Читать книгу "Ланкастеры и Йорки. Война Алой и Белой розы"

Еще до того Генрих повелел построить флот для вторжения во Францию. 1 августа, в тот самый день, на который заговорщики назначили его убийство, он инспектировал войска в замке Порчестер. Ночью в его стан явился граф Марч, настоял на немедленной аудиенции и во всем признался королю. Генрих тотчас же понял, что «эти известья грозят ему бедой, суля погибель». Он был глубоко оскорблен изменой Скрупа, которая большинству людей той эпохи и вправду представлялась чудовищным злодеянием.

Генрих тотчас же стал действовать, призвав к себе вельмож, которые в этот момент находились в его свите. Спешно обсудив происходящее, они порекомендовали королю арестовать изменников и предать суду. Все они были схвачены той же ночью, обвинены в государственной измене и заключены в Саутгемптонский замок, где признались в своих преступлениях.

Грей предстал перед судом 2 августа в общем зале нынешнего трактира «Красный лев» на Лоуэр-Хай-стрит в Саутгемптоне. Он дал письменные показания, признав свою вину, и был приговорен к казни, положенной государственным изменникам. Он самым жалким образом умолял пощадить его, однако мольбы его не были услышаны, хотя король милостиво смягчил приговор, заменив ужасные пытки простым отсечением головы. После этого он был доставлен из импровизированного суда к так называемым Крепким вратам, северному въезду в город через крепостную стену, и обезглавлен возле них. Голову его отправили в Ньюкасл в знак предостережения северянам, которые вздумают бунтовать.

В тот же день Кембридж и Скруп, будучи пэрами королевства, потребовали, чтобы их судили равные им по званию. Заслушать их был назначен комитет из двадцати лордов, включая Марча и брата Кембриджа Йорка. 5 августа они предстали перед судом, были признаны виновными и приговорены к смерти. После этого из Саутгемптонского замка, где он пребывал в заключении, Кембридж написал королю, прося сохранить ему жизнь, но Генрих остался неумолим, и в тот же день графу отсекли голову у Крепких врат. Его голову и тело погребли в часовне странноприимного дома Божьего в Саутгемптоне, а все его звания, титулы и имения, как было в тот же день объявлено, отошли короне.

Приговоры Грею и Кембриджу были смягчены, но такого милосердия не удостоился вероломный Скруп, которого сочли самым коварным злодеем из всех заговорщиков и на которого, следовательно, в полной мере обрушили кару, достойную государственных изменников. В своем завещании он просил похоронить его в Йоркском соборе рядом со своими родственниками, однако король повелел выставить его голову на всеобщее обозрение над городскими вратами, выходившими на главную улицу Йорка – Миклгейт-Бар.

По словам Уолсингема, Генрих оплакивал судьбу Кембриджа и Скрупа, но беспощадная жестокость, проявленная им к заговорщикам, обеспечила ему спокойствие в будущем, ибо до конца его царствования серьезных возмущений против дома Ланкастеров больше не было. Марч был помилован и отныне неизменно сохранял верность королю, служа под его началом во Франции и помогая защищать страну от любых вражеских вторжений с моря. В ноябре парламент подтвердил вынесенные Саутгемптонским судом приговоры, задним числом объявив вне закона тех, кто уже был осужден. Разгром заговора упрочил позиции Генриха, поскольку народ был склонен видеть в его спасении произволение Господне. С королем примирился даже Нортумберленд, а впоследствии, после казни мятежника в 1417 году, и сын Олдкасла.

В 1421 году родственник Марча сэр Джон Мортимер предпринял тщетную попытку возвести графа на трон. Он был арестован и заточен в подземной темнице Тауэра, откуда сумел бежать, но снова был схвачен и стал содержаться отныне под более бдительным надзором. Предприятие Мортимера получило весьма незначительную поддержку; на самом деле лишь очень и очень немногие восприняли его серьезно, и в 1424 году, после второй попытки к бегству, он был признан виновным в государственной измене, повешен, подвергнут пытке через вырывание внутренностей и четвертован.

