Читать книгу "Сердце, полное гвоздей"

Я вспоминал детство, как мама сидела со мной, когда я болел, носила к постели таз, когда меня тошнило, давала таблетки и микстуры, вытирала лоб при высокой температуре, включала мультики про Тома и Джерри и Багза Банни на видеомагнитофоне. Вспоминал, как она учила меня продевать нитку в иголку, шить разными способами, готовить жареную картошку. Вспоминал, как мы с ней ходили по магазинам за джинсами и кроссовками, как ходили в походы, и она мазала меня мазью от комаров, как говорила заправлять штаны в носки, чтобы не подцепить клещей. Вспоминал, как в седьмом классе ее вызвали в школу, потому что я разбил окно. Она не стала меня ругать. Сказала, что дети шалят, и это нормально. Она просто заплатила за стекло. Вспоминал, как мы собирали грибы в лесу, и я нашел тритона в луже. Она сказала: «Фу, ужас какой, не трогай эту жуткую штуку». А я сказал: «Мама, не бойся, это же просто тритон».

Моя родная мама умирала, и внутри меня что-то умирало вместе с ней.

Я не мог этого допустить. Ей было всего лишь пятьдесят пять лет, ей было рано умирать.

Я достал нож из сейфа. Все как обычно: жгут, полотенце, спирт. Немного водки для смелости. Перетянул. Выставил средний палец. Приготовился. Несколько минут решался. Прикидывал варианты, но убедился, что выхода нет. Опустил. Кровь заливала стол. Боли не было. Тошноты тоже не было – видимо, я уже привык отрезать пальцы. Я перевязал руку полотенцем.

По двери кухни пробежал перестук когтей. По ту сторону была темнота. Существо в балахоне – или в чем оно там было – стояло на пороге.

– Отдай мне подношение.

Я бросил палец в мешок, мельком подумав, а не лежат ли там все еще мои предыдущие пальцы? А не лежат ли там пальцы деда? И куда оно их уносит? И что с ними делает? Пожирает? А может быть, оно делает из них какую-нибудь поделку, например, человека с тысячью пальцами и тысячью руками?

– Я хочу, чтобы мама выздоровела полностью, – сказал я.

Оно склонилось над мешком и сказало:

– Этого недостаточно.

– Что? – удивился я, думая, что потеря пальца и так слишком много – по крайней мере, для меня.

– Недостаточно, – повторило оно.

– Сколько надо? – простонал я.

– Еще два пальца.

Меня обуял ужас. Это что, я останусь без руки? Я мог бы отказаться, но тогда получается, я зря отрезал средний палец?

Я не стал долго думать. Сделал то, что оно требовало, и бросил пальцы в мешок. Оно обернулось и исчезло во мраке коридора. Звук его шагов напоминал перестук ног огромной сороконожки. Меня пробрала дрожь. Потом свет зажегся.

Я, едва соображая, истекая кровью, отправился в больницу на такси. По дороге несколько раз потерял сознание. Таксист, смотря в зеркало заднего вида, спросил:

– Мужик, ты как?

Я произнес заплетающимся языком:

– Отхреначил пальцы на руке и отдал огромному жуку… Как думаешь, как я? Хреново, мужик.

Голова кружилась, и я едва дошел до кабинета врача. Можно сказать, дополз. Без лишних слов миновал очередь, где сидела женщина и девочка, которая держала у груди перебинтованную руку, ввалился в кабинет, где какому-то мужику перевязывали голову, и потерял сознание.

Я даже не стал придумывать оправдания, а просто сказал: «Отрезал». Врач кивнул, будто к нему каждый день приезжали пациенты, которые отрезали себе пальцы.

Потом я несколько дней лежал в больнице. Меня кололи антибиотиками и болеутоляющими. Ночами я почти не спал, лежал в полубреду, и в голове вертелись мысли. Теперь у меня не было руки. Точнее, рука-то была, но вот что я ей мог делать? Подпирать подбородок? Дать пощечину? Было обидно, что все так вышло, но я очень надеялся, что с мамой все будет в порядке.

