Текст книги "Неуловимый Сапожок"
![](/books_files/covers/thumbs_240/neulovimyy-sapozhok-7875.jpg)
Автор книги: Эммуска Орчи
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Эммуска Орчи
Неуловимый Сапожок
ГЛАВА I
ПАРИЖ. 1793 ГОД
И никто даже не задумался.
Вперед! Только вперед! В этом диком, неудержимом потоке, распространяя ветер анархии, террора, жажды крови и ненависти и пожиная ураган разрушения и ужаса.
Вперед! Только вперед! Франция с Парижем и своими детьми все еще слепо и безоглядно мчится вперед; Австрия, Англия, Испания и Пруссия объединились в мощную коалицию, призванную противостоять этому потоку резни, вызову, брошенному им и Богу!
Париж в сентябре 1793 года! Или, лучше сказать, вандемьер – первый год Республики? Будем называть, как захотим! Париж – город кровопролития, человечности в своем низшем, деградировавшем виде; сама Франция как огромный, пожирающий себя монстр: ее красивейшие города разрушены; Лион сровняли с землей; Тулон и Марсель представляют из себя груды мрачных развалин; храбрейшие сыны прекрасной страны превратились в похотливых животных или же в презренных трусов, готовых ради своего спасения на любые унижения.
Вот твоя награда, великая и святая революция! Апофеоз братства и равенства! Грозная соперница умирающего христианства!
Пять недель прошло с того дня, как Марат, этот кровожадный «друг народа», пал от ножа патриотки-девственницы; месяц после того, как убившая его гордо и восторженно прошествовала к гильотине. Но и это никого не остановило. Только всеобщий вздох!. Не удовольствие, не удовлетворение похоти – лишь вздох тигра-людоеда, вкусившего наконец такой желанной, такой долгожданной крови.
И за все – только этот вздох.
Король на эшафоте; королева, свергнутая и униженная, ожидает смерти, томясь в позорной тюрьме; восемь сотен отпрысков древнейших родов, творивших историю Франции, уничтожены, храбрые генералы – Кюстин, Бланшленд, Хушар, Богарнэ – убиты не в открытом бою; честные патриоты, благородные сердцем женщины, обманутые энтузиасты – все десятками, сотнями поднимаются по тем нескольким деревянным ступеням, что ведут к гильотине.
Вот подвиг во имя правды!
Но и за все это – лишь вздох!
Однако всего на несколько коротких секунд Париж окинул взором свои обширные владения и задумался о вещах более важных.
Тигр-людоед в такие мгновения мечтает, облизывая властную пасть «Чего бы поновее, чего бы позабавнее?!»
Есть новая конституция, новая юстиция, новые законы, новый календарь! Что еще?
А вот что. Странно, что никто в этом огромном, интеллектуальном и аскетическом Париже доселе не додумался до такой замечательной вещи…
Новая религия!!!
Христианство состарилось, священники стали аристократами, разбогатевшими угнетателями народа, церковь превратилась в еще одно проявление развратной тирании.
По всем соображениям, новая религия необходима.
Кое-что было уже сделано для разрушения старой. Разрушение! Всегда разрушение! Церкви были разграблены, алтари осквернены, могилы разрыты, священники убиты. Но этого было мало.
Человек рожден идолопоклонником. Нужна была новая религия. Но на этот раз не Бог! Потому что Бог олицетворяет величие, власть, королевство! Все то, против чего боролась сильная рука французского народа.
Не Бог, но Богиня.
Богиня! Идол! Игрушка! Ведь даже тигр-людоед иногда играет.
Парижу нужна была новая религия, новая игрушка, и важные люди, горячие патриоты, сумасшедшие энтузиасты, сидевшие в Совете конвента, серьезно обсуждали необходимые меры для осуществления этого требования.
Первым, кто прояснил возникшее затруднение выбора, был, кажется, Шометт. Прокурор Шометт, глава парижского муниципалитета, тот самый, что приказал медленно провезти карету со сверженной королевой в грязную тюрьму Консьержери мимо ее собственного дворца, остановившись как раз настолько, чтобы увидеть мысленным взором и почувствовать, чем она была здесь – и чем стала теперь, оказавшись в полной власти народа.
