлекли к суду, обвинили в том, что они называли короля умалишенным или даже впавшим в детство, и покарали за это. Если вспомнить, в каком состоянии пребывала в это время Англия, можно было простить их за то, что они поверили подобным слухам. Генрих VI не был безумцем, однако мы должны сделать вывод, что его психическое здоровье было далеко не крепким.

Благочестие Генриха было овеяно легендами, однако необходимо задать вопрос: был ли он столь набожен, как пытались показать более поздние авторы, поддерживавшие попытку Генриха VII канонизировать его как ланкастерского святого? Судя по всему, ответ будет отрицательным.

Несомненно, Генрих VI был глубоко религиозным человеком, а его личное благочестие – совершенно искренним. По словам Блэкмена, в главные церковные праздники года, «но особенно в те, когда обычай требовал, чтобы он носил корону», он облачался также во власяницу, надевая ее на нагое тело. Он был «искренен в своей вере и усерден в отправлении религиозных обрядов, более предан благочестивым молитвам, чем мирской суете, и не привержен пустым забавам и развлечениям. Таковые он презирал как глупые безделицы». Он был человек богобоязненный и избегал зла. Он никогда не занимался делами в воскресенье или по церковным праздникам, а также не позволял придворным разговаривать во время службы, приносить в церковь ловчих соколов и являться в дом Божий с мечами или кинжалами, а во все продолжение службы стоял коленопреклоненный, в совершенном молчании, опустив голову. Какие бы обязанности ни исполнял он в повседневной жизни, он неизменно был погружен в благочестивые размышления и молитвы и пребывал более в своем собственном мире, куда он удалялся, спасаясь от жестокости и грубости тогдашней политики.

Нельзя отрицать, что его набожность превосходила общепринятую, но то же можно сказать и о многих его современниках. Он был королем, и именно поэтому его благочестие привлекало внимание. К двадцати пяти годам он прославился по всей Европе, а папа Евгений IV, на которого произвели глубокое впечатление благотворительность короля и его попечение о бедных, пожаловал ему высочайшую папскую награду, Золотую розу. Впрочем, так он отличил Генриха и по более циничной причине: Евгений хотел получить денег от церкви Англии и надеялся, что Генрих будет способствовать ему в этом.

Благочестие монарха встречало у большинства его подданных живой и теплый отклик, хотя находились и те, кто втайне придерживался мнения, что лучше бы ему было сделаться монахом, чем королем. Он непрестанно побуждал своих вельмож молиться, и они, зная, что это в их интересах, послушно соглашались, так как Генрих мог щедро вознаграждать и жаловать тех, кто ему угодил.

Подобно своему столь же набожному отцу, Генрих VI был беспощаден к лоллардам и другим еретикам и за время своего царствования сжег многих из них на костре. В отличие от Генриха V, он основал не так много монастырей и часовен для заупокойных молебнов. К концу его царствования прочитываемые перед ним проповеди заранее подвергал цензуре совет, дабы король не испытал неловкость, услышав какую-либо критику в свой адрес.

Справедливым будет сказать, что Генрих полагал себя блюстителем общественной нравственности. Он никогда не поминал имя Божие всуе, никогда не бранился, не терпел брани в своем присутствии и мягко упрекал или строго отчитывал аристократов, которые ослушивались его приказа: «Всякий, кто употреблял непристойные ругательства, был ему отвратителен». Если же ему случалось браниться, то он никогда не произносил выражений более грубых, чем «Святой Иоанн!» или «Видит Бог!».

Он не выносил капризов моды и полагал, что тогдашние откровенные наряды склоняют слабых к плотскому греху, и это мнение разделяли многие современные ему моралисты. По словам Блэкмена, «он принимал великие меры предосторожности, дабы сохранить целомудрие не только свое собственное, но и своих слуг», и был столь озабочен тем, как бы при дворе его не воцарилась безнравственность, что не стеснялся даже «зорко следить из потайных окон своего покоя» за женщинами, входящими во дворец, «дабы глупая дерзость их не соблазнила никого из его придворных».

