Читать книгу "Сердце, полное гвоздей"

Когда отец вошел в комнату, я чуть не сказал: «Еще твоей рожи не хватало». Меня тошнило от людей. Я никого не хотел видеть. Ноги болели ужасно, и никакие лекарства не помогали. Меня несколько раз вывернуло наизнанку. И в голову будто всадили клин. Я все время думал о Вике и о том, что она ушла, потому что я никчемный инвалид. Хотелось напиться. И я даже знал, где достану выпивку: у мужика из шестой палаты, который голову себе разбил. Дам ему денег, пусть принесет пойла.

Отец завел разговор про побег, но я прервал его:

– Кажется, Вика ушла от меня. Она теперь живет у подруги.

Он спросил, что случилось.

Я сказал, что понятия не имею. Может, потому, что я теперь инвалид.

– А что с ребенком? – спросил отец. Я уже рассказал ему, что Вика беременна, а вот матери пока нет.

– Она хочет сделать аборт.

– А ты?

– А я не хочу, – сказал я таким тоном, будто бы у меня только что спросили самую глупую вещь на свете. – Но кто я такой? Я всего лишь чувак из загадки: без рук, без ног, а рубашку носит.

– Так поговори с ней. В чем проблема?

– В чем проблема?! – воскликнул я. – А ты сам-то не видишь? Не видишь, что я в коляске сижу?

Отец промолчал.

Мы сидели друг напротив друга. Я в коляске, он на стуле. И молчали. Я потел, потому что ноги болели. Во рту был неприятный вкус. Голова раскалывалась. Тошнило.

– Слушай, – сказал отец, – никто не застрахован от этого. Сегодня у тебя есть ноги, а завтра кто знает…

Я не понимал, что он имеет в виду. Может, хотел меня успокоить, не знаю, но я прервал его, потому что мне пришла мысль:

– А тебе не кажется странным совпадением, что у меня нет ног и пальцев и что у деда тоже не было пальцев?

– Как говорится, бывают в жизни огорчения, – сказал отец.

– Огорчения. Так, значит, ты называешь это огорчением, да? Как тогда, когда ты сбил мать и девочку на пешеходном переходе. Помнишь это огорчение?

– Ни дня не проходит, чтобы я не вспомнил. Я очень сожалею, что так получилось. Они приходят ко мне во снах. А иногда, когда торможу около переходов, часто вижу их лица в мамочках и девочках. Никак не могу забыть. Но моей вины тут нет.

– Твоей вины тут нет. – Я натянуто улыбнулся. – Конечно, твоей вины тут нет. Ты ехал по правилам, просто тормоза в новенькой машине оказались не в порядке. В машине, с которой ни до, ни после проблем не было. И кто был виноват? Может, сервис, который допустил ошибку при техосмотре? Если я ниче не путаю, тот самый сервис, про который ты говорил, что это лучшие спецы в городе. Не так ли? Ах, как все сложилось неудачно, да?

– Ты это к чему? – Отец хмурился, как летняя туча.

– Да так, – пожал я плечами. – Ни к чему. А тебе, кстати, не показалось странным, что, когда тебя выпустили из СИЗО, у меня не было пальца?

– Странным? Я бы не назвал это странным. Скорее большой неприятностью.

– Ну да, большая неприятность, это уж точно. А еще неприятно, когда батя пьет и бьет жену, гуляет и вообще подумывает о том, чтобы накинуть петлю на шею. А потом вдруг лишается пальца – и все становится в порядке!

Отец разглядывал меня, будто пытался найти какой-то подвох.

– Так к чему это я? А, вот! Это я к тому, что дед Ваня пил херову гору лет, потом лишился пальца и чудом бросил. А потом тебя посадили в СИЗО, твой сын лишился пальца, и бах! Тебя выпустили! А потом у нас не было денег, мы оказались в жопе, и снова сын лишается пальца, и снова – бах! Все хорошо! Появляются деньги, и можно жить припеваючи! Чудеса-то какие! Не находишь? А помнишь, мама заболела? У меня после этого снова пальцы пропали.

– Че-то тебя понесло, – сказал отец.

– А потом Вика оказалась в коме, и – о чудо! Она выходит из комы, и все в порядке, а ее мама, спятившая сука, откинула копыта. А знаешь, что произошло перед тем, как Вика очнулась? Все верно, я отрезал себе сраные ноги!

Захотелось открыть бутылку «Джека».

– Мне сказали, что ты напился вчера, – сказал отец. – Кажется, ты все еще пьян.