Шометт, как вы видите, был достаточно артистичным и утонченным: муки сердца королевы значили для него больше, чем удар ножа гильотины по ее шее. Таким образом, ничего удивительного, что именно прокурор первым определил, в какой религии нуждался теперь Париж.
– Пусть это будет богиня Разума! – сказал он. – Уподобленная, если хотите, самой прекрасной женщине Парижа. Пусть будет праздник богини Разума, пусть будет пиршество безделиц, подобных той мишуре, что рябила в глазах миллионов нищих по мановению стоящих над ними священников. Пусть народ торжествует и пляшет вокруг погребальной подушки и смеется над всем остальным. Пусть новая богиня ликует! Богиня Разума! Единственное божество новой, возрожденной Франции, которое прославит ее в грядущих веках!
Страстную речь приветствовали громкими аплодисментами.
– Новая богиня! – кричали солидные господа из Национальной ассамблеи. – Богиня Разума!
Все загорелись желанием дать народу эту игрушку: чтобы было с чем играть, что дразнить и вокруг чего танцевать безумную карманьолу и распевать триумфальную «Ça ira…», чтобы отвлечь разум народа от последствий своих деяний и от беспомощности законодателей.
Прокурор Шометт стал развивать колоссальную идею, как всякий дилетант, впервые столкнувшийся с успехом, начинает уточнять частные детали своего произведения. И вот он уже поглощен совершенно.
– Богиня должна быть красивой… однако не слишком молодой… Разум идет рука об руку только со зрелым возрастом… Она должна стоять на возвышении, в классических драпировках, ярко накрашенная, чтобы напоминать идола… Она должна уметь наслаждаться легкой музыкой и смехом…
Увы, терпеливость не была характерной чертой революционного правительства. Национальная ассамблея быстро устала от дифирамбов и возгласов Шометта. На вершине Горы уже зевал, подобно гигантскому леопарду, Дантон.
Вскочил генерал Анрио. У него был проект гораздо лучше предложенного прокурором. Гранд-Фетиш, полурелигиозный по сути, разрушающий и развенчивающий, но никогда не требующий коленопреклонения и слепого обожания.
Богиня Разума гражданина Шометта вполне хороша, он согласен, но она должна возглавлять идущую за ней процессию церковных отступников, символизирующих крушение древней иерархии, мулов, нагруженных тюками со священными сосудами, награбленными из десяти тысяч французских церквей, за которыми будет следовать кордебалет из девушек в костюмах вакханок, танцующих карманьолу вокруг нового божества.
Фукье-Тенвиль, общественный обвинитель, весьма спокойно обсуждал эти проекты. Почему французский народ должен думать, что эра новой религии будет эрой молочных рек, парадов и фейерверков? Пусть каждый мужчина, каждая женщина и ребенок знает, что настанет новая эпоха – эпоха крови и только крови.
– О, – воскликнул он в страстном возбуждении, – если у предателей Франции окажется даже не по одной голове, все их надо снести одним ударом гильотины!
Он одобрил национальный фетиш, но высказал пожелание, чтобы его апофеозом все-таки была гильотина; он даже вызвался найти десять тысяч предателей, которые будут обезглавлены в этот великий день, десять тысяч голов для того, чтобы украсить площадь Революции в незабываемый вечер, завершить его невиданной доныне работой гильотины.
Колло Д'Эрбуа тоже сказал свое слово. Он недавно прибыл с юга, где приобрел репутацию непревзойденного злодея, сопутствовавшую ему на протяжении всего пребывания в Вандее. Колло ни в чем не хотел уступать кровожадному Фукье-Тенвилю; недаром он был вдохновителем так называемых «наяд», столь ужасно проявивших себя в Лионе и Марселе.