Он был необычайно скромен и стыдлив и весьма оскорблялся видом наготы, часто ссылаясь на Петрарку и говоря, что нагота, свойственная тварям, отвратительна и людям не пристала, в отличие от скромности, о коей заботятся пристойные одеяния. Посетив римские бани в Бате, он узрел «людей совершенно обнаженных, отбросивших всякие покровы, чем был весьма раздосадован» и удалился оттуда в смущении, «оскорбленный зрелищем подобной наготы». Однажды, во время рождественских празднеств, некий лорд, возможно желая сыграть с ним злую шутку, «привел пред очи его, дабы они исполнили танец или показали живые картины, молодых леди с обнаженной грудью, которым надлежало в таком виде увеселять короля, но тот гневно отвратил взор свой, отвернулся от них и покинул зал, повторяя: „Стыд и срам, стыд и срам!“»

Незадолго до того, как Генрих в возрасте двадцати трех лет сочетался браком, папский нунций при английском дворе сообщал, что он ведет образ жизни скорее монашеский, нежели монарший, и «избегает общества женщин». Блэкмен говорит, что в юности он «был горячим приверженцем целомудрия». Он «был чист и непорочен с самого детства и, будучи юн, избегал всякого беспутства и не грешил ни словом, ни делом». Он любил читать трактаты на темы морали и другие душеспасительные сочинения, способствующие упрочению нравственности, и твердо верил, что распространение подобных книг научит его подданных более добродетельному поведению. Его камергер, сэр Ричард Танстолл, вспоминал даже, что король посвящал немалую часть своего досуга чтению книг и хроник, а по церковным праздникам – Священного Писания.

Подобно своему отцу, Генрих очень любил музыку, покровительствовал музыкантам и композиторам и стал первым королем, назначившим учителя детскому хору певчих придворной часовни, а Кембриджский университет под его патронажем присудил первые ученые степени музыкантам. Генрих и сам был незаурядным композитором, а рукопись его «Санктуса» (Серафимской песни) до сих пор хранится в Кингз-колледже (Королевском колледже) Кембриджского университета.

Образование было одной из главных страстей Генриха, и он особенно радел о распространении грамотности среди своих подданных: в сущности, его куда более заботило образование, чем управление страной и восстановление в этой стране попранной справедливости. Он щедро одаривал ученых и неустанно покровительствовал Оксфордскому и Кембриджскому университетам. В его царствование было основано много грамматических школ, предназначенных для мальчиков из преуспевавших в последнее время средних классов, и для бедных мальчиков, которые иначе, пожалуй, не получили бы достойного образования и могли извлечь для себя пользу из благотворительных стипендий.

В первую очередь Генрих заботился о двух академических институтах, Итон-колледже и Кингз-колледже Кембриджского университета. Он не только основал эти образовательные учреждения, но и тщательно следил за их строительством, не жалея на него денег. Блэкмен утверждает, что Генрих «почтил своим монаршим присутствием закладку первого камня в их основание и, преисполнившись великой набожности, посвятил сии учреждения Всемогущему Господу».

С тех пор как ему исполнилось семнадцать, Генрих желал основать посвященный молитве и благотворительности колледж, где перед сыновьями бедных семейств открывались бы новые возможности через бесплатное образование. Королевский колледж Богоматери Итонской рядом с Виндзором был основан в 1440 году и предусматривал вакансии ректора, учителя, десяти священников, четырех писцов, шести певчих, а также места для двадцати пяти бедных и неимущих учеников и двадцати пяти бедных и неимущих дряхлых старцев. В 1443 году король увеличил число учебных мест для бедных мальчиков до семидесяти и сократил число мест для неимущих дряхлых старцев до тринадцати. В это время была учреждена начальная Итонская школа, существующая до сих пор, а дормиторий и часовня возведены несколькими годами позднее. Генрих опасался, как бы оттого, что колледж располагается столь близко к виндзорскому двору, «невинные агнцы не прельстились порочными деяниями и распутным поведением придворных и не стали им подражать». Если он обнаруживал мальчиков – учеников колледжа на территории Виндзорского замка, то немедля посылал их обратно, поясняя, что при дворе юным не место. Он ничего так не любил, как посещать Итон, раздавать ученикам деньги и наказывать им вести себя примерно, «быть добрыми и послушными, истинными слугами Господними».