В конце лета 1415 года Генрих V переправился через пролив Ла-Манш во Францию во главе войска из десяти тысяч человек, осадил город Арфлёр и взял его. Во время осады многие его солдаты умерли, но в большинстве своем не от ран, а от дизентерии. Далее король повел свою поредевшую армию в Кале. Хотя он насаждал строгую дисциплину и запрещал блудниц и вино, марш его солдат по Северной Франции был отмечен преступлениями, убийствами, грабежами, поджогами и изнасилованиями, да и сам Генрих нисколько не щадил мирное население.

В октябре англичане одержали неожиданную и блестящую победу над цветом французского рыцарства в битве при Азенкуре. Войско Генриха значительно уступало по численности французскому, и, если бы не его несравненный полководческий талант, победу точно одержали бы французы. Снова, подобно тому как было это при Креси и при Пуатье в царствование Эдуарда III, исход сражения решило искусство английских лучников. Стрелы, выпущенные англичанами из больших, в человеческий рост, луков, несли смерть, пробивая тяжелые доспехи французских рыцарей, а те, когда их сбрасывали с коня, зачастую не могли подняться на ноги и в любом случае с трудом сражались пешими. Генрих выстроил свои войска таким образом, что поначалу французам пришлось наступать по болотистой земле, и держал свою собственную тяжелую кавалерию в резерве, пока французская тяжеловооруженная конница не обратилась в паническое бегство под градом английских стрел.

По словам Уолсингема, Генрих «сражался не как король, а как рыцарь, стоя во главе своего войска, первым бросаясь на врага, обрушивая на него и получая в ответ жестокие удары». Впрочем, после битвы он настолько забыл обеты рыцарства, что повелел уничтожить всех разоруженных пленников, знатных и простолюдинов, и его пехотинцы, глубоко потрясенные, в ужасе взирали, как две сотни лучников закалывали, забивали палицами и заживо сжигали захваченных в плен.

Вернувшись в Англию, Генрих V был встречен на родине бурей восторга, и подданные на протяжении девяти часов чествовали его живыми картинами и торжественными процессиями, кульминацией которых стал благодарственный молебен в соборе Святого Павла, сопровождавшийся звоном лондонских колоколов. По рассказам очевидцев, во время всех этих празднеств суровый король ни разу не улыбнулся, хотя его подданные были вне себя от радости и непрерывно выкрикивали ему приветствия.

Значение битвы при Азенкуре нельзя преуменьшать. Она не только деморализовала французов, но и окрылила воображение каждого англичанина, превратила Генриха V в народного героя и содействовала росту национализма среди его подданных. Мало кто стал бы теперь подвергать сомнению право Ланкастеров на престол, ибо и сам Генрих, и его народ полагали, что Господь утвердил его в его притязаниях, даровав ему столь впечатляющую победу. Благодарный парламент радостно проголосовал за предоставление королю дальнейших субсидий для продолжения войны, хотя цена кампании достигла заоблачных высот и легла тяжким бременем на и так уже истощенную казну.

Англичане понесли под Азенкуром очень мало потерь. Единственным погибшим аристократом был Эдвард, герцог Йоркский, который командовал во время боя правым флангом войска. Он был крупным и весьма тучным человеком, и потому ходили слухи, будто он либо задохнулся в своих доспехах, либо умер от сердечного приступа в пылу битвы в образовавшейся давке. Тело его опустили в огромный котел с водой и варили всю ночь, так чтобы плоть распалась и кости можно было перевезти назад в Англию, где их затем и похоронили в соборной церкви Фозерингея. Изящный монумент в память Йорка был впоследствии воздвигнут по приказу Елизаветы I, и увидеть его можно до сих пор.