– Почему бы не устроить жителям Парижа некий развлекательнейший спектакль? – спросил он с грубым животным смехом. – Две-три сотни предателей, без различия пола и возраста, нужно крепко связать веревками в большой человеческий тюк и швырнуть на баржу, стоящую посередине реки. На дне баржи есть одна дырочка! Совсем маленькая! Достаточная лишь для того, чтобы она медленно, очень медленно, погружалась в воду на глазах восхищенных зрителей. Крики женщин, детей и даже мужчин, чувствующих, как вода постепенно подбирается к ним, и осознающих себя совершенно бессильными для какой бы то ни было борьбы, обеспечат наивысшее веселье сердцам истинных патриотов! – объяснил гражданин Колло.
Так продолжалась дискуссия.
Это была эпоха, когда каждый имел лишь одно-единственное желание – перещеголять остальных злобой и скотством и одну-единственную заботу – спасти свою голову угрозами в адрес соседей.
Великая дуэль между титаническими лидерами двух беспокойных партий – горячим Дантоном с одной стороны и хладнокровным Робеспьером с другой – была еще в самом начале; могучие всепожирающие монстры вонзили свои когти друг в друга, однако итог схватки должен был решиться лишь в предстоящей игре.
Ни один из гигантов не принимал участия в обсуждений того, что касалось новой религии и новой богини Дантон всем видом изображал величайшее равнодушие и бормотал что-то о новых формах угнетения и тирании.
Робеспьер, напротив, в своем безукоризненном сюртуке цвета морской волны и тщательно отглаженном белье, спокойно полировал ногти правой руки рукавом левой.
Но ничто уже не могло спасти его от грядущих событий. Его злобный эгоизм и пустые амбиции подсчитывали ту выгоду, которую можно получить для себя из идеи новой религии, и воображали то величие, которое принесет новый национальный фетиш.
Его могучий изощренный и расчетливый ум уже видел всевозможные преимущества, которые вознесут адвоката Робеспьера еще выше, на самую недосягаемую высоту.
Окруженный теми, кто его ненавидел, кто ему завидовал и кто его боялся, он управлял ими со всей своей хладнокровной свирепостью.
Робеспьер ни о ком не беспокоился, кроме самого себя, и ни о чем не заботился, кроме собственного восхождения. Каждый шаг его карьеры с тех пор, как он отказался от незаметной и скромной практики в тихом провинциальном городке, намереваясь броситься в бурный водоворот политики, каждое слово, произносимое им, было произнесено ради себя.
Он видел, как несправедливо истребляли его товарищей по старому якобинскому клубу, но это его совершенно не волновало, потому что настоящих друзей он не имел, а к остальным был совершенно индифферентен. Сотни врагов появились у Робеспьера в каждом собрании и клубе Парижа, но друг за другом попадали они в жуткую пучину, созданную своими руками.
Бесстрастный, невозмутимый, всегда готовый на спокойный ответ, Робеспьер, амбициознейший и эгоистичнейший демагог того времени, заслужил репутацию неподкупного и бескорыстного, пламенного слуги революции.
О, Неподкупный цвета морской волны!
В то время как другие кричали и спорили, горячась над планами парадов и шествий, или громко заявляли, что все беды кроются в подрывной деятельности предателей, он в своем сюртуке цвета морской волны спокойно сидел, полируя ногти.
Он уже взвесил все доводы, поместил их в плавильню амбиций и переплавил в нечто, должное принести ему выгоду и усиление его позиций.
О, праздник будет вполне прекрасен!
Веселый или ужасный, безумный или страшный, но, главное, такой, который даст почувствовать народу Франции, что есть рука, ведущая и управляющая его судьбами, и есть голова, создающая новые законы, укрепляющая новую религию, породившая новую богиню – богиню Разума.
И Робеспьер – пророк ее!
ГЛАВА II
РЕТРОСПЕКЦИЯ
Темная и тесная комната из-за неисправного дымохода была наполнена едким дымом.
Крошечный будуар, одно из изящных святилищ Марии Антуанетты; легкий, едва уловимый запах, свидетельствующий о присутствии призраков; раскрашенные стены и рваные гобеленовые шпалеры.