В какую-то ночь в больнице приснился дедушка. Он отпиливал мою руку ножовкой, а я говорил: «Дед, ты уверен, что так надо?» Он отвечал: «Да, сейчас закончим с этой и перейдем к другой». У него вытекали мозги из проломленного черепа.

Я сказал: «Дед, ты же умер? Почему ты приходишь ко мне?»

А потом проснулся в поту.

Вика навещала меня несколько раз. Она приносила еду и вкусняшки. Она обнимала меня и целовала и желала скорейшего выздоровления.

Узнав, что я лишился еще трех пальцев, она довольно сдержанно спросила, что случилось. Я сказал:

– Отдал пальцы, чтобы спасти маму.

Я готов был рассказать ей секрет, если бы она спросила. Но она лишь сказала:

– Иногда судьба пинает нам под жопу. Но ты молодец, что не теряешь присутствия духа.

Я никак не мог к этому привыкнуть, что люди игнорируют ту легкость, с которой пропадали мои пальцы. Неужели то существо, которое забирало отрезанные конечности, насылало на них морок и они просто не понимали, чего стоит человеку остаться без пальца? Это, знаете ли, неудобно и обидно. А еще обрубки ужасно болят и чешутся, особенно по ночам.

Через несколько дней позвонил отец и радостным голосом сообщил, что пришли результаты анализов, и оказалось, что врачи что-то напутали, ну как обычно в региональных больницах бывает, и на самом деле опухоль доброкачественная и не такая уж и большая. Теперь нужно подобрать подходящие препараты для лечения. Я спросил: может, маме переехать в Москву? Здесь лучшие врачи в России. Папа сказал, что они и так поедут в Москву на консультацию по препаратам. Но мама не хочет оставаться там, она хочет быть дома. Дома и стены лечат.

Я был рад, что мама здорова.

С тех пор я стал держать сотовый телефон правой рукой. Потому что на левой больше не было пальцев. Приходилось вообще все делать правой рукой. И честно говоря, моя бытовая жизнь стала крайне сложной. Я не мог нормально вымыть пол, повесить шторы, помыть посуду, застегнуть куртку, что уж говорить про шнуровку на кроссовках или походы в туалет. Каждое дело превращалось в пытку. Надо было привыкать к этому и как-то учиться жить.

Стоило ли это того? Не знаю. Но знаю одно: когда умирает твоя мама, ты многое сделаешь ради ее спасения. И лишиться трех пальцев не такая уж большая цена.

Через две недели после того, как в США избрали первого президента – афроамериканца, что очень меня удивило и одновременно обрадовало, ведь Барак Обама был положительно настроен к России, я предложил Вике переехать ко мне. Она согласилась. Хотя я ожидал, что она скажет: «Зачем мне калека?»

Вика взяла на себя заботы по дому и готовку. Через несколько месяцев я заказал функциональный протез на левую руку, который позволял мне брать предметы, и параллельно стал наводить справки по поводу бионического протеза. Оказалось, что в одной британской компании велась такая разработка. Но вот стоимость ее была непомерно велика, и даже для меня, человека обеспеченного, это казалось неоправданной тратой средств.

Мне очень нравилось жить с Викой. Нравилось засыпать в ее объятиях, вдыхая запах чайного дерева. Как-то я спросил, почему Вика за шесть лет все еще не сменила духи. Она ответила, что перепробовала много разных ароматов, но ничего подходящего не нашла.

– Я впервые почувствовал эти духи в тот день, когда встретил тебя, и этот запах мне очень понравился. Он сводит меня с ума. Бывало, я улавливал его в толпе в метро – и всякий раз оборачивался и искал тебя. И вот наконец нашел.

Я спрашивал, почему Вика избегала меня первое время, а она отвечала, что, во-первых, очень стеснялась, во-вторых, у нее был мальчик, а в-третьих, она очень боялась, что я напористый, избалованный и бесчувственный мажор, который цепляет девчонок на дискотеках, чтобы потом похвастаться друзьям, мол, вот еще с одной переспал.

– Но теперь-то ты думаешь, что я другой? – спросил я.

– Кто тебе такое сказал? – ответила она, и мы рассмеялись.