У Йорка не осталось детей, и с его смертью его герцогский титул был временно отменен. Его покойного младшего брата Кембриджа король объявил вне закона, а значит, четырехлетний сын Кембриджа, Ричард, не мог унаследовать этот титул, хотя ему и полагались имения, закрепленные за титулом графа Кембриджского и не отчуждаемые от него, но не сам титул. Впрочем, указы об объявлении вне закона часто отзывались, и некоторые предвидели, что этот маленький мальчик со временем унаследует не только герцогство Йоркское, но и, через свою мать, огромное состояние Мортимеров, ведь он считался также наследником бездетного графа Марча, своего дяди с материнской стороны. Пока же, однако, осиротевший Ричард пребывал под опекой короны и воспитывался в Йоркшире, в замке Понтефракт и в Метли-Холле, под бдительным присмотром королевского слуги Роберта Уотертона.

В 1417 году Генрих V начал хорошо спланированную кампанию с целью завоевать Нормандию, наследственное владение своих предков. В этом году он взял Кан и Лизьё, а в 1418-м – Фалез, Донфрон и Лувье. Столица Нормандии, Руан, сдалась в 1419 году после долгой, ожесточенной осады, к великому ликованию лондонцев. Затем Генрих отправился дальше, намереваясь захватить Париж, столицу французского королевства. В 1419 году герцог Бургундский, союзник Англии, был убит сторонниками дофина Шарля, наследника Карла VI. Это убийство заставило его сына, нового герцога Филиппа Доброго, еще теснее сблизиться с англичанами, от чего король Генрих чрезвычайно выигрывал.

По мере того как война затягивалась, короля все чаще и чаще с полным основанием упрекали в жестокости. При осаде Руана он столь безжалостно поступил с мирным населением: женщинами, детьми и стариками, – что обрек двенадцать тысяч человек на смерть от голода и холода. Один французский монах из аббатства Сен-Дени обвинил Генриха в том, что тот злоупотребляет «правом королей наказывать непокорных». Всякого вооруженного человека, отказывавшегося ему сдаться, казнили, а однажды Генрих повелел заживо похоронить дезертира на глазах у его пришедших в ужас товарищей. Когда пал Кан, две тысячи человек согнали на рыночную площадь и перебили, так что по городским улицам потекли реки крови. Сам Генрих предпочитал не слышать крики убиваемых горожан, пока не наткнулся на обезглавленный труп женщины с мертвым младенцем на груди. Только тут он приказал прекратить резню, хотя по-прежнему дозволял своим солдатам грабить и насиловать. Когда он проезжал мимо на своем боевом скакуне, суровый и беспощадный, толпы охваченных ужасом людей падали на колени, моля о милосердии.

К 1420 году Генрих подчинил себе Нормандию, Бретань, Мэн, Шампань и герцогство Аквитанское (или Гиень). Однако в Англии уже наблюдался рост антивоенных настроений. Король неумолимо требовал от своих подданных все больших усилий, а по мере того как постепенно забывалась победа при Азенкуре, англичане выражали все меньше восторга при мысли, что им придется служить под его началом во Франции. Некоторые его солдаты дезертировали и, вернувшись в Англию, предавались там разбою и разгулу.

Генрих V игнорировал недовольство подданных, ведь его ожидал главный трофей, который, казалось, вот-вот окажется у него в руках. 21 мая 1420 года во французском Труа короли Англии и Франции заключили мирный договор, по условиям которого Генрих V и его потомки объявлялись законными наследниками Карла VI. Нормандия официально передавалась Генриху, и он назначался регентом Франции до тех пор, пока не вступит в свое новое наследство. Договор, заключенный в Труа, по сути, лишал прав на престол и дом Валуа, и дофина Шарля и ознаменовал вершину военных и политических достижений Генриха V во Франции. Впрочем, подписание его никак не влияло на ход войны, и боевые действия продолжались по-прежнему, тогда как дофин, нищий изгнанник, основал соперничающий с королевским «альтернативный» двор в Бурже.