– Есть у нас с дедом Ваней один секрет, – продолжал я. – Это волшебный нож. Отрезаешь пальчик, а взамен все, что пожелаешь. Кажется, что мизинчик за выигрыш в лотерею не такая уж и большая жертва. Но потом случается что-то еще, и ты снова режешь и просишь. И снова. И снова. И его аппетит растет, и он требует уже не пальчик, а ногу! Но дерьмо продолжает случаться. Понимаешь? Продолжает.

– Может, тебе прокапаться? – сказал отец и встал. – Если будешь нести эту чушь, то я, пожалуй…

– Это я все к тому, что, может, пора тебе тоже что-то сделать ради меня? Я ведь жертвовал собой ради тебя, ради мамы, ради семьи.

– Ты хочешь сказать, что я ничего не делаю?

– Я про твои пальцы, – сказал я. – Ты ведь хочешь мне помочь?

– Господи, да что за херню ты несешь?

У него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и сказал, что ему нужно ответить на звонок. Он направился к двери.

– Нет, постой! Ты мне не веришь, тебе кажется, что я несу бред. Но я докажу тебе. Когда дед умирал, он попросил достать из сейфа вот этот нож. Помнишь?

Из борсетки, которая лежала на тумбочке около кровати, я достал нож и показал отцу.

– Ну и что? – сказал он нетерпеливо, держа в руках звонивший телефон.

– Дед рассказывал о нем в дневнике. Там все описано. Как он отрезал палец и выиграл деньги. Как отрезал палец и бросил пить. Надо просто найти дневник. Он где-то дома. Где-то в моей комнате.

– Я нашел его, – сказал отец. – Он был в гостиной на книжной полке. Ты, скорее всего, его там и оставил.

– Вот! Ты должен прочитать его, там все написано!

– Я читал. Там ничего нет.

– В смысле нет? – удивился я. – Там есть заметка, отмеченная звездочками, и там написано…

– Там ничего нет, – сказал отец, выделяя каждое слово. – Ни хрена нет про твой нож и про ту хрень, которую ты несешь.

– Привези мне дневник. Я докажу тебе.

– Мне некогда, у меня важный звонок, – сказал отец и поднес трубку к уху: – Алло.

– Блядь! – заорал я. – Я твой сын! Я должен быть для тебя важным, а не какой-то сраный звонок!

Отец мигом покраснел.

– Я сейчас перезвоню. – Он сбросил вызов и повернулся ко мне. – Думаешь, если ты сидишь в коляске, то можно орать? Думаешь, я не смогу дать тебе подсрачник?

– Ты-то можешь, конечно, – сказал я. – Только и можешь, что бить беспомощных.

– Ты хоть понимаешь, с кем я разговаривал?

– Да мне насрать. Привези мне дневник, и я покажу тебе, что там написано про этот долбаный нож.

– Да как ты достал с этим ножом! Нет ничего особенного в нем! Это обычный нож, который дед хранил в сейфе, потому что боялся, что мы себе что-нибудь отрежем, когда были мелкие. И все!

– Да, а какого хрена тогда дед бухал, а потом отрезал себе палец и бросил? Какого хрена он, рабочий фабрики, алкаш, у которого ничего не было, вдруг стал такой весь из себя при деньгах и бизнесе? Ничего у тебя не екает?

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! Дед работал в поте лица. У него были проблемы с алкоголем, и было время, когда он вел себя как последний дурак, но он был очень работящим мужиком. И когда он был трезв, он много мечтал и рассказывал о своих планах. У него глаза горели. И руки были золотые. И даже когда он лишился пальца на заводе, это не помешало ему делать отличную мебель. Он никогда не унывал, и даже когда его брата убили фашисты, и даже когда его отца посадили, и даже когда в доме не было денег, даже когда все шло наперекосяк, он всегда оставался позитивным мужиком. Знаешь, как долго он пытался бросить пить? Он очень этого хотел, и смог! И это только его заслуга, что он справился с этим сам, а не с помощью какого-то там ножа! Он не отрезал себе пальцы!

– Да? Почему тогда дед попросил меня принести этот нож, когда упал с крыши?

– Почем мне знать? Меня там не было. Я не знаю, что он тебя там попросил.