Просыпаясь по утрам, я первым делом обнимал Вику и улыбался. Я был счастлив, что теперь она со мной. Я полюбил ее так сильно, как не любил никого до этого. Смею верить, что и она меня тоже. Она говорила: «Доброе утро, любимый», когда открывала глаза. Она целовала меня, когда возвращалась с учебы, целовала перед сном, и, самое главное, ее глаза горели, когда она смотрела на меня. Раньше такого огня я ни в чьих глазах не видел.

Хотя, признаюсь честно, иногда меня посещали мысли: а действительно ли Вика любит меня? Может быть, она со мной, потому что я просто удачно подвернулся, когда она рассталась с Русланом? Я смотрел на беспалую руку и думал: а может быть, Вика со мной из жалости? Просто чувствует, что она мне нужна – по дому дела сделать, еду приготовить и все такое. Но потом Вика возвращалась домой, я заглядывал в ее глаза и видел там настоящие чувства. Мне сложно это объяснить, но поверьте, она смотрела на меня так, как смотрят на любимого.

Вика часто удивляла меня. Однажды я вернулся домой и обнаружил по всему дому клейкие стикеры с надписями: «Ты мой любимый», «Ты самый умный», «Целый день о тебе думала» и все такое прочее. Я собирал их весь вечер, заглядывая во все углы и краснея, когда читал комплименты. Она наблюдала за мной и смеялась.

Тогда я тоже решил сделать сюрприз и подарил Вике синтезатор. Я сказал: «Сыграй мне Лунную сонату», и она спросила, откуда я знаю, что она играет. А я сказал, что умею читать мысли и желания.

Она спросила:

– Угадай, что я сейчас желаю?

Я ответил:

– Меня.

И был совершенно прав.

Следующие полгода были самыми счастливыми в моей жизни. Они прошли для нас с Викой в приятной атмосфере домашнего семейного уюта. Вика училась в институте, ходила на занятия, проходила практику в неврологическом отделении больницы, разрабатывала программу для института мозга, публиковала статьи в медицинских журналах, выступала на радио. Она неустанно работала над своей карьерой, и меня это впечатляло. Часто бывало, что я мог спать до обеда в субботу, когда она уже успевала к этому времени написать какую-нибудь статью или съездить на практику. Но она всегда находила время, чтобы поцеловать меня и посмотреть со мной какой-нибудь фильм.

Я занимался недвижимостью вместе с отцом, который распоряжался оставшимися деньгами от выигрыша. Мы инвестировали в несколько площадок, а также купили в кредит долю в строящемся торговом центре. Я нанял управляющую компанию, которая занималась сдачей площадей в аренду, чтобы мне не заниматься этим самому. Бизнес потихоньку себя окупал. А я откладывал деньги на открытие института для Вики.

Мама приходила в норму, и уже летом она снова ковырялась в саду, ухаживая за любимыми цветами. И папа был счастлив, что мама здорова. Он говорил, что давно не видел ее такой веселой и счастливой. Она постоянно чем-то занималась, вела блог о цветах в интернете и даже снова стала встречаться с подругами.

В июне 2009 года, после новостей о банкротстве General Motors и продаже бренда Hummer Китаю, которые как бы намекали мне, что даже у самых крутых компаний в мире могут начаться проблемы, и они могут пойти ко дну, мы с Викой полетели в Турцию, хотя я уже тогда предчувствовал наступление неприятностей. Мы загорели до черноты и накупались до тошноты, будто знали, что это был наш последний совместный отпуск.

В сентябре 2009-го, через неделю после дня рождения Вики, за три дня до дня рождения ее мамы, Максим, брат Вики, пропал. Он не вернулся домой к жене и детям после работы. Вика себе места не находила, пока милиция искала брата. Она часто плакала и писала жене Максима по три раза в день, чтобы узнать, нет ли каких вестей. Мама Вики звонила и говорила, что надо идти в церковь и молиться, чтобы Максима нашли. Вика была удивлена, что мама ударилась в веру. Хотя, бывает, когда не на кого положиться, ты идешь к богу.