Договор, заключенный в Труа, был скреплен браком Генриха V и Екатерины Валуа, младшей дочери Карла VI; их «великолепное венчание» состоялось 2 июня в соборе города Труа. Брак этот задумывался с целью придать некое династическое правдоподобие его новому статусу наследника французского трона, а обеты он, по словам одного хрониста, произносил с таким видом, «точно ему в этот миг принадлежит весь мир».

Перспективы этого брака обсуждались с 1414 года, и, согласно «Хронике Мартина», Екатерина «страстно жаждала» заключения этого союза; едва только она узрела Генриха, как «принялась неотступно молить мать, чтобы ей позволили выйти за английского короля, пока ее наконец не выдали за него». Она, несомненно, отличалась правильностью черт и изяществом, если и не была признанной красавицей, однако Генрих, вероятно, не стал бы возражать, будь она даже вовсе дурна собою; для него она олицетворяла Францию. Он никогда не притворялся нежным, заботливым супругом, и Екатерина, по-видимому, испытывала перед ним нечто вроде благоговейного трепета. По сути, их брак был династическим союзом, и едва ли любовь играла в нем большую роль.

Екатерина родилась в 1401 году в Париже от отца-безумца и нимфоманки-матери, Изабеллы Баварской. Детство ее выдалось на редкость мрачным: ее и ее сестру Мишель не замечали родители, и никто особо не заботился об их здоровье и благополучии. Они ходили неопрятные и немытые, часто голодали, а их слуги, которым не платили жалованья, часто бросали их одних, предоставляя самим себе. Принцессам приходилось питаться объедками или полагаться на то, что оставшиеся слуги все-таки сжалятся над ними и накормят.

Их редко приводили пред очи отца, внушающего ужас и часто склонного к насилию, но однажды, в один из периодов просветления, он потребовал, чтобы ему объяснили, почему его дочери столь грязные и нечесаные. Их гувернантка сказала ему правду, и он дал ей золотой кубок, чтобы она продала его и на вырученные деньги купила девочкам самое необходимое. Иногда их посещала королева Изабелла, но она была слишком поглощена своими многочисленными любовниками и политическими интригами, чтобы уделять время огромному выводку своих детей, далеко не всех из которых она родила от короля. В конце концов Екатерину поместили для получения образования в монастырь в Пуасси, где она, хотя и мало преуспела в науках, выучила по крайней мере один язык. Видимо, она была не особенно умна и способна, да и не одарена живым, веселым нравом, однако, выйдя из монастыря, могла похвалиться приятной внешностью, высоким положением и преждевременно развившейся чувственностью, а также чрезвычайно любезными манерами. Бургундский хронист Жан де Ваврен называл ее «прекрасной дамой, с изящной фигурой и приятным лицом», а судя по ее надгробному изваянию в Вестминстерском аббатстве, у нее была высокая, изящная шея, элегантное тонкокостное сложение и длинный, как у всех представителей династии Валуа, нос.

Генрих и Екатерина вернулись в Англию в декабре 1420 года, а с корабля на берег их торжественно перенесли на своих плечах бароны Пяти Портов. Екатерина была коронована с подобающим великолепием в феврале 1421 года, а летом того же года король оставил ее беременной, возвращаясь во Францию, дабы начать там военный поход, которому суждено было стать последним в его жизни. По слухам, перед отъездом он запретил ей переезжать в Виндзор для родов, ибо древнее пророчество гласило, что «Генри Виндзорский будет править долго и все утратит».

Екатерина ослушалась его. Осенью она отправилась в Виндзор и там вечером, в четыре часа, в Николин день, 6 декабря, долго промучившись, разрешилась от бремени сыном, который при рождении получил титул герцога Корнуолльского. Весть о появлении на свет сына и наследника достигла Генриха, когда он осаждал город Мо, и он отправил Екатерине послание, наказывая ей окрестить сына Генри и без промедления отслужить мессу во имя Святой Троицы и посвятить младенца Господу. Обряд крещения совершил архиепископ Чичелли, а восприемниками от купели стали следующий по старшинству брат короля, Джон, герцог Бедфорд, епископ Бофорт и Жаклин, герцогиня Геннегау (д’Эно). Вся страна возрадовалась. Принц быстро рос и развивался, здоровый и крепкий, и в январе 1422 года его нянькой была назначена некая Джоан Эстли.