Кингз-колледж (Королевский колледж) Кембриджа был основан в 1441 году, чтобы мальчики, окончившие Итон, могли продолжить там свое обучение. Здания колледжа и его часовню до сих пор причисляют к главным красотам Кембриджского университета. Учреждая подобные учебные заведения, Генрих отчасти помышлял о своем загробном существовании и «собирал сокровища на небе»[22]22
   См. Евангелие от Матфея (6: 19–21): «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».


[Закрыть], поскольку, осыпая их деньгами и столь тщательно о них заботясь, он сознательно пытался затмить такие образовательные институты, как школы и колледжи, основанные Уильямом Уикемом в XIV веке.

Генрих тратил крупные суммы на свои образовательные проекты, свои дворцы и – прежде всего – на своих фаворитов, не очень-то задумываясь об опустошенной казне. Им легко манипулировали, его без труда эксплуатировали беспринципные придворные, норовившие воспользоваться его чрезмерной щедростью; он же, в свою очередь, не будучи проницательным, не мог здраво судить о том, достойны ли они его наград. Он был человеком не от мира сего, в сущности, застенчивым и наивным и не умел общаться с людьми. Он был слишком простодушен, чтобы взять на себя какую-либо политическую роль, слишком открыт и честен и лишен хитроумия и способности к притворству. Он с болезненной чувствительностью воспринимал не только сомнения некоторых подданных в праве Ланкастеров на престол, но и попытки ограничить его королевскую власть, и, если вспомнить о его долгом несовершеннолетии и тех трудностях, с которыми он столкнулся, утверждая и упрочивая свой монарший авторитет, эту его обидчивость, пожалуй, можно понять. Как человек он был высоконравственен и добр; как монарх он был катастрофой.

Главная слабость Генриха VI заключалась в том, что он безропотно подчинялся политическим группировкам, которые часто манипулировали им, заставляя принимать неразумные решения, и более всего были заинтересованы в продвижении собственных интересов. Генрих обладал исключительным «умением» окружать себя наиболее алчными, эгоистичными и непопулярными вельможами и, следуя их советам, проявил явную неспособность к здравым политическим суждениям. К тому же он не пытался противиться тем, с кем бывал несогласен. Тот, кто подчинял себе короля, подчинял себе страну; поэтому в царствование Генриха Англией правила в соответствии со своими желаниями политическая группировка, которой посчастливилось в тот или иной момент повлиять на короля.

Мало найдется королей, которые унаследовали бы столько проблем от своих предшественников: королевство, находящееся на грани банкротства, совет, раздираемый соперничающими группировками, систему законов, подрываемую произволом коррумпированных местных вельмож-феодалов и их вооруженных приспешников, аристократию, неуклонно увеличивающую свое влияние и запятнавшую себя бесчестием, и войну, обреченную на неизбежное поражение, но выкачивающую из страны все ресурсы. Ни одна из этих проблем не возникла собственно по вине Генриха, но из-за своей неспособности решить их он полностью несет ответственность за то, что они столь обострились.

Ваврен писал: «Король не обладал ни достаточной мудростью, ни достаточным опытом, чтобы править такой страной, как Англия». Хотя камергер Генриха Танстолл и говорит, что он проводил много времени, «усердно обсуждая дела королевства со своим советом», управление государством он в значительной мере предоставлял той группировке, которая оказывалась в данный момент у власти, а когда действительно брал на себя контроль над происходящим, то в результате лишь совершал серьезные ошибки. Лорд – главный судья Фортескью, сохранивший верность Генриху даже во дни бед, когда удача от короля отвернулась, тем не менее вполне реалистично оценивал ограниченные способности своего монарха, а в своем трактате «Об управлении Англией» подчеркивал необходимость в сильном, консолидированном совете, который бы защищал короля от его собственных безрассудных прихотей, капризов и мотовства, особенно когда речь шла о расточительном раздаривании или отчуждении коронных земель.