В то время Вика пребывала в очень подавленном состоянии, это передалось и мне. Я не мог смотреть на то, как она плачет перед полароидной фотографией, на которой были запечатлены она, Максим и родители на каком-то семейном празднике у накрытого стола. Вика рассказывала, как в детстве она прикрывала Максима перед родителями, когда он косячил. То мячом вазу с цветами разобьет, то из рогатки соседям в окно зарядит, то залезет на яблоню и ветку сломает. Вика его выгораживала, потому что любила. Ее-то отец не ругал и все прощал, а вот с Максимом был строг.

Я мог решить эту проблему, думал я, поглядывая на пальцы ног. Но я не хотел жертвовать своим телом. Что будет, если я отрежу палец ноги? Смогу ли я нормально передвигаться? У меня и так не было левой руки, не хватало еще остаться инвалидом в коляске. Но смотреть на то, как страдает Вика, я не мог.

Конечно, я думал о ноже. Но каждый раз останавливал себя. Я понятия не имею, что с ее братом. А дед писал в дневнике, что нельзя загадывать то, что не может случиться, например, оживление мертвого. А что, если ее брат лежит где-то трупом в подвале или на дне реки? Мне придется с этим смириться, придется Вике пройти через это.

Той же осенью в торговом центре отца случился пожар. Погиб человек, и начались разборки. Я очень боялся, что отца запрут в СИЗО на время разбирательства и судов, но ему удалось остаться на воле. Пока шел суд и расследование, я все время думал о пальцах. Один палец, и причину пожара припишут арендатору или еще кому-нибудь, и окажется, что отец не виноват, что противопожарная система была исправна, что все проверки были пройдены, никаких взяток не было и так далее. Но я вспоминал последний раз, когда существо в балахоне попросило отдать три пальца, и думал: а не попросит ли на этот раз правую руку? Или ногу.

В ходе экспертизы пожарные выяснили, что арендатор установил в магазине не согласованный с управляющей компанией светильник, который впоследствии замкнул, и произошло возгорание. Арендатору предъявили иск и, кажется, отправили в колонию на пару лет, потому что в пожаре погиб продавец-консультант, который не смог выбраться из магазина. Не знаю, как так получилось, но говорили, что продавец закрылся изнутри во время обеда, а когда заметил огонь, в панике не смог найти ключи и угорел.

Максима, брата Вики, нашли в декабре, буквально через несколько дней после новости о «Хромой лошади». Одной трагедии будто было мало, а тут милиция принесла еще одну весть. Оказалось, что Максим после окончания рабочего дня зашел в бар. Он не хотел возвращаться домой, потому что утром поссорился с супругой. Поэтому он не сказал ей, что пошел гулять. В баре он выпил, познакомился с какими-то парнями, и они ушли из бара вместе. Пока курили на улице, слово за слово, один из парней влепил Максиму пощечину. Тот, не будь слабаком, ответил кулаком в лицо. Парни накинулись на Максима и избили, а один из них достал нож и ударил Максима в живот и в шею. Когда сообразили, что наделали, Максим уже умер. Они загрузили тело в багажник припаркованной рядом с баром «семерки», которая принадлежала одному из дружков, вывезли в лес, удачно миновав все посты ДПС, и закопали Максима в овраге. В ходе следствия бармен опознал одного из выпивох, он и привел милицию на место, где спрятали тело. Пришлось вызывать трактор, чтобы достать Максима из-под земли и снега.

Как только стало об этом известно, Вика уехала в свой город на похороны брата. Пока она была у мамы, мы часто созванивались. Она говорила, что мама плохо себя чувствует. Три года назад умер папа от инсульта, а сейчас вот еще и Максим. А потом Вика добавила, что у мамы по всему дому стоят иконы, хотя она никогда особо не верила, но с момента, как пропал Максим, дом сильно изменился и теперь больше напоминал храм.

Вика провела Новый год с мамой, а на каникулы вернулась в Москву – заметно похудевшая, с синяками под глазами. Она сказала, что плохо спит, и ей кажется, что мама сходит с ума. Мама теперь говорит с Богом, отказывается от материальных благ, продала телевизор, деньги жертвует какой-то непонятной церкви, похоже, даже не христианской. Говорит, что познакомилась со святым человеком, называет его Отец, и он якобы приведет нас всех на небеса.