Генрих V так и не увидел своего сына, а когда принцу исполнилось полгода, Екатерина, оставив его в Англии на попечение дяди, Хамфри, герцога Глостера, младшего брата Генриха, отправилась во Францию, решив воссоединиться с мужем.

Генриху V не суждено было сделаться королем Франции. Тяготы войны и бесконечные изнурительные завоевательные походы преждевременно состарили его. В конце жизни он отрастил бороду и отпустил волосы, предпочитая длинную прическу с кудрями. Каменная статуя Генриха в Йоркском соборе, выполненная около 1425 года и, как недавно было установлено, представляющая собой точное портретное изображение, имеет как раз такой облик; так же он выглядит и на аверсе своей большой печати. Он кажется измученным и усталым, и действительно, начиная с 1419 года периодически был терзаем недугами.

В июне 1422 года, когда Генрих пребывал в Санлисе вместе с королем и королевой Франции, герцог Бургундский попросил у него помощи, чтобы вызволить гарнизон одного замка на Луаре, осаждаемого людьми дофина. Хотя король плохо чувствовал себя, ибо «заразился долгой и мучительной болезнью вследствие непрерывных тяжких трудов» во время осады Мо, которая завершилась в мае, он тем не менее отправился в еще одну военную экспедицию, попрощавшись с женой, как оказалось, навсегда. Он мужественно старался не замечать своего недуга, проявлявшегося в форме сильного жара и мучительной дизентерии, но в конце концов столь обессилел, что уже не мог ехать верхом и его пришлось нести на носилках. Даже это причиняло ему ужасную боль, и приближенные вынуждены были перевезти короля, передавшего командование брату, герцогу Бедфорду, в лодке по Сене в Венсенский замок близ Парижа.

Прибыв в Венсенский лес, он настоял, что поедет в замок верхом, но выдержал всего несколько шагов. Его свита перенесла его, полуобморочного, на носилки, где он лежал, обезумев от боли. Недуг настолько лишил его сил, что лекари не осмеливались давать ему никаких снадобий, и всем было очевидно, что он умирает.

31 августа король потребовал, чтобы ему открыли правду о его состоянии. Лейб-медики сказали, что жить ему осталось не более двух часов. Попрощаться с ним прибыл Бедфорд и другие его командиры: Томас Бофорт, герцог Эксетер, и Ричард де Бошан, граф Уорик. Королева Екатерина по-прежнему находилась в Санлисе со своими родителями. 31 августа, ближе к ночи, страдания короля усилились. Его внутренние органы, гениталии и легкие разлагались. Незадолго до двух часов утра 1 сентября 1422 года Генрих прошептал, что всегда жаждал отвоевать Иерусалим у турок. А потом, сжав в руке распятие, тихо проговорил: «In manuas tuas, Domine, ipsum terminum redemisti»[20]20
   В Твои руки, Господи, в самом конце предаю себя (лат.).


[Закрыть] – и умер.

Как писал Уолсингем, его «искренне оплакивали повсюду», ибо «после его смерти не осталось ни одного равного ему среди христианских королей или принцев. Вспоминая о его незабываемых деяниях, люди ощущали трепет при мысли о его внезапной и ужасной кончине», которая, как покажет будущее, оказалась трагедией куда более страшной, чем могли предвидеть его современники.