Генриха VI неизбежно сравнивали с его отцом, обыкновенно не в его пользу, однако его редко критиковали вслух. Чтя его высокую нравственность и прирожденную доброту, даже самые непокорные его вельможи уважали его, а всеобщее благоговение перед помазанным на царство монархом служило сдерживающим фактором для тех, кто, может быть, и хотел бы против него восстать. Те же, кто и в самом деле против него восставал, дабы установить в стране достойное правление, избирали мишенью своих жалоб аристократов, подчинивших себе короля, а не его самого. Естественно, что его фавориты делали все, чтобы подобные жалобы не достигли его слуха, а сам Генрих чрезвычайно болезненно воспринимал любую, даже неявную, критику в свой адрес и сомнение в своих способностях править страной. Те же, кто осмеливался открыто осуждать его за недостатки: Глостер в начале его царствования, Йорк несколько позднее, – вызывали у него глубокое подозрение, так как он полагал их побудительные мотивы бесчестными. По отношению к таким людям он мог быть и на деле был мстителен и опасен.

Наиболее важной функцией короля считалась защита подданных и оборона от врагов, и, следовательно, королю надлежало быть смелым, энергичным и искусным воином и полководцем, умеющим планировать военные кампании и выигрывать битвы. Генрих VI был совершенным антиподом этого образа и категорически отказывался сражаться против своих единоверцев-христиан. Он не разделял энтузиазма своих вельмож по поводу дерзаний на поле брани, а они, в свою очередь, были потрясены и поражены тем, что сын Генриха V обнаруживает столь подчеркнутое безразличие к военной славе. Хотя во время войн Алой и Белой розы Генрих предводительствовал своими войсками и скакал во главе солдат, на всем протяжении битв он никогда не покидал места возле королевского штандарта и ожидал исхода сражений, предоставляя планировать стратегию своим военачальникам. Он ни разу не вел кампаний во Франции и потому заслужил сомнительную славу первого английского короля со времен завоевания Англии нормандцами в 1066 году, который никогда не возглавлял армию в битве против чужеземного врага.

И напротив, хотя он и желал заключить мир с Францией на своих условиях, он не особенно старался понравиться своим французским подданным и ни разу не ступал на французскую землю после 1431 года. Такая политика оказывалась фатальной в эпоху, когда все полагали, что монархическое правление должно осуществляться лично.

В отличие от Ричарда II, который стремился заключить мир с Францией, поскольку опасался, что война истощит финансы короны, Генрих VI жаждал мира, вдохновляемый своим благочестием, отвращением к резне и опустошению, неизбежно приносимому войной, а также взглядами своего дяди кардинала Бофорта. Проводить политику мира в тогдашнем политическом климате означало идти смелым курсом, однако, вполне предсказуемо, курс этот совершенно не пользовался в Англии популярностью. Окрыленные победами Генриха V и завоеванием целой империи во Франции, почти все его английские подданные мечтали о еще более внушительных захватах земель и о еще более громкой славе и были убеждены, что, если избрать верную стратегию, нынешний позорный для англичан ход войны удастся переломить. Они думали, что единственным, кто выигрывал от политики мира, был Карл VII. Из-за мирной политики уже начались раздоры при дворе, поскольку английские вельможи теперь предпочитали сражаться друг с другом в зале совета, вместо того чтобы грудью встретить врага на поле брани во Франции.

По сравнению с более поздними дворами Йорков и Тюдоров двор Генриха VI казался местом весьма скучным. Как и все средневековые королевские дворы, он непрестанно пребывал в странствиях, переезжая в течение года из одного дворца в другой, чтобы недавно освобожденные королевские жилища можно было убрать, а их кладовые – вновь заполнить припасами.

Главной королевской резиденцией и административным центром правительства был Вестминстер. В пределах дворца располагались казначейство, Суд общего права и Суд королевской скамьи, но, кроме того, он служил королю роскошным домом. Посетители с восторгом любовались чудесной часовней Святого Стефана, украшенной в 1350–1361 годах фресками с изображением семейства Эдуарда III, и Расписным покоем Генриха III, на стенах которого были запечатлены сцены из Библии. Вызывала восхищение и Звездная палата, возведенная Эдуардом III и названная так из-за своего потолка, покрашенного синей, как ночное небо, краской и усеянного золотыми звездами. Поистине роскошны были и личные покои королевской семьи с их постелями под пологами из золотой парчи и атласа, с пышными пуховыми перинами, подушками, расшитыми английскими гербами, и покрывалами, подбитыми горностаевым мехом. Парадные апартаменты поражали воображение великолепной яркостью красок и торжественным благолепием и, несомненно, были созданы с таким расчетом, чтобы производить глубокое впечатление на чужеземцев и убеждать их в богатстве и могуществе островного королевства.