– Мне кажется, мама попала в секту, – говорила Вика. – Она ходит на какие-то собрания по средам, пятницам и воскресеньям в Доме культуры, который на проспекте Мира. Люди там обещают ей очищение, блажь и прочие чудеса, если она будет следовать их правилам и заветам, а еще воссоединение с Максимом, что больше всего меня беспокоит, потому что воссоединение на этом свете вряд ли возможно.

Вика сказала, что решила взять академический отпуск и пожить с мамой, чтобы присмотреть за ней и сводить к психиатру.

Я предлагал поехать с ней, но она сказала, что справится сама. И я остался один в доме. Мне пришлось нанять горничную, чтобы она убиралась в квартире, потому что я не справлялся.

Вика снова уехала. Когда мы созванивались, я слышал, что Вика измотана. Она рассказала, что мама все время говорит о конце света, что Бог забирает из земного царства самых лучших, потому что скоро на земле будет пекло, и поэтому он забрал и папу и Максима, и надо быть хорошим, чтобы Бог это заметил и забрал на небеса. А что значит быть хорошим? Правильно, надо отказаться от всего мирского, продать вещи, отдать деньги на благотворительность и идти на поклон к главному праведнику, который был светилом на грешной земле. А к психиатру мама идти отказалась и назвала его прихвостнем Сатаны.

– Любимая, я чем-то могу помочь? – спрашивал я.

– А чем ты можешь помочь?

Я мог. В конце концов, у меня оставались еще пальцы.

Но пошел бы я на это?

Самостоятельно – нет. Я не собирался отдавать части своего тела для решения проблем. Но если бы она меня попросила? Не знаю.

Признаюсь честно, у меня была мысль предложить это Вике. Мол, одна маленькая операция, и все будет нормально. Мама будет в порядке, и мы сможем дальше жить счастливо в Москве. Не придется больше волноваться из-за секты. Но я не мог так поступить. Я долго думал над этим и понял, что не хочу, чтобы Вика жертвовала своими пальцами, ведь я так сильно любил ее красивые руки, я просто не мог допустить, чтобы с ними что-нибудь произошло. В конце концов, если станет совсем хреново, я лучше пожертвую собой ради нее.

Через три недели, в конце января 2010 года, Вика позвонила мне и сказала, что у нее новость, не связанная с мамой.

Она была беременна.

Несколько секунд я не мог ничего сказать. Представил, как по дому бегает мелкий карапуз, и на лице расплылась широкая улыбка.

– Ты тут? – спросила Вика. – Не сбежал еще за границу?

– Нет, конечно, родная! – ответил я. – Я счастлив!

Мы поболтали, впервые за последние несколько недель речь шла не о Викиной маме и о секте, дарующей очищение от грехов. Мы говорили о будущем.

Я предложил приехать. Спросил, можно ли пожить у них. Но Вика сказала, что лучше не надо. Она немного стыдится того, что дом ее детства превратился в храм помешанных. Она сказала, что приедет сама через три-четыре дня. Попросит тетю Галю из пятой квартиры посмотреть за мамой. Когда-то они были подругами, но мама сейчас ни с кем не общается, кроме сектантских друзей.

Когда мы закончили разговор, я отложил все дела, поехал в ювелирный магазин и купил красивое колечко, не слишком толстое, не слишком тонкое, из обычного золота с рельефным узором в виде ветвей деревьев. Помню, еще подумал, хорошо, что мы живем в России и обручальное кольцо здесь носят на правой руке, у меня как раз на ней есть пальцы.

Я заказал полет на воздушном шаре, чтобы на большой высоте подарить кольцо. Потом отменил – вдруг у Вики закружится голова, она ведь беременна. И заказал столик в ресторане на Патриках.

Я все время думал о том, что нас ждет. Пеленки, подгузники, бутылочки, бессонные ночи. Неужели у меня будет ребенок от той девочки, которую я так сильно люблю!