Генрих умер, исхудав, как скелет, так что на костях его почти не осталось плоти, которая могла бы подвергнуться тлению, и потому тело его было убрано для погребения обычным образом, без удаления внутренностей. Дабы от него не исходил дурной запах по пути на родину, в Англию, его забальзамировали, умастили ароматными травами, обернули вощеным льном, накрыли свинцовым листом и шелковой тканью и положили в гроб. Оный гроб установили на окутанном черной пеленой катафалке, на который водрузили изваяние в королевской мантии и в короне, и, в сопровождении целого сонма скорбящих плакальщиков, траурная процессия отправилась через Францию за море, домой, к месту последнего упокоения Генриха. Главной плакальщицей выступала королева, и именно она заказала изящную гробницу из пурбекского мрамора, которая была воздвигнута в память Генриха в новой часовне, сооруженной для чтения заупокойных молитв, рядом с гробницей святого Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве. На ней возложили деревянную фигуру короля, посеребренную и позолоченную, с головой из цельного серебра. В тридцатые годы XVI века, во время Реформации, уполномоченные Генриха VIII конфисковали все серебро, украшавшее гробницу, оставив лишь обезглавленное изваяние. Так оно и простояло более четырех веков, до семидесятых годов XX века, пока голову не восстановили по прижизненным портретам Генриха.

Как монарх Генрих V добился исключительного успеха: он обеспечил мир внутри страны правлением твердым, справедливым и милосердным и объединил свой народ под своими знаменами, дав ему общую возвышенную цель. Его победы придали блеск имени Ланкастеров, и он восстановил престиж и авторитет короны. Более того, современники приравнивали его достижения едва ли не к чудесам, а его первые биографы оставили о нем преувеличенно лестные отзывы, положив начало легенде о короле-герое, наивысшим выражением которой стала пьеса Шекспира и под обаяние которой до сих пор подпадают авторы, пишущие об английской истории. Только теперь, в XX веке, открылись некоторые весьма нелицеприятные факты, касающиеся его царствования.

Его смерть стала для Англии абсолютной катастрофой. Англии предстояло завоевать еще столько французских земель, что даже с таким лидером, как Генрих, ее ожидала тяжелейшая, трудновыполнимая задача: при короле-младенце, сколь бы добросовестны и усердны ни были его регенты, Англия не могла надеяться выиграть эту войну, ибо ее ресурсов явно недоставало для победы. Генрих V добился многого, но невероятной ценой, и даже при его жизни страна втайне роптала. Парламент уже не столь охотно предоставлял королю средства на войну и отказывался вводить новые налоги; в конце царствования, чтобы финансировать свои кампании, Генриху приходилось полагаться на займы. Так корона оказалась на грани банкротства под бременем чудовищных долгов. Генрих не в силах был выплачивать даже жалованье своим слугам; как же можно было в таком случае финансировать английское завоевание Франции?

Генрих V возобновил Столетнюю войну с намерением открыть для Англии новую эру процветания и славы. Вместо этого он обрек ее на десятилетия безумных трат и унижений, которые в конце концов и повлекут за собой падение его династии. Даже двойная монархия, гарантируемая условиями договора, заключенного в Труа, была непрочным, шатким установлением, которое, возможно, не удержал бы от распада и сам Генрих. Французы отвергали его, а значительные части Франции все еще оставались незавоеванными. По сути, нападение Генриха V больше, чем любые другие факторы, способствовало росту во Франции националистических настроений.

После его смерти мнения о том, стоит ли продолжать войну с Францией, неизбежно разделились, а значит, английские вельможи-феодалы объединились в две партии: одна выступала за сохранение военной политики покойного короля и дальнейшее ведение войны, а другая ратовала за мир и окончание кампании. Эти разногласия приведут к тому, что на протяжении более полувека в Англии будут править соперничающие группировки, подрывая закон и порядок, насаждая нестабильность и подвергая угрозе саму корону. Хуже того, трон теперь перешел от сильного, уважаемого правителя к беспомощному младенцу, обрекая Англию на неизвестность, неопределенность и опасности, неминуемо вызываемые правлением малолетнего монарха. Не случайно говорится: «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок…»[21]21
   Екклесиаст 10: 16.


[Закрыть]