Читать книгу "Сердце, полное гвоздей"

– Мне так плохо, – сказала она. – Ты можешь приехать ко мне?

– А вот с этим будут проблемы.

Я рассказал, что лежу в больнице. И теперь у меня нет ног.

– Господи! Что случилось? – Если до этого ее голос был расстроенным, то теперь звучал так, будто ей сообщили новость о надвигающемся конце света.

Я замешкался на несколько секунд, пытаясь сообразить, что сказать.

«Ты можешь сказать все что угодно. Все равно никого это не волнует».

– Несчастный случай на стройке, – сказал я. – Но ты не переживай, милая. Я в больнице под наблюдением врачей.

– А как ты себя чувствуешь? – спросила Вика.

– Я в порядке, любимая.

Я был далеко не в порядке. Так плохо я себя еще не чувствовал никогда.

– Меня накачивают препаратами, чтобы ноги не болели. Я лежу на кровати и никуда не хожу. Медсестры приносят мне еду и воду. Иногда возят на перевязки. Чувствую себя таким беспомощным. Ничего не могу сам сделать.

– Я завтра к тебе приеду, – сказала Вика.

– Может, лучше пока в больнице поваляешься? – сказал я с беспокойством. – Пусть врачи тебя понаблюдают. В конце концов, ты же только что из комы. А за меня не переживай, у меня тут все нормально. Я, наверное, даже раньше тебя на ноги встану.

Я позволил себе короткий смешок. Но Вика не смеялась.

– Ты уверен?

– Да. Я уверен. Ко мне приедет отец и будет помогать. А ты там одна. Может, к тебе отправить кого-нибудь? Я могу попросить Сашу…

– Не нужно, – сказала Вика. – Дядя Вова обещал приехать со своей женой. Они помогут мне с… С похоронами.

Представляю, как ей было тяжело это произносить.

Мы рано или поздно хороним родителей. Но это было слишком рано. А еще слишком мало времени прошло с последних похорон.

Я спросил у Вики, обращались ли медики в милицию. Она сказала, что следователь должен прийти завтра.

Потом она сказала, что пришел врач, и мы закончили разговор.

Мы переписывались в аське. Когда приходил следователь, Вика написала, что рассказала про секту, что это они заставили маму подсыпать яд в еду. Следователь задавал много вопросов, а потом обещал во всем разобраться.

Также Вика рассказала, что вспомнила, как мама перед последним ужином завела разговор с ней о том, что она очерняет свою душу, общаясь со мной. Я очень удивился, потому что думал, что мама Вики относится ко мне хорошо.

«Она сказала, что ты водишься с демонами, и пока я с тобой, не будет никакого очищения».

От этих слов тонкие холодные пальцы пробежали по спине, и я вздрогнул.

«А что ты?» – спросил я.

«Я – ничего. Мама последнее время демонов видела на каждом шагу».

Через несколько дней дело приняло новый оборот. Выяснилось, что мама Вики незадолго до смерти переписала завещание, которое составила еще в прошлом году, в возрасте 65 лет, когда у нее прихватило сердце, чтобы потом у Вики и Максима не было проблем с нотариусами, как сказала мама. По новому же завещанию имущество и сбережения были переданы в благотворительный фонд имени Семена Гончарова. Мы с Викой подозревали, что этот Гончаров как-то был связан с сектой. А еще стало понятно, зачем маму Вики снабдили крысиным ядом: чтобы получить наследство. Квартиру тут же опечатали как место преступления, а следователь дал слово направить запрос на проверку фонда.

Маму Вики похоронили. Вику на похороны не отпустили врачи. Владимир Николаевич с женой организовали и погребение, и поминки, и столовую для друзей и близких. Вика предложила купить дяде что-нибудь в качестве благодарности, и я поддержал идею.

Пока я лежал в больнице, мне почти каждую ночь снились жуткие сны. В одном из них я просыпался в палате, стены и потолок были в крови, соседи грудой мяса лежали в разных углах, руки и ноги были разбросаны повсюду. Тумбочка около моей кровати была открыта, нож пропал. Внезапно дверь в палату с грохотом открывалась. Врач в медицинской маске парил над полом и держал в руках нож.