– А я там был! И дневник читал! И даже более того! – Я сунул ему под нос руку без пальцев. – Ты это видишь? Забыл, как мы деньги выиграли? Забыл, как тебя из СИЗО вытащили по счастливой случайности? Забыл чудо маминого исцеления? Да я ради вас свою руку отрезал! Посмотри на меня! Я теперь калека! Сижу тут перед тобой в коляске, помощи прошу, а ты на меня плевал! Как будто я тебе не сын вовсе!

– Что ты хочешь от меня?

Я протянул ему нож.

– Отрежь палец. И попроси, чтобы Вика вернулась.

– Ты хоть понимаешь, что у тебя крыша съехала? Если я отрежу себе палец, ничего не произойдет.

– Ты это мне скажи, – показал я ему левую руку.

– При чем тут твоя рука? Ты ведь не отрезал себе пальцы. Это гангрена.

– Какая гангрена? – удивился я.

– У тебя после ДТП совсем память отшибло, – сказал отец.

– Какое, к черту, ДТП? – чуть не кричал я.

– Ты ехал из офиса, когда узнал, что Вика в больнице. Не справился с управлением и влетел в грузовик на встречной. Ты это помнишь?

Я помотал головой.

– Врачи ампутировали тебе обе ноги. А ты думаешь, почему ты здесь? Почему мы тратим миллионы на то, чтобы восстановить тебя? Или ты правда думаешь, что ты отрезал ноги себе сам? После такого ты бы не выжил. А рука твоя – это последствия гангрены, которая развилась после того, как ты случайно отрубил себе палец топором, когда я был в СИЗО. И на кой ты вообще поперся тогда в предбанник?

– Нет, не может быть, – сказал я, задыхаясь.

– Тебе надо отдохнуть, – сказал отец. – Я позже вернусь. И не пей, пожалуйста, больше. Так ты только хуже себе делаешь.

И он ушел.

А я смотрел в точку и думал о последних словах отца.

Неужели я просто сошел с ума? Неужели это все правда и нет никакого волшебного ножа?

Нет. Я не сумасшедший. Я точно знаю, что было и что я видел и что делал. Проклятый нож устроил все так, что люди не видят у себя под носом очевидного. Он запудрил всем мозги.

Тогда меня осенило. Я полез в тумбочку, где лежали документы, и откопал среди бумаг выписной эпикриз. И в анамнезе было сказано, что ампутация ног вследствие дорожно-транспортного происшествия.

Я ездил по комнате на коляске и разговаривал сам с собой, недоумевая, как так получается, что я вижу одно, а люди вокруг – другое. В этом свете и правда получается очень глупо и эгоистично орать направо и налево, что я жертвую конечностями ради отца, матери и Вики. Они думают, что я сумасшедший.

Вошла медсестра и сказала, что более буйного пациента у них еще не было.

– Чего вы орете на весь корпус? – сказала она. – Распугаете всех пациентов.

Я спросил, могут ли мне сделать какой-нибудь укол, чтобы я уснул. И чтобы хотя бы часик-другой ноги так сильно не болели. Она сказала, что позовет врача. Если он разрешит, поставят что-нибудь посильнее. И ушла.

Врач разрешил. Медсестра поставила укол, помогла перебраться из коляски в кровать, и я уснул.

Проснулся ночью. Мне приснилось, что Вика вернулась. Она села на кровать и сказала:

– Любимый, я была неправа. Прости меня.

Я сказал:

– Конечно, я прощаю тебя.

Я потянулся к ней, чтобы обнять, но проснулся. Один в комнате. На глазах снова были слезы. А внутри разверзлась пропасть. Бесконечная пустота, которую ничто не могло заполнить. Мне очень нужна была Вика. Я сожалел обо всем сказанном. Надо было проглотить обиды и злость и просто быть с Викой рядом. Пусть бы она сделала аборт, но главное, чтобы она была со мной. Мне ее не хватало.

Я сел на кровати, достал нож из тумбочки и вытащил его из чехла. Вибрация прошла через все тело. В голове звучали голоса. Я услышал крик боли. Кто-то плакал. Но и в то же время я чувствовал огромную силу, когда нож лежал в руке. Хотелось резать. Резать и резать. И я стал резать. Сначала немного прошелся по левой руке. Кровь тонкой струйкой потекла на простыню. Я ждал. Ничего не происходило.

Я прошелся лезвием рядом с первой красной дорожкой, но на этот раз глубже. Голова закружилась. Я резал ногу чуть выше бинтов. Боль проходила. О боже, как же стало хорошо, когда ноги не болели! Нож входил в плоть, как в холодец. Но я не отрезал куски. Я лишь надрезал.