Я писал Вике в аську каждые пятнадцать минут, как я рад, что у нас будет ребенок. Она отвечала смайликами с поцелуями.

Правда, радость омрачали рассказы Вики о маме, и я все чаще и чаще задумывался, а не пожертвовать ли еще один палец. Наверное, если бы я сделал это раньше, все обошлось бы меньшей кровью. Но откуда же мне было знать?

Вика писала, что мама звала ее на молитву к Отцу, мол, надо вставать на путь очищения души, а то попасть на небеса будет непросто во время Страшного суда. Вика пыталась логически объяснить маме, что она попала в секту, но мама не слушала. Вика думала сходить в милицию, но не знала, с чем конкретно. Они вроде ничего не вымогали, мама сама продает вещи и тащит деньги в благотворительный фонд. Дома, кроме холодильника и икон, ничего не осталось. Когда Вика поначалу пыталась препятствовать походам мамы на собрания, та сбегала со скандалом, кричала, что это дьявол внутри Вики бесится. Потом мама стала уговаривать Вику пойти с ней в старый Дом культуры, где собирались сектанты. Мама умоляла, говорила, что не может очиститься, пока живет с дочерью, у которой душа черная от греха.

В какой-то момент Вика написала, что теперь всю еду готовит сама и на ночь запирается в отдельной комнате, потому что перестала доверять маме. Черт его знает, что взбредет ей в голову.

Про беременность мама догадывалась, потому что Вику по утрам тошнило. Но когда мама спросила напрямую, Вика перевела тему в другое русло.

Я не раз предлагал приехать. Но Вика просила не делать этого.

За день до приезда Вика перестала отвечать на сообщения в аське, хотя была в сети. Я позвонил, и трубку подняла незнакомая женщина. Она представилась старшей медсестрой отделения неотложной помощи городской больницы. Фамилию я не запомнил. После слов «неотложная помощь» сердце бухнуло так, что я моментально оглох.

Потом сквозь шум в голове я различил слова, которые сам и произнес:

– Что произошло?

Девушка сказала, что Вика вместе с мамой были доставлены в больницу на скорой помощи с отравлением. Обе находятся в реанимации, и врачи делают все возможное, чтобы их спасти.

Я спросил, в каком они состоянии. И чем они отравились.

Она сказала, что состояние критическое, и сейчас все силы брошены на их спасение. Пока до конца неизвестно, чем они отравились, но это что-то очень токсичное.

А ведь Вика этого опасалась, что мама подсыпет что-то в еду. Методы всех сект – травить последователей до смерти.

– Вика беременна, – сказал я. – Выживет ли ребенок?

Девушка сказала, что не может говорить о последствиях, но они делают все возможное.

Интересно, а какие у них возможности? Есть ли у них новая современная аппаратура? Есть ли опытные врачи?

– Вызывайте милицию. Мама Вики состояла в секте, это может быть попытка убийства, – сказал я, сбросил вызов и направился к выходу, но замер посреди кабинета. В тот день я был в офисе на Менделеевской.

Первое, что пришло мне в голову, – отправиться в больницу к Вике. И чем я буду там полезен? Буду ходить из угла в угол, бродить по коридорам и надоедать врачам? Я буду держать какой-нибудь прибор, измеряющий жизненные показатели любимой, пока врачи колют препараты? Меня даже не пустят в палату реанимации. Дорога займет четыре часа, если без пробок. За это время Вика и ребенок могут погибнуть.

Я поехал домой, позвонил по дороге Саше Баркову, директору управляющей компании, и сказал, что меня не будет несколько дней в городе, чтобы он взял на себя встречи и переговоры.

Я влетел в квартиру, как торнадо, и, не снимая обуви, бросился к сейфу. Набрал код, достал нож и жгут, который хранил там же. Я не собирался делать это дома. Все равно никто не спросит, что случилось, тогда какой смысл добираться до больницы на такси, истекая кровью? Тем более сейчас одним пальцем я не отделаюсь.