– Как хорошо, что ты здесь! А то больше никого не осталось, – радовался он и летел в мою сторону.

Я просыпался от крика. Соседи по палате несколько раз жаловались медсестре и просили вколоть мне что-нибудь помощнее, чтобы я не орал ночью.

Вику выписали раньше меня. К удивлению врачей, она быстро пришла в норму после отравления и комы, как я того и пожелал.

Я предложил Вике приехать в Москву, чтобы пройти обследование здесь. Но она сказала, что задержится в своем городе, нужно сделать кое-какие дела, сходить на могилу, пообщаться со следователем, встретиться с одноклассницей, которая тоже работает в милиции. Поживет пока в гостинице, а обследование пройдет в местной больнице. Она сказала, что чувствует себя нормально. Только все время хочется плакать.

Мне тоже, подумал я, но промолчал.

Ближе к середине февраля, когда в Ванкувере начались Олимпийские игры и все переживали за сборную России, я переживал за то, как буду теперь передвигаться. Меня выписали, отец купил дорогую коляску и забрал меня домой. Дома я запер нож в сейфе, где уже лежало кольцо, которое я хотел подарить Вике, предложив выйти за меня. Мне казалось, что прошло уже миллион лет с тех пор.

В тот же день мы с отцом поехали в реабилитационный центр в поселке недалеко от Москвы, где я остался в одноместной палате. В центре было много стариков и инвалидов. Я познакомился с одним мужиком, который тоже проходил реабилитацию после ампутации руки. И я все порывался спросить его: «А что ты загадал?» – но так и не решился.

С каждым днем я чувствовал себя все хуже. Все эти перевязки, боль, слезы, уколы ужасно надоели. А походы в туалет и душ с помощью посторонних людей вызывали чувство беспомощности и никчемности. А еще было ужасно стыдно. Я гнал негативные мысли прочь, но они все сильнее и сильнее давили. После процедур я обычно лежал на кровати и мечтал исчезнуть. Обида жрала внутренности, оставляя там пустоту. Никакие блага не стоят того, чтобы лишиться ног. Но я любил Вику, и я бы пожертвовал чем угодно ради нее. Вот только благая цель не избавляла меня от чувства стыда, когда медсестра убирала из-под меня утку с мочой. Я стал раздражительным и порой не мог сдержать возглас из разряда: «Вы что, специально больнее делаете?» Медсестры и врачи говорили мне: «Придется потерпеть». А я уже не мог терпеть. Все внутренние ресурсы я потратил. Иногда хотелось просто сказать: «Да оставьте вы меня в покое! Дайте просто сдохнуть». Я перестал здороваться с медсестрами и соседями по палатам. Они ужасно раздражали. Вот прям видеть их не мог. И стены палаты мне осточертели. И все эти приспособы для физиотерапии. Мир потускнел, как будто мою жизнь транслировали в телевизоре шестидесятых годов. Все черно-белое, в помехах, и ничего не понятно.

Мы созванивались с Викой каждый день. Она рассказывала о беседах со следователем, о результатах расследования. Квартира была опечатана, и там работали эксперты. По поводу отравления следователь говорил, что если бы были задействованы наркотики или какие-то рецептурные средства, то можно было бы думать, что маме Вики помогли или даже подтолкнули. Но отравление крысиным ядом – совсем другое дело. Мама могла его купить в любом специализированном хозяйственном магазине самостоятельно. И доказать, что это была не ее личная инициатива, было сложно.

Вика злилась, что следствие не продвигается. Она требовала проверить деятельность главного сектанта, которого мама называла Отцом. Следователь обещал, что обязательно это сделает.

Еще Вика рассказывала, как проходит обследование. Она сдавала анализы, посещала врачей. Ей делали УЗИ внутренних органов и УЗИ плода, чтобы оценить последствия отравления и комы. Пока результаты были нормальными, что не могло не радовать. Были какие-то незначительные последствия, но вроде бы ничего страшного.