На нем лежала печать тяжелой руки великой и славной революции.
В грязных углах комнаты валялись или стояли, одиноко прислоненные к стенам, несколько стульев с грубо порванной бахромой Маленькая скамеечка для ног, обтянутая атласом, лежала перевернутая с отломанной ножкой – грубо отброшенная пинком, она трогательно поднимала вверх свои крохотные уцелевшие ножки, словно маленькое беззащитное животное.
У изящного столика работы Буля была жестоко вырвана вся серебряная инкрустация.
Поперек люнета, расписанного Буше и представляющего целомудренную Диану, окруженную роем нимф, был размашисто и неуклюже нацарапан углем девиз революции «Liberté , Egalité, Fraternité ou la Mort!».[1]1
Свобода, равенство и братство или смерть! (фр.)
[Закрыть] Кульминацией этого зрелища для более наглядного подтверждения девиза являлись нарисованные на портрете королевы фригийский колпак и зловещая алая полоса на шее.
За столом в тесном и напряженном конклаве сидели два человека. Между ними стояла, коптя и мигая, высокая одинокая свеча, бросающая фантастические тени на стены и освещающая капризным неверным светом лица мужчин. Как различны они были! Один – с выдающимися скулами, грубыми чувственными губами и тщательно напудренными волосами, другой – бледный, с тонкими губами, с проницательным взглядом хорька и высоким интеллектуальным лбом, над которым были высоко зачесаны лоснящиеся каштановые волосы. Первый назывался Робеспьером, безжалостным и неподкупным демагогом, второй – гражданином Шовеленом, бывшим представителем революционного правительства при английском дворе.
Час был поздний, и шум готовящегося ко сну огромного бурлящего города долетал в уединенные апартаменты опустевшего дворца Тюильри, как слабое отдаленное эхо.
Прошло два дня после фрюктидорского переворота. Поль Деруледе и Джульетта Марни, осужденные на смерть, были унесены из кареты, сопровождавшей их из Дворца юстиции в Люксембургскую тюрьму, буквально святым духом. Кроме того, Комитетом общественной безопасности только что были получены сведения о том, что в Лионе аббат дю Мениль с бывшим шевалье Д'Эгремоном, а также с женой и всей семьей последнего, совершили подобный чуду, невероятный побег из Северной тюрьмы.
Но это было еще не все. Когда Аррас оказался в руках революционной армии и вокруг города был сформирован постоянный заслон, чтобы ни один из предателей-роялистов не мог спастись, около пятидесяти женщин и детей, двенадцать священников, старые аристократы Шермуа, Деллаве и Галлипо, а также многие другие, проскочили через заставы – и вернуть их уже никто не смог.
По домам подозреваемых проводились рейды в надежде найти убежища или, более вероятно, приюты спасителей и помощников. В Париже возглавлял и проводил эти операции общественный обвинитель Фукье-Тенвиль на пару с кровожадным вампиром Мерленом. В данный момент они находились около дома на улице Старой Комедии, где, по сведениям доносчиков, на целых два дня останавливался какой-то англичанин.
Они потребовали впустить их и сразу же проследовали в бедно обставленные комнаты. Оборванная хозяйка еще не убрала того места, где спал англичанин; она даже не знала, нашел ли он место получше.
– Он заплатил за комнату на неделю вперед, а приходил и уходил когда ему вздумается, – объяснила она гражданину Тенвилю. Еще старуха сказала, что не готовила ему и не убирала за ним, поскольку он никогда не ел дома и жил всего два дня, и что она не знала, был ли ее постоялец англичанином, пока он не уехал. Она-то думала, что он француз с юга, поскольку говорил с типичным южным акцентом.
– Это был день восстания, – продолжала она, – он собирался уходить, а я сказала ему, что на улицах сейчас небезопасно, особенно для иностранца. Он всегда одевался очень богато, и я была уверена, что нищие непременно набросятся на него. В ответ он рассмеялся, дал мне клочок бумаги и сказал, что, если не вернется, можно считать его погибшим. А если меня будут расспрашивать о нем из Комитета общественной безопасности, показать этот клочок – и меня оставят в покое.