Когда я задумывался о том, что где-то там, в другом городе, в реанимации лежит Вика, на глазах выступали слезы. В голове всплывала сцена из какого-то сериала про скорую помощь, где врачи опускают руки, смотрят на приборы и говорят: «Ну вот и все, она ушла».

На парковке я обнаружил, что какой-то мудак заблокировал мой «Аккорд». Пришлось срочно вызывать такси до отделения неотложной помощи. Я сказал водителю, что дам на чай пару тысяч, если он ускорится. Так он и сделал. Дорога заняла минут семь. В больнице я направился в туалет, запер кабинку, сел на унитаз, снял ботинок и стал перетягивать ногу жгутом чуть выше щиколотки. Я торопился, но протез на левой руке доставлял определенные неудобства даже в самых простых бытовых операциях, поэтому раза с третьего у меня наконец получилось. Потом я задумался буквально секунд на пять, чтобы определить, сколько пальцев резать. Начну с трех, решил я, как за здоровье мамы.

Я вытащил нож. Вибрация отдавала в зубы. Опять это чувство, хотелось резать, резать, резать. Правда, теперь нож не выглядел круто. Теперь он выглядел как что-то потустороннее и кровожадное.

Я резанул. Ослепительно-красная кровь брызнула на грязный кафель. Было не больно. Три пальца упали на пол, а я скорчился на унитазе, перематывая кровоточащую ногу бинтом.

В соседней кабинке кто-то зашевелился.

Свет в туалете погас, и я оказался в темноте. Я зажал нож под мышкой, достал телефон из кармана брюк и включил фонарик. В соседней кабинке стало тихо.

Под дверью появился подол черного одеяния. Я распахнул дверь кабинки и увидел существо. В свете фонарика оно выглядело еще более зловещим. Наполненный доверху мешок оно держало в руке. Нет, это сложно было назвать рукой. Скорее паучья лапа – слишком много пальцев, слишком длинные когти, а волоски напоминали шипы на стебле розы.

– Отдай мне подношение.

Я попросил, чтобы Вика выжила и вышла из комы. И чтобы с ребенком все было в порядке.

А как же мама Вики?

В жопу ее!

Я положил телефон на окровавленный пол так, чтобы фонарь светил в потолок, дрожащей рукой собрал отрезанные пальцы и протянул их существу.

– Этого мало.

– Сколько? – спросил я, молясь, чтобы не слишком много.

– Ногу режь, – сказало оно.

Несколько секунд я не мог поверить своим ушам.

– Что?

– Ногу режь, – повторило оно.

Я сглотнул.

«А оно мне надо?» – на секунду пронеслось в голове, но я тут же запретил себе думать и сомневаться. Запретил бояться. Запретил тормозить. Речь шла о жизни Вики и ребенка.

Нож не почувствовал сопротивления. Плоть и кости были как торт на последний день рождения. Торт испекла Вика и сделала надпись: «Сладкому парню от сладкой девочки». Я отрезал кусок, и тот грохнулся на пол с противным шлепком.

– Вторую режь, – услышал я голос существа.

Оно не остановится, оно будет просить еще и еще, пока я весь не окажусь в этом мешке.

Я плакал. Голова кружилась. Странно. Я думал, что провалюсь в темноту до того, как сделаю кровавое подношение. Но у меня получилось. Я умудрился снять ботинок и, не перетягивая жгутом, отрезать вторую стопу. Но хоть убейте, я не помню, как положил конечности в мешок, потому что упал в обморок.

Я много раз приходил в себя, но потом снова отключался. Слышал голоса, крики. Со мной говорили, наверное, врачи. Я отвечал, может быть, что-то адекватное. Пришел в себя в палате. Все тело болело. Ужасно хотелось есть. В спину будто кол воткнули. Ноги были деревянными. Глаза опухли и едва открывались. Я кое-как поднял чугунную голову и увидел двух мужчин, играющих в карты на соседних койках. Они уставились на меня. Один спросил:

– Позвать кого-нибудь?

Я попытался ответить, но не смог. В горле была пустыня.

– Позову медсестру, – сказал он и вышел в коридор. Второй мужик с интересом наблюдал за мной.

Я отбросил простыню, которая служила мне одеялом, и остался лежать на постели в одних трусах. Ноги были забинтованы.