Наконец, когда кровь пропитала одеяло и матрас, раздался перестук когтей.

– Да входи ты уже! Или тебе особое приглашение нужно?

Дверь медленно отворилась. По ту сторону мир тонул в черноте. Мрак пополз в комнату, как тающее мороженое из дырки в вафельном стаканчике. На пороге появился балахон, внутри которого пряталось нечто. В лапах оно держало полный мешок. Мешок, дарующий деньги, силу, власть, любовь, а взамен брал твою кровь и плоть. У мешка были зубы по кромке горловины. Он чавкал. Он просил накормить его.

Существо сказало:

– Мне нужна жертва.

– Будет тебе жертва, – сказал я. – Я хочу, чтобы Вика ко мне вернулась. Я хочу, чтобы она оставила ребенка. Я хочу, чтобы она осталась со мной и не думала об аборте. Я хочу, чтобы мы вместе были счастливы и позабыли все ссоры. Пусть все останется в прошлом.

– Пусть будет так.

– Назови цену, – сказал я.

Я думал, что в реабилитационном центре наверняка есть все средства, чтобы спасти человеку жизнь в критической ситуации, если оно попросит срезать еще пару кусков плоти с ноги.

– Мне нужна голова.

Я обомлел.

– Что? Голова? Но я же сдохну тогда…

Оно не ответило.

– Или голова не моя?

– Реши сам.

Я замешкался и открыл рот, но все, что смог сказать, это короткое «но».

Оно развернулось, чтобы уйти. Я бросил нож на тумбочку, грохнулся с кровати на пол и пополз за ним, оставляя кровавый след. Я схватил его за подол балахона.

– Стой! – крикнул я. – Стой!

Оно остановилось и обернулось.

Я лежал у его ног, вцепившись в подол одеяния, как нищий, который просит милостыню у короля. Как я докатился до такого?

Оно смотрело на меня четырьмя красными точками глаз. Я не видел его лица.

– Что ты такое?

Оно не ответило.

– Почему все дерьмо случается со мной? – крикнул я. – Это все ты?

Оно не ответило.

– Ты просишь сначала пальцы, потом ноги, а теперь еще и голову. Но это же нечестно!

Но оно не отвечало. Оно ушло в темноту, откуда пришло. А я пополз за ним, крича, чтобы оно оставило меня в покое.

– Это ты все виноват! – орал я. – Это ты посылаешь на меня беды! Если бы не ты, я жил бы нормально!

А затем тьма подхватила меня и подбросила куда-то вверх.

Я взлетал все выше и видел такое, отчего волосы шевелились на спине и затылке. Откуда-то снизу из бесконечности тянулись деревья сращенных и опутанных паутиной конечностей. Кисти, пальцы, руки, стопы, ноги и головы сплетались между собой в отвратительный букет. По ним взбирались и опускались паукообразные существа, покрытые глазами и шипами, с непропорциональными и несимметричными телами, с десятком тонких лап. Они хватались за сухие человеческие руки и ноги, как за ступеньки лестницы, передвигаясь вверх и вниз, перепрыгивая с одного дерева на другое. Глаза разных размеров смотрели на меня, не мигая. Одно существо протянуло несколько лап в мою сторону, но я пролетел мимо и с ужасом подумал, что было бы, если бы оно дотянулось.

Я летел вверх, рассматривая наросты из плоти и костей, и с дрожью уставился на сеть, сплетенную между деревьями на моем пути. В самом центре сети сидело существо, от вида которого я заорал во все горло. В момент, когда тварь обратила на меня внимание, я потерял сознание.

Очнулся я от нашатырного спирта. Надо мной стояла медсестра с большими испуганными глазами.

– Господи! – воскликнула она, осматривая меня. – Что случилось?

Я сказал, что упал с кровати.

Медсестра стала бегать вокруг, причитая, что повсюду кровь.

Она помогла мне забраться в кресло и повезла в процедурный кабинет, где окровавленные повязки заменили на новые, а раны обработали и забинтовали. Пока меня перевязывали, постельное в палате перестелили. Когда врач спросила, что случилось, я ответил: «Я даже и не помню, от лекарств голова кругом». Это ее удовлетворило. Ну и чудеса, думал я, что бы я ни отрезал, как бы я над собой ни издевался, людям совершенно похрен. Даже если я кому-нибудь отрежу голову, то…

Я вспомнил, что сказало существо.

Нет, я не собираюсь обезглавливать человека. Дело не в том, что меня осудят, нет, люди, скорее