Хозяйка говорила бойко, нисколько не испугавшись угрюмого выражения на лице Мерлена и угрожающих жестов гражданина Тенвиля, известного своей жестокостью.
Но у гражданки Брогар, деверь которой содержал харчевню в окрестностях Кале, совесть была чиста. От Комитета общественной безопасности у нее имелась лицензия на сдачу апартаментов, кроме того, она регулярно извещала записками эту бдительную организацию о прибытии и отъезде своих постояльцев. Единственно разве, что о тех постояльцах, которые платили больше, чем было принято, – именно так и сделал англичанин, – она сообщала по уговору несколько позже, но зато с описанием внешности, положения и национальности.
Так произошло и в случае с недавним английским гостем. Но старуха не стала рассказывать об этих подробностях ни гражданину Мерлену, ни гражданину Тенвилю.
Тем не менее она вручила им листок бумаги, данный ей англичанином с уверениями, что, увидев эту записку, ее ни о чем больше не станут спрашивать.
Тенвиль грубо вырвал листок у нее из рук, но смотреть не стал. Он скомкал бумагу в шарик, однако Мерлен с грубым смехом выхватил шарик у него из рук и, разгладив его на колене, некоторое время изучал.
Там было нацарапано четыре строчки, похожие на стихи, на незнакомом Мерлену языке, вероятно английском. Но одно было абсолютно легко понятно любому – маленький рисунок красными чернилами в нижнем углу – звездообразный цветочек.
Увидев это, Мерлен и Тенвиль, с громкими ругательствами приказав своим людям следовать за собой, отправились прочь с улицы Старой Комедии, не обращая более никакого внимания на беззубую хозяйку, подобострастно изъявляющую им вслед с порога свой горячий патриотизм и желание служить Комитету общественной безопасности.
Тенвиль и Мерлен принесли сей клочок гражданину Робеспьеру, который, в свою очередь, злобно улыбаясь, скомкал этот маленький документ в своей только что вымытой ладони.
Робеспьер не ругался и не чертыхался, ибо никогда не употреблял никаких проклятий в разговоре. Он опустил улику на второе дно своей серебряной табакерки и послал на улицу Корнеля к гражданину Шовелену специального гонца с приказанием прийти в тот же вечер после десяти часов в комнату № 16 бывшего дворца Тюильри.
Была половина одиннадцатого; Шовелен и Робеспьер сидели друг против друга в будуаре бывшей королевы, а между ними на столе, как раз под горящей свечой, находился многострадальный и весьма грязный клочок бумаги.
Ему пришлось пройти через множество нечистых рук до того, как белые непорочные пальцы гражданина Робеспьера разгладили его и поместили перед глазами бывшего посланника Шовелена.
Последний, однако, не смотрел ни на бумагу, ни на бледное и жесткое лицо перед собой. Он прикрыл глаза и на мгновение отрешился от вида маленькой темной комнаты, безжалостных глаз Робеспьера, загаженных стен и замусоренного пола. Будто в ясном и неожиданном озарении он увидел блестящий салон министерства иностранных дел в Лондоне, где танцевала, подобно королеве, в объятиях принца Уэльского прекрасная Маргарита Блейкни.
Он слышал шелест вееров, шуршание шелковых платьев и над всем этим шумом и гулом танцевальной музыки – глупый смех и манерный голос, читающий корявое стихотворение, которое теперь было написано на грязной бумажке, положенной перед ним Робеспьером:
Сами ищем там и тут,
И французы не найдут.
Кто он? Дьявол или Бог,
Чертов этот Сапожок?!
Это было сильным ударом. Маленькое грязное напоминание воскресило в памяти Шовелена другие неизгладимые картины. В эту самую минуту, когда глаза его были закрыты, а Робеспьер внимательно глядел на него, бывший посланник увидел пустынные скалы Кале и вновь услышал тот же манерный голос, распевающий «Боже, храни короля!», грохот мушкетов, отчаянные крики Маргариты Блейкни – и ощутил горькую и пронзительную тоску страшного унижения и полнейшего поражения.