Хоть бы это был сон, взмолился я.

Пришла медсестра. Она что-то говорила о том, что я чудом выжил. Сделала укол. Я едва выговорил: «Где мои вещи?» – и она указала на тумбочку. Рубашка и куртка были в крови. Джинсов не было. Наверное, их срезали и выбросили. Ботинки стояли под кроватью. Ха-ха, кому они теперь нужны?

Нож я также обнаружил в тумбочке. Интересно, почему нет милиции? Почему они не задают вопросы: «Зачем вы отхерачили себе ступни?» Разве не должны были врачи сообщать об этом в органы? Медсестра вообще сделала вид, что мои отрезанные ноги – это какая-то простуда, тяжелая, но естественная.

Телефон показал, что у меня миллион пропущенных от отца и матери, а также от Саши Баркова и Дениса. Первым делом я набрал номер Вики. Абонент был недоступен. Тогда я позвонил в городскую больницу и узнал, что Вика вышла из комы.

Спасибо тебе, Господи!

Но разве это его заслуга?

Я позвонил отцу, сказал, что попал в больницу и лишился ног. Он сказал, что немедленно приедет.

Время тянулось, как жгут для ампутации. Медсестры кололи мне обезболивающее и антибиотики, помогали ходить в туалет, возили на коляске на перевязку. Я орал так, что слышала вся больница.

Почему же резать ноги было не больно, а менять повязки жесть как больно?

Это все нож. Чудесным образом он действовал как анестетик, чтобы боль не останавливала тебя, чтобы ты резал и резал. Но потом проходит время, и ты орешь, будто черти крутят тебя на шампуре над гигантским мангалом.

Вика позвонила на следующий день после того, как я пришел в себя. Она сказала, что поначалу вообще ничего не понимала, когда очнулась, но потом ей объяснили, что произошло.

– Мама умерла, – сказала Вика, и ее голос дрогнул. – Она не вышла из комы. Я вчера всю ночь плакала. Не могу поверить в это. Просто не могу. Мы с мамой утром гуляли по рынку, покупали мясо и все такое, а потом я прихожу в себя и вижу врачей. И смутно помню, как вызывала скорую.

Она плакала в трубку, а я говорил, что главное, что она в порядке.

– Врачи говорят, что мне повезло, я выжила чудом, – сказала Вика сквозь слезы.

Ага, это чудо сейчас лежит в мешке с другими ногами и руками, подумал я.

– Они говорят, это отравление родентицидом. Мне хочется кричать. Неужели это правда? Мама подсыпала крысиный яд в еду, пока я отвлеклась буквально на минутку? Я ведь все время следила за ней. Боялась, что сектанты могут ее надоумить выкинуть какую-нибудь фигню. Ведь так и получилось! Так и получилось! Боже мой, я просто не могу в это поверить! Что моя мама… Моя мамочка…

Она плакала, а я утешал ее. Говорил, что все будет хорошо.

– Любимый, – сказала Вика. – Я очень переживаю за ребенка.

– С ним теперь все будет в порядке, – сказал я.

– Я боюсь последствий. Родентицид очень токсичный. Он может повредить и печень, и легкие, и нервную систему. И токсины могут проникнуть через плаценту в плод. Я даже думать об этом боюсь!

– Дорогая, я уверен, что никаких последствий для ребенка не будет, – успокаивал я. – Ты как себя чувствуешь?

– Будто меня вывернули наизнанку, – сказала Вика, – но даже если бы я и чувствовала себя хорошо, то это еще ничего не значит. Яд может вызвать нарушения в развитии плода. И это может быть все что угодно, от физических проблем до расстройства нервной системы.

Она снова заплакала.

– Любимая, – сказал я как можно спокойнее, хотя ноги будто сунули в кипяток и голова ужасно болела, – я думаю, все будет хорошо. Нам надо просто пройти обследование. Врачи посмотрят тебя и скажут, что с ребенком все в порядке. Ты у нас сильная, очень быстро с комой справилась. Ты же сама сказала, что врачи назвали твое выздоровление чудом.