На самом деле Вестминстер представлял собой комплекс из трех дворцов: Большого дворца, официального местопребывания правительства, Личного дворца, где размещались королевские апартаменты, и дворца Принца, в котором обыкновенно жила королевская семья. Все это были каменные здания высотой, вероятно, в два этажа. Придворные и слуги, по-видимому, располагались в соседних деревянных домах. Перед дворцом были воздвигнуты тринадцать каменных статуй английских королей, от Эдуарда Исповедника до Ричарда II, причем последний и повелел их установить. Ричард также возвел во дворце новые парадные ворота с мраморными колоннами и колокольню.

Во дворце находились два огромных зала: Уайт-Холл, место заседаний Суда лорда-канцлера, и Вестминстер-Холл – единственное, что, вместе с воздвигнутой в XIV веке Башней Драгоценностей, Джуэл-Тауэр, осталось от средневекового дворца, большая часть которого сгорела в царствование Генриха VIII. Изначально во дворце был и Грейт-Холл, сооруженный Вильгельмом Рыжим в романском стиле и расписанный фресками. Ричард II перестроил его, превратив в Вестминстер-Холл и пригласив для ведения работ великих зодчих Генри Йевела и Хью Хёрленда, задумавших и исполнивших великолепную готическую кровлю из так называемых молотковых балок, которую можно увидеть и сегодня, так же как и высокие окна. Этот новый зал, один из крупнейших в Европе, украшенный эмблемой Ричарда II с изображением белой лани, представлял собой церемониальный центр дворца.

Ричард II перестраивал свои королевские резиденции с огромным размахом, повелевая украшать их фресками и позолотой, переоборудовать и совершенствовать. Стены его королевских апартаментов в Вестминстере, Виндзоре и лондонском Тауэре были расписаны геральдическими и аллегорическими картинами, выполненными яркими красками. К сожалению, лишь несколько подобных фресок дошли до наших дней, да и от тех сохранились только фрагменты. Ричард также модернизировал в графстве Кент дворец Элтем, который с начала XIV века был любимой резиденцией английских королев. Там он построил баню, расписной покой и танцевальный зал и приказал установить окна из витражного стекла, а дворцовые сады выложить дерном. Ричард также возвел ряд гостевых апартаментов для прибывающих ко двору вельмож, вместе с новыми домашними службами, включая кладовые для хранения пряностей и соусов и нижний двор за пределами крепостного рва.

Генрих VI любил Элтем и выстроил там библиотеку с кабинетом для ученых занятий, где хранил книги, которыми очень дорожил. В этом покое было семь больших окон, украшенных витражами общей площадью сорок два квадратных фута, с изображением птиц и сказочных чудовищ. Однако в 1450 году ранним февральским вечером в здание дворца ударила молния, разрушив значительную его часть, включая холл, кладовую, поварню и другие помещения. Но кабинет Генриха, видимо, сохранился.

В королевских апартаментах Тауэра Ричард II повелел установить витражи площадью сто пять квадратных футов, с изображением французских геральдических королевских лилий и английских королевских гербов, а также выложить пол плиткой, расписанной геральдическими леопардами и белыми ланями, и украсить стены фресками, представляющими попугаев и королевские лилии, выполненные золотом и киноварью.

К концу XIV века на стенах королевских резиденций и домов вельможной знати стали развешивать шпалеры, иногда для того, чтобы защититься от сквозняков, но обыкновенно для того, чтобы как-то оживить скучную каменную кладку или штукатурку. Чаще всего потенциальные покупатели заказывали шпалеры с изображением таких сюжетов, как битвы, героические деяния, аллегорические и мифологические персонажи, придворные развлечения, а также библейских сцен.