ГЛАВА III
БЫВШИЙ ПОСОЛ
Робеспьер сидел и спокойно ждал. Он совсем не спешил; судя по всему, он был готов просидеть здесь всю ночь до самого утра, наблюдая, как Шовелена передергивает от воспоминания последних месяцев.
Ничто не могло так удивить Неподкупного цвета морской волны, как вид человека, столь безнадежно сражающегося с петлей, которая затягивается вокруг его шеи все туже и туже.
Вдоволь насмотревшись на покрывшийся от напряжения морщинами гладкий шовеленовский лоб и нервно отбивающие дробь пальцы его тонкой руки Робеспьер спокойно откинулся на стуле и с удовлетворенным вздохом сказал, дружелюбно улыбаясь:
– Итак, теперь вы согласитесь со мной, гражданин Шовелен, что ситуация стала совершенно невыносимой?
И поскольку последний ничего не ответил, он продолжил еще более выразительно:
– И как это досадно, что мы не имеем теперь возможности отправить его под нож гильотины благодаря вашему последнему промаху.
Голос его стал тяжелым и резким, как тот самый нож, на который он намекал столь часто. Шовелен продолжал молчать. Сказать ему, воистину, было нечего.
– Гражданин Шовелен, как же должны вы ненавидеть этого человека! – воскликнул в конце концов Робеспьер.
Лишь после этого Шовелен нарушил молчание, которое, как уже могло показаться, он поклялся хранить вечно.
– О, да, – произнес он с нескрываемой злобой.
– Тогда почему вы даже не пытаетесь загладить ваш прошлогодний промах? – мягко спросил Робеспьер. – Республика была и так слишком терпелива по отношению к вам, гражданин Шовелен. Она поручала вам много дел, и ей хорошо известны ваши заслуги и ваш патриотизм. Однако вы знаете, – значительно добавил он, – что в бесполезных орудиях она не нуждается.
Но поскольку Шовелен снова окаменел в молчании, он продолжал все с той же ничего хорошего не предвещавшей лаской:
– Ma foi! Гражданин Шовелен! Когда наступают на мои модные туфли, я не откладываю мщение за унижение ни на час!
– У меня не было ни малейшей возможности! – вырвалось у Шовелена с горячностью, которую он не сумел скрыть. – Что я могу сделать с пустыми руками? С тех пор как объявлена война, я не могу отправиться в Англию, если только правительство не соизволит послать меня туда с каким-нибудь официальным поручением. Здесь много ворчат и злятся по тому поводу, что чертова лига Сапожка Принцессы продолжает действовать, а сотни драгоценных подарков все продолжают и продолжают ускользать от гильотины. А все только скрежещут зубами и сыплют бестолковые проклятия. Никто не предпринял ничего серьезного, чтобы прихлопнуть этих назойливых английских мух, прилетающих донимать нас.
– Но вы забываете, гражданин Шовелен, – возразил Робеспьер, – что мы в Комитете общественной безопасности гораздо более беспомощны, чем вы. Вы знаете язык этих людей, мы – нет, вы знаете их манеры и обычаи, образ мыслей, методы, которыми они предпочитают пользоваться, мы же не знаем ничего. Вы в Англии виделись и говорили с людьми из этой чертовой лиги, вы знаете в лицо человека, руководящего ею, мы – нет. – Он придвинулся к столу и пристально посмотрел в тонкое бледное лицо перед собой. – Если вы мне сейчас назовете и опишете их предводителя, нам будет намного легче работать. А вы можете нам его назвать, и вы сделаете это, гражданин Шовелен.
– Я не могу, – упрямо возразил Шовелен.
– А! Тем не менее я думаю иначе. Но ладно. Я не осуждаю ваше молчание. Вам хочется самому получить награду за победу, вам хочется отомстить своими руками. Passons![2]2
Оставим (фр.)