Я рассказывал, как проходит мое восстановление, как мне меняют повязки, как я не сплю ночами, ожидая, когда же наконец можно будет уколоться обезболивающим. Сказал, что превращаюсь в голодную собаку, скоро уже буду кусаться. Сначала я не хотел говорить о том, что чувствую себя плохо, но не мог молчать. Я начал жаловаться. Говорил, что устал от постоянной боли. Устал от фантомных болей, которые вообще никак нельзя было унять. У меня болела то одна нога, то другая, то обе разом. Я чувствовал пальцы на ногах, и даже мог пошевелить ими, но не видел их. Мне казалось, что я могу встать и пойти, и мне ужасно этого хотелось, но я не мог. Мне хотелось гулять, бегать, прыгать, как-то использовать ноги, хотелось чувствовать землю, но теперь для меня все это было в прошлом. Я будто остался без шлюпки и спасательного круга за бортом корабля, который вез успешных людей к светлому будущему.

Иногда мы болтали ни о чем. Вика рассказывала про одноклассницу, которая училась лучше всех в классе, а стала бухгалтером в какой-то маленькой конторе на окраине города. Красный диплом, наверное, пригодился. Я рассказывал про соседа из шестой комнаты, который откуда-то взял чекушку, напился, поскользнулся на крыльце и пробил голову, а потом обматерил персонал, что это они его закололи препаратами.

Ближе к концу февраля Вика приехала в Москву, и мы поссорились. К тому моменту я уже не знал, что творится в мире, я жил только болью и страданиями и совсем не интересовался, как дела у России в Олимпийских играх и как дела на мировой бизнес-сцене.

Я сидел в коляске, промокший от пота после перевязки, ожидая, когда наконец подействуют обезболивающие. Мне хотелось что-нибудь сломать или бросить стул в окно.

Раздался стук в дверь. После приглашения в палату вошла Вика. Она улыбнулась, и я распахнул объятия. Мы не виделись месяц, но казалось, что прошло полжизни. С последней нашей встречи многое изменилось. Я, например, теперь передвигался с помощью коляски.

Вика поцеловала меня, а потом, оглядывая палату, сказала:

– Неплохо устроился. С комфортом.

Она спросила, как проходит реабилитация, и я рассказал, что жопа болит от уколов и сидеть в коляске неудобно, но делать нечего, стоять-то я не могу. Я не хотел долго говорить о реабилитации, потому что начинал раздражаться, поэтому быстро перевел тему и спросил, как там расследование дела о сектантах. Вика рассказала, что сходила в офис благотворительного фонда, куда мама пожертвовала квартиру, хотела посмотреть, что это за место такое. Думала, может, удастся разговорить их и понять, каким образом они связаны с Отцом и его службами. Но они особо ничего не рассказали. Оно и понятно.

Я заметил, что Вика иногда пропускает мои вопросы мимо ушей. Как будто бы думала о чем-то другом. И я спросил:

– Что-то не так?

Она сказала, что очень беспокоится о ребенке.

– Я понимаю, сейчас, может быть, не самое время об этом говорить, ведь тебе и так приходится проходить через боль и все такое, – сказала Вика. – Но все же надо... Я про ребенка.

– Давай поговорим, – сказал я, насторожившись.

– В общем… Я много думала и советовалась с однокурсниками, знакомыми и врачами. И хотела обсудить кое-что.

– Та-а-а-ак… – протянул я, чувствуя, как сердце включило вторую передачу. – Продолжай.

– В квартире мамы следователи нашли пакет без наклейки. После экспертизы оказалось, что это родентицид с АНТУ, то есть альфа-нафтилтиомочевина. Думаю, яд ей дали в секте, хотя, конечно, она могла купить его и сама. Но я не уверена, что она по-настоящему хотела убить и меня и себя. Мне кажется, ей наговорили какой-нибудь чуши про спасение и очищение. Может, сказали, что это святой порошок, не знаю… Но я не об этом. Я о том, что АНТУ ингибирует цитохромоксидазу, из-за этого нарушается клеточное дыхание. Это приводит к гипоксии на клеточном уровне и… В общем, повреждаются ткани и органы. Это подтверждают и снимки УЗИ. Хотя у меня все прошло в легком виде. Но эта токсичная хрень может легко проникнуть через плацентарный барьер. Поэтому нет никакой уверенности в том, что плод будет развиваться как надо после отравления и комы.

Пока Вика говорила, она старательно отводила взгляд в сторону. Может, чувствовала вину за то, что не уберегла ребенка. Да и по голосу было слышно, что говорить об этом ей очень тяжело. Было ощущение, что она сейчас сорвется и заплачет.