Генрих V владел шпалерами, представляющими Эдуарда Исповедника, сцены из легенд о короле Артуре, императора Карла Великого, римского императора Октавиана, легендарного короля Франции Фарамонда, рыцарский турнир, аллегорические сюжеты, такие как «История Амура и Психеи» или «Древо вечной юности», даму в шатре, Благовещение, Пять радостей Богоматери и трех волхвов. Эти шпалеры почти наверняка все еще украшали дворцы Генриха VI.

На каждый год приходилось несколько христианских праздников, которые король отмечал с великой пышностью, и по такому случаю сотни аристократов, мелкопоместных дворян-джентри, рыцарей и сквайров стекались со всей страны, дабы узреть своего монарха в короне, на пиру, окруженного подданными. Всем полагался стол и кров за счет королевской казны. Те, кто хотел получить аудиенцию у короля, иногда ждали неделями, поскольку пробиться к монарху можно было лишь через сложную сеть корыстных покровительственных отношений, выстроенных вокруг него алчной знатью, и со всех сторон его осаждали жаждущие прибыльных постов и должностей, восстановления попранных прав или иных отличий. Придворные Генриха склонны были объединяться во враждующие клики, создававшие атмосферу подозрительности, зависти и интриг.

По обычаю именно двор устанавливал тенденции в моде, будь то фасоны платья, манеры или художественный вкус, и монарх естественным образом выступал в роли арбитра этих новых веяний, но Генрих VI считал себя выше подобной мирской суеты, предпочитая поощрять общественную нравственность и личное благочестие. Он действительно выступал покровителем литературы, музыки, искусства и зодчества, однако его двор нельзя описать как центр культуры и учености, каковыми сделались дворы английских монархов позднее.

Двор Генриха VI был обширен, неповоротлив и коррумпирован. Придворные служащие злоупотребляли его покровительством и расточали средства короны с катастрофическими последствиями для экономики и вызывали сильную неприязнь у вельмож, большинство из которых были исключены из этого привилегированного круга. В 1433 году, в период несовершеннолетия монарха, содержание двора обходилось в 13 тысяч фунтов в год; к 1449 году оно составляло уже 24 тысячи в год. Даже в 1433 году за королевским двором числился долг в 11 тысяч фунтов, и эта сумма неуклонно росла с каждым годом. Представители палаты общин жаловались в парламенте на дурное влияние, которое оказывают на короля придворные, на чрезмерную щедрость, с которой король одаривает приближенных, и на губительность королевского фавора, который обращается в конечном счете против самого монарха, ведь ему надлежит быть справедливым и беспристрастным ко всем в равной мере. Впрочем, Генрих не обращал внимания на эти жалобы. Коль скоро у него хватало средств на учреждение благотворительных и образовательных институтов, он был всем доволен. Время от времени он оказывал давление на казначейство, требуя списать растущие долги его двора, но не имел никаких стимулов делать еще что-либо, так как располагал личным доходом, получаемым главным образом от герцогства Ланкастерского. Впрочем, у парламента эта ситуация вызывала озабоченность, и в 1440 году, откликаясь на ходатайство королевских слуг, которым давно не платили жалованье, парламент объявил, что в течение следующих пяти лет казна будет получать по десять тысяч фунтов в год от введения новых налогов и направит эти деньги на погашение долгов двора. Подданные короля, которым пришлось платить по счету, были весьма раздосадованы.

Однажды ночью в январе 1438 года Оуэн Тюдор, прибегнув к помощи некоего священника, бежал из темницы в Ньюкасле, «коварно ранив тюремщика» при побеге. В марте его вновь поймали и препроводили в темницу. Впрочем, в июне его перевели под надзор коменданта Виндзорского замка. Там он пробыл два года, а затем, в июле 1439 года, был выпущен под огромный залог в две тысячи фунтов, при условии что не попытается и близко подойти к Уэльсу. 10 ноября король, «побуждаемый особыми причинами», даровал ему совокупное помилование за все преступления, совершенные до октября прошлого года; в чем именно заключаются его преступления, опять-таки не уточнялось.