[Закрыть] По-моему, это вполне естественно. Однако, ради собственной же безопасности, не жадничайте так, гражданин. Если вы его действительно знаете, отыщите и заманите во Францию! Мы требуем его! Народ его требует! А если народ не получит что требует, то обернется против обманувшего его чаяния.
– Гражданин, я понимаю, что ваша собственная безопасность и безопасность вашего правительства очень тесно связаны с поимкой Сапожка Принцессы, – уколол Шовелен.
– И ваша голова тоже, гражданин Шовелен, – заключил Робеспьер.
– Вы можете мне поверить, гражданин, что я мало беспокоюсь об этом. Вопрос заключается в том, чем сможете вы и правительство помочь мне, если удастся заманить этого человека во Францию.
– Всем, – ответил Робеспьер, – что может обеспечить ваш ясный план и конкретную цель.
– У меня есть и то и другое. Но я должен поехать в Англию хотя бы с полуофициальным назначением. Я ничего не смогу сделать, если мне придется прятаться переодетым вдалеке от проезжих дорог.
– Это нетрудно устроить. Недавно состоялся разговор с британскими властями по поводу безопасности и сохранности здоровья мирных французских подданных, находящихся сейчас в Англии. После длительной переписки они согласились на наше предложение неофициального представительства, которое будет соблюдать коммерческие и финансовые интересы наших граждан. С таким поручением мы вполне можем послать вас, если это поможет вашим планам.
– Восхитительно. Я нуждаюсь лишь в маске. Эта ничем не хуже любой другой.
– Значит, все?
– Не совсем. У меня есть кое-какие соображения, но я должен знать, что мне доверяют абсолютно. Кроме того, я должен обладать неограниченной властью.
Ни одна деталь не говорила о слабости в этом маленьком, похожем на хорька, человеке, смотревшем прямо в лицо недоверчивому якобинскому лидеру. Робеспьер медлил с ответом. Он внимательно приглядывался к сидящему напротив, пытаясь прочесть под его нахмуренными бровями, не скрывает ли он каких-либо иных, эгоистических целей за требованием абсолютной власти.
Однако Шовелен не дрогнул под этим взглядом, который заставил бы любого во Франции побледнеть от невыразимого ужаса. После непродолжительного молчания Робеспьер спокойно сказал:
– Вы будете иметь полную власть военного диктатора в любом городе или области Республики, где бы вы ни оказались. Перед вашим отъездом революционное правительство назначит вас верховным руководителем всех подразделений Комитета общественной безопасности. Это означает, что каждый ваш приказ, каким бы он ни был, будет отдаваться от имени Республики и должен быть выполнен в точности под страхом обвинения в измене.
Шовелен удовлетворенно крякнул, даже не пытаясь скрыть от Робеспьера своей радости.
– Мне нужны агенты, – добавил он – Агенты или шпионы, мы можем назвать их как угодно. И, конечно же, деньги.
– У вас будет и то и другое. Мы располагаем в Англии мобильной секретной службой, которая творит там великие и благие дела. В центральных графствах вспыхивают кое-какие беспорядки. Помните бирмингемский мятеж? Это в основном устроено нашими ребятами. Вам известна Кондей, актриса? Она неплохо пристроилась в кругах, которые в Лондоне считаются либеральными, кажется, их еще называют – виги. Забавно, не правда ли? По-моему, это значит – парик. Так вот, Кондей устраивает благотворительные представления в пользу парижской бедноты в нескольких клубах, принадлежащих этим вигам. И она может очень нам пригодиться.
– Женщина всегда пригодится в подобных случаях. Я непременно разыщу гражданку Кондей.
– И если она сослужит вам хорошую службу, я думаю, что смогу предложить ей что-нибудь весьма соблазнительное. Женщины так суетны, – добавил с нарочитой серьезностью Робеспьер, полируя при этом свои ногти. – Есть тут одна вакансия, в «Maison Molière». Впрочем, пожалуй, это будет более соблазнительно: у нас пока нет никого на роль богини Разума в предстоящем национальном празднике. Это может завлечь любую женщину. Процессии, парады, всенародные гуляния – такому может позавидовать кто угодно. Что вы на это скажете, гражданин? Надеюсь, теперь у вас нет никаких сомнений в том, что если вам в самом деле для исполнения ваших планов понадобится женщина, то она у вас будет? Подогреть ее желание – зависит только от вас.
– Благодарю, гражданин, – скромно откликнулся Шовелен. – Я никогда не терял надежды, что революционное правительство однажды вновь призовет меня. Признаюсь, я в прошлый раз проиграл; англичанин неутомим, умен и богат, очень богат. Иначе вряд ли бы ему так везло; ведь, к сожалению, на нашем побережье, да и в самом Париже все еще господствуют коррупция и взяточничество. Он выскользнул из моих рук как раз в тот момент, когда мне казалось, что держу его наиболее крепко. Признаю это. Но я готов отыграться за прошлогоднее поражение, и… и хватит об этом. Я готов приступить немедленно. – Шовелен стал искать глазами свой плащ и шляпу, решительно поправляя узел на галстуке.
Но Робеспьер не торопился его отпускать. Этот прирожденный шарлатан и мучитель душ человеческих был еще недостаточно удовлетворен лихорадочным состоянием своего коллеги.
Шовелен всегда пользовался уважением и доверием. Его служба в области внешних сношений революционного правительства высоко ценилась. Одно время он даже являлся неотъемлемой частью того беспощадного децимвирата, который, во главе с Робеспьером, осуществлял правление Францией по законам бесконечного кровопролития и беспримерной злобы. Шовелен был проницателен и умен, кроме того, обладал качествами беззаветного патриота, которых Робеспьеру явно недоставало.
Неподкупный цвета морской волны уже устал от этого дипломата. Он страстно желал избавиться от него.
Так что неудачная попытка коллеги предоставить революционному трибуналу наглого и вездесущего англичанина была на руку Неподкупному. Впрочем, неудачнику даже не досаждали какими бы то ни было неприятностями, а просто оставили его в полном неведении на целый год. Теперь оставалось еще немножечко подождать, чтобы о нем все забыли окончательно. Как вдруг ему был дан не только еще один шанс вернуть себе общественное расположение, но была при этом еще и предоставлена практически неограниченная власть. И сам Робеспьер никак не мог ему отказать в этом. Он, завистливый и ревнивый. Неподкупный, теперь уже был не властен как-либо помешать или же навредить коллеге.
С присущей ему мягкостью он, казалось, старательно вникал во все шовеленовские планы, помогая ему чем можно, – потому что в запасе у него было что сказать бывшему послу, прежде чем тот уйдет. То, что должно будет ему показать, продемонстрировать продолжающую нависать, словно черная туча, занесенную над ним полновластную руку хозяина.
– Но вы не назвали сумму, в которой нуждаетесь, гражданин Шовелен, – с обезоруживающей улыбкой сказал Неподкупный. – Правительство не будет вас ограничивать, и вам не грозит провал из-за недостатка средств или власти.
– Приятно слышать, что наше правительство столь неограниченно в средствах, – с сухим сарказмом заметил Шовелен.
– О, последние несколько недель принесли нам большую прибыль, – подхватил Робеспьер. – Мы конфисковали драгоценности и деньги у господ роялистов, находящихся в эмиграции, на сумму в несколько миллионов франков. Вы помните предательницу Джульетту Марни, совсем недавно ускользнувшую в Англию? Бриллианты, драгоценности и огромное количество золота ее матери были обнаружены одним из наших великолепных сыщиков; их оберегал некий аббат Фуке, булонский поп, который, судя по всему, очень предан этой семье.
– Да? – равнодушно откликнулся Шовелен.
– Наши люди арестовали драгоценности и золото – и все дела. Правда, мы до сих пор еще не решили, что делать со священником. Его слишком любят булонские рыбаки. Впрочем, это ничуть не помешает нам в любой момент отправить его на гильотину. А драгоценности и в самом деле дивные. Среди них есть историческое ожерелье, в котором одной работы не меньше, чем на полмиллиона.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?