– Слушай, так ты же проходишь обследование, – сказал я ободряюще. – И насколько я знаю, пока результаты нормальные. Или я неправ?

– Да, я уже сдала кровь и мочу. Мне делали ЭКГ и УЗИ внутренних органов. Я прошла токсиколога, невролога, гепатолога и нефролога. Мне делали и обычное УЗИ, и допплеровское УЗИ, чтобы оценить кровоснабжение плода. Еще я записалась на амниоцентез, чтобы взять пробу околоплодной жидкости. Но это все ничего не гарантирует. Сейчас еще очень маленький срок, чтобы точно говорить о том, что дальше ребенок будет развиваться без отклонений. А ведь шанс есть, и очень-очень высокий.

– Я думаю, что все будет хорошо, – сказал я, не зная, какой довод можно привести для девушки, которая окончился шесть курсов медицинского университета.

– Послушай, я отравилась очень токсичным ядом. Я побывала в коме. Риски для ребенка надо умножать на два. Понимаешь? Это и возможная гипоксия, что приведет к повреждению мозга малыша. Он может развиваться с задержкой. У ребенка могут обнаружиться физические нарушения на поздних этапах развития плода, когда делать аборт будет уже поздно.

– Аборт? – переспросил я, не веря своим ушам. В комнате внезапно стало душно. Капля пота попала в глаз, и я вытер его рукавом футболки.

– Да, именно про это я и хотела поговорить с тобой. Как бы это страшно ни звучало, я думаю, что мне нужно сделать аборт. Слишком высоки ставки. Слишком высокий риск, что ребенок может родиться…

– Каким? – спросил я, чувствуя, как правая ладонь сжимается в кулак. Я постарался ее разжать, но это далось с огромным трудом.

– Больным! Он может родиться больным! – воскликнула Вика и заплакала.

Я смотрел на свои ноги. Они были перевязаны. И кончались теперь чуть выше, чем это было раньше. Я отрезал их сам. Взял нож и отфигачил. Я сделал это ради того, чтобы ребенок выжил. А Вика говорила, что от него надо избавиться. И я не знал, какие доводы привести.

– Послушай, – сказал я, стараясь говорить спокойно, но мне хотелось заорать на весь центр. – Я не могу это объяснить, но я точно знаю, что с ребенком все будет ок. Ты же быстро оправилась, и, как я понимаю, серьезных нарушений у тебя не выявили.

– Серьезных нет, но…

– Вот, – прервал я ее. Мне казалось, что если я не дам ей говорить, то тогда правда будет на моей стороне. – Это значит, что токсичная хрень не успела проникнуть в тебя глубоко.

– Я была в коме, Дима, ты понимаешь это? Я туда попала не просто так. Я не конфеткой отравилась, я ела долбаный крысиный яд!

– Вика, – сказал я жестче, чем ожидал. – Пожалуйста, хватит! Просто поверь мне.

– Что значит «поверь»? Ты предлагаешь мне забыть все, чему меня учили? Что мы обсуждали с коллегами-врачами? Ты предлагаешь просто забить?

Хотелось сказать: «Это все ни хрена не значит, потому что я захотел иначе».

– Вика, хватит! Твои исследования показывают, что ничего страшного не случилось. Надо просто поверить, что все будет хорошо, и…

– Ты серьезно? – наступила ее очередь перебивать меня. – А что, если ребенок родится с врожденными нарушениями? Что, если он не сможет читать, писать и разговаривать? И придется с ним быть 24 на 7, и даже когда он вырастет, то все равно останется ребенком. Ты правда считаешь, что готов к этому? В таком состоянии, как у тебя?

– А что с моим состоянием? – спросил я. У меня дрожали руки. Я был готов сорваться. Был готов даже вскочить с коляски на окровавленные, пылающие болью культи и начать громить все вокруг. Мне хотелось крикнуть: «Не хочешь ли ты сказать, что я теперь бессмысленный и беспомощный кусок овоща?»

– Я имею в виду, – сказала Вика, – что тебе тоже нужен уход и…

– Мне нужен уход, и что? Ты что, хочешь сказать, что я теперь какая-то обуза? Что я беспомощный и бесполезный? Ты это имеешь в виду? Да?

– Дима, не заводись, я хотела сказать…

– Ты хотела сказать, что я не способен заботиться о ребенке, потому что теперь не могу ходить? Ты хотела сказать, что я теперь никчемный овощ, который сидит в коляске и даже поссать нормально не может? Ты это хотела сказать?

Я не мог остановиться. Я начал орать. Орать так же громко, как в кабинете врача, когда окровавленные прилипшие бинты отрывали от раненой плоти. Все, что копилось и бродило во внутренней пустоте, вылилось разом.

– Мне очень приятно это слышать, дорогая, что ты считаешь, что я бесполезный кусок говна. Что я не способен заботиться о ребенке и не способен быть мужчиной в семье.

– Дима, да что ты завелся? Я тебя вовсе не называла…

Но я не давал ей говорить, потому что мне надо было сказать все, о чем я сам думал, что боялся услышать от других.

– Ты указала на мое состояние. Да, я знаю, что я сейчас сижу в коляске, у меня хоть и нет ног, но я не слепой! Я все вижу! И чувствую. Мне больно, мать твою! Мне больно так, что я плачу на глазах у врачей! Мне больно так, что я ору и срываю голос! И меня бесит, что на меня смотрят так, как на инвалида! И меня бесит, что я теперь стал таким! Думаешь, я что, рад этому? Думаешь, что я теперь буду сидеть в коляске и говорить: «Ой, пожалейте меня, я без ножек»? Да ни хрена подобного!

Она плакала. А я пыхтел, как заведенный мотор. Из меня выплескивались клубы крика, смешанного с ядом. Я не мог остановиться.

Она сказала, что рожать нельзя. Что нужно делать аборт. А я сказал, что она трусиха, что она считает, будто я не способен поддержать семью. И что она завела этот разговор вовсе не из-за отравления, а потому, что у меня нет ног.

А потом я сказал:

– Я отрезал себе ноги ради тебя. Ради ребенка. Чтобы он выжил. А теперь ты приходишь ко мне и заявляешь, что собираешься убить его, как будто бы мне назло. И для чего я стал калекой? Для чего я жертвовал своей жизнью? Да знал бы я заранее о таком раскладе, дал бы тебе сдохнуть!

Вика смотрела на меня заплаканными глазами, и в них читался ужас. Как будто бы встретила разъяренного кабана на узкой лесной тропе. Она, наверное, думала, что я спятил.

Она встала, взяла сумочку, которую ранее положила на мою кровать, и вышла из палаты, не сказав ни слова.

А я принялся ломать мебель.

Потом прибежала медсестра и сказала, что если я не прекращу, то она вызовет милицию и меня заберут в менее приятное место.

Я перестал громить палату и заплакал. Я сказал медсестре, что заплачу за все, что сломал. Потом мне сделали укол, и я уснул.

Мне снилось, что Вика рожала. Врач, держа в руках новорожденного, сказал:

– У вас мальчик. Тем лучше – можно много чего отрезать.

Он передал ребенка медсестре, у которой была сморщенная кожа, как будто она долго пробыла под водой:

– Режьте сначала руку, мне нужна новая машина.

И я проснулся от собственного крика.

Пару дней я не звонил и не писал Вике. Но потом не выдержал и позвонил. Она не ответила. Ни на первый звонок, ни на второй, ни на пятидесятый. Я писал ей в аське: «Почему не отвечаешь?»

Через час от нее пришло сообщение:

«Не хочу с тобой разговаривать».

Тогда я вызвал такси и отправился домой, не сказав ничего врачам. Водитель помог мне сесть в машину, сложил коляску и убрал в багажник.

По дороге я все думал, что скажу Вике, когда приеду. Закачу ей скандал? Почему она не отвечает? Какого черта она исполняет? Или возьму себя в руки и буду говорить спокойно?

Водитель помог мне подняться на первый этаж, потому что пандуса у подъезда не было. Я дал ему немного налички, он поблагодарил меня и ушел.

Вики дома не было. Я проверил, не забрала ли она свои вещи и не съехала ли от беспомощного и бесполезного мужика. Нет, не съехала. Вещи были на месте. Просто шлялась где-то, пока я страдал в реабилитационном центре.

Я достал бутылку виски и сделал несколько глотков прямо из горла. И мне плевать было, что врачи сказали, что пить алкоголь ни в коем случае нельзя. Но я не мог терпеть. Теперь у меня болели не только ноги. Боль была глубоко внутри, и унять ее не могли никакие лекарства.

Перед глазами поплыло. Во всем теле появилась приятная легкость.

Я позвонил Вике, но она не отвечала.

«Ты где?» – написал я.

Она была в сети, но молчала.

Я ездил по квартире из угла в угол и накручивал себя. Вика гуляет. Наверное, нашла себе какого-нибудь парня с руками и ногами, с которым не стыдно и детей заводить. Он-то уж точно сможет и с ребенком посидеть, и у плиты постоять. Она ушла от меня. Ушла, потому что я неполноценный. И она собирается сделать аборт. Или уже сделала. Я заглянул в сейф, посмотрел на кольцо и с силой его швырнул обратно. Мое внимание привлек нож. А что, если…

Эту мысль я оборвал. Не надо. Я закрыл сейф и вернулся к «Джеку Дэниелсу».

Вика позвонила, когда бутылка виски была наполовину пуста.

Она поздоровалась очень сдержанно и безэмоционально. Как будто приветствовала администратора солярия.

– Привет, родная, – сказал я с нажимом на слово «родная». Оно казалось мне каким-то неестественным и чужим. – А ты, собственно, где?

– Ты что, пьян? – спросила она холодно.

– Да, а что?

– Я думала, тебе нельзя…

– Да мне похрен, – сказал я надменно. Язык заплетался. Говорить было так же сложно, как ходить по проводам, натянутым между столбами.

– Так где ты? – спросил я еще раз.

– Да так. Нигде. Гуляю. А что? Ты для чего звонишь?

От ее холодного тона меня обуяла ярость.

– Узнать, где ты! Я приезжаю домой, а тебя нет. Время уже ночь. И мне очень хочется знать, где ты там ходишь. Ты не забыла, что беременна? Или тебе надо напоминать?

– Если будешь говорить со мной в таком тоне, я положу трубку. Окей?

Я промолчал.

– Я у подруги, – сказала она. – Останусь здесь.

– Ты у Алины?

– Нет. У Кати, одногруппницы.

– Ты должна приехать домой, – сказал я и сделал еще глоток вискаря. Поморщился от горечи. Алкоголь чуть не вышел обратно, но я удержал его внутри. Он мне был нужен. Мне надо было, чтобы он заглушил боль.

– Мне плохо в одиночестве, – сказала Вика. – Я не хочу сейчас оставаться одна.

– Тут есть я.

– Ты же должен быть в реабилитационном центре.

– Ну а я вот приехал к тебе – повидаться. Поговорить.

Она вздохнула.

– Я приеду завтра.

– Почему не сейчас?

– Потому что ты пьян, я не хочу видеться с тобой пьяным.

– Ясно, – сказал я. – Не хочешь меня видеть. Понятно. Знаешь, а я не удивлен, что ты уехала. Я проверил, а не забрала ли ты свои вещи.

Голова кружилась, хотелось в туалет. Я весь промок от пота. От меня пахло, и я чувствовал этот запах. Хотелось принять душ, стоя на своих ногах. Хотелось ударить дверь с разбега. Хотелось подпрыгнуть до потолка. Мне нужно было тратить энергию, которая бушевала внутри. Но я мог только ездить на коляске по квартире, размахивая руками.

Вика молчала.

– Что ты молчишь? – спросил я.

– Я не знаю, что тебе сказать.

– Ну скажи, что думаешь. По поводу ребенка, по поводу меня.

– Ты правда сейчас хочешь об этом поговорить? – спросила она. Я услышал в ее тоне намек на какие-то чувства.

– Да, я для этого и приехал домой, чтобы с тобой поговорить. Я ведь не знал, что ты шляешься хрен пойми где. Так бы, конечно, не поехал. Мне, знаешь ли, не доставляет удовольствия лишний раз теребить свои культи.

– Господи, с тобой стало невозможно разговаривать! – воскликнула Вика. – Ты постоянно рычишь, кидаешься на меня. Что я тебе сделала? Что? Ты обвиняешь меня в том, что потерял ноги, как будто бы это я была в том проклятом грузовике, который въехал в твою машину! Я в этом не виновата! Понимаешь?

– Какой грузовик? – удивился я.

– Дима, не звони мне больше. Не хочу тебя видеть и слышать. Я сама напишу, когда буду готова. И поживу пока отдельно.

– Какой грузовик?!! – заорал я в телефон что было сил.

Но она положила трубку.

– Блядь! – Я швырнул телефон в газовую плиту. Позже на экране телефона я обнаружил трещину.

Я разбил половину посуды в доме. Ту, до которой смог дотянуться.

Приехала милиция – соседи думали, что я избиваю Вику. Я пустил участкового в квартиру, и он убедился, что в доме нет мертвых тел. Хотя наверняка ему стало ясно, когда я открыл дверь, что человек без руки и ног вряд ли кого-то мог избивать. Участковый заметил беспорядок, и я сказал, что уронил шкаф с посудой.

В какой-то момент мне хотелось сказать: «Я отрезал все пальцы на руке и обе ноги. Не следует ли арестовать меня за членовредительство?» Хотелось увидеть его реакцию. Скажет ли он «Мне очень жаль» или «Вы храбрый малый»? Или пропустит мимо ушей? От этих мыслей у меня на лице появилась дурацкая улыбка.

Когда участковый выходил из квартиры, я заметил в рекреации соседку, которая смотрела в мою сторону настороженным взглядом. Я сказал:

– Добрый вечер, как поживаете?

А сам думал, какую часть тела бы ей отрезал и что бы попросил за это.

Определенно, попросил бы, чтобы Вика вернулась ко мне и перестала думать об аборте.

Я ездил на коляске из угла в угол, давя колесами осколки керамики. На звонки не отвечал, а звонков было много. И каждый раз сердце гулко бухало в груди, потому что я ждал, что позвонит Вика и скажет: «Я была не права».

Когда в подъезде раздавались чьи-то шаги, я думал, что сейчас Вика откроет дверь.

Но это была не она.

Сейф манил меня. Притягивал подернутый пьяным туманом взгляд. Я думал: может, все-таки достать нож? Загадать ли желание? Отхреначить руку по локоть. Все равно хуже не будет.

Иногда я слышал голос, который говорил, что все проблемы решаются легко. Надо только пожертвовать что-нибудь. Всего лишь ма-а-а-а-аленькую часть тела.

Я выпил подаренную мне на день рождения бутылку «Джека Дэниелса», слушая трек «New Divide» Linkin Park на повторе, под который мы с Викой иногда бесились, и отрубился.

Во сне у меня были ноги и пальцы на левой руке. Я шел по улице и увидел кошелек, лежащий на тротуаре. Я поднял его и заглянул внутрь. Там были деньги. Кто-то сзади накинул мешок мне на голову и заломил руки. Я хотел закричать, но не смог. Меня связали и куда-то повезли. Я слышал разговоры людей, но не мог понять их смысла. Когда мешок убрали, я увидел маму, папу, Дениса, Вику. Все они смотрели на меня с какой-то нечеловеческой жаждой в глазах. Они держали в руках ножи, пилы и топоры. А потом папа сказал:

– Чур, я первый, мне срочно надо заключить хороший контракт!

Он подскочил ко мне и ударил топором сначала по одной ноге, потом по другой.

Боль была оглушающая.

Я проснулся от собственного крика. Слезы текли из глаз, и от боли хотелось лезть на стену. А еще дико хотелось в туалет. Пришлось справляться самостоятельно, и не скажу, что у меня все получилось как надо.

У меня были с собой обезболивающие таблетки, вот только они мало чем помогали. Я закинул сразу две штуки в рот.

Была ночь, но я вызвал такси в реабилитационный центр. Водителю пришлось помочь мне спуститься с крыльца подъезда. Он был очень недоволен, но я сказал, что всякая помощь оплачивается отдельно, и он успокоился.

По дороге я то проваливался в пьяный сон, то открывал глаза и смотрел в телефон, не написала ли Вика.

Не написала.

Я попросил водителя включить Linkin Park, но он сказал, что такой музыки нет, есть русский рок.

– Тогда лучше в тишине, – сказал я и открыл бутылку «Джека». Водитель посмотрел в зеркало заднего вида.

– Только попрошу вас, будьте аккуратнее. Чехлы в машине новые.

– Не разолью ни капли, – пообещал я и выпил.

Я пролил немного на куртку и на сиденье, но водитель не заметил.

Я подумал: интересно, а что он сделает, если я прямо сейчас начну резать руку? Нож-то я взял с собой. Он лежал в борсетке рядом с телефоном, деньгами и документами. Я чувствовал вибрацию, которая исходила от него. Я чувствовал, что он зовет меня. О нет, он не просто звал. Он кричал. От его крика голова раскалывалась, а в ушах стоял шум. Я выпил еще виски, чтобы приглушить этот звук.

Если я достану нож, водитель точно удивится. Может быть, он единственный на свете, кто наконец спросит, какого хрена я нарезаю себя, как колбасу на праздничный стол?

Я представил стол, где вместо угощений были пальцы, руки, ноги, куски живота, колени и другие части тела, и меня стало мутить. Я выпил еще.

Водитель пытался со мной разговаривать. Говорил что-то про погоду, про то, что у него свой бизнес, а таксистом он работает для души. Мне стало смешно, я представил, что тоже, как и он, буду водителем такси. А педали буду нажимать руками. Вот мои клиенты удивятся.

– Что смешного? – спросил водитель, когда я захохотал.

– Вспомнил анекдот.

– Расскажете?

– Конечно. Угадайте, у кого две руки, две ноги, но всего пять пальцев?

– У кого?

– У меня, – сказал я и снова расхохотался.

Водитель шутки не оценил и замолчал.

А я подумал: будет ли он смеяться, если я отрежу ему ухо?

Будет, отвечал я сам себе, потому что я загадаю, чтобы ему было смешно.

Где-то ближе к концу пути я спросил у водителя, а что он больше всего на свете желает?

– Ну не знаю, – сказал он. – Как и все, наверное. Чтобы деньги были и дети были здоровы.

– Вот тут ты в самую точку, друг, – сказал я, перейдя на «ты» с человеком, который был старше в два раза. – Хочется, чтобы ребенок был здоровым.

– У вас есть дети? – спросил он.

– Пока нет. А может, и не будет, – сказал я.

Водитель не ответил, но, судя по виду, смутился.

– Ты не подумай чего. Ног, может быть, у меня и нет, но член в порядке. Просто девушка решила избавиться от ребенка.

– Понимаю.

– Ни черта ты не понимаешь, – пробурчал я.

Ворота в реабилитационный центр были закрыты. Водитель посигналил. Вышел охранник с сигаретой и спросил, куда мы. Я открыл окно со своей стороны и крикнул пьяным голосом: «Открывай, папаша, иначе меня высадят прямо у ворот и тебе придется тащить инвалида до самой палаты, а я ведь и укусить могу!»

Мужик нахмурился, бросил сигарету в сугроб и сказал:

– Откуда приехал, туда и вали.

Тогда я высунул из окна бумажку с изображением Ярослава Мудрого. Охранник взял ее, пробурчал что-то и ушел в будку. Ворота открылись.

Машина остановилась около корпуса. Передавая деньги водителю, я хотел сказать: «А хочешь, вместо денег я сделаю так, чтобы исполнилось твое желание? Давай-ка сюда палец», но лишь улыбнулся. Натянуто и хищно.

Водитель достал кресло из багажника, поставил около двери машины и помог мне пересесть. Я сказал: «От души, друг» – и покатил по не очень глубокому снегу ко входу в корпус.

На меня наорали и медсестры, и врачи. Потому, что я сбежал, и потому, что напился. Все лечение коту под хвост. Повезло еще, что без последствий, а ведь могло закончиться плачевно.

На что я просто говорил: «Мне было плохо». А сам думал, что могу заткнуть их. В борсетке лежал нож, который молил, чтобы его пустили в ход.

Я отрежу им языки, и они замолкнут раз и навсегда.

Днем в реабилитационном центре появился отец. Они должны были приехать вместе с мамой, но она в тот день проходила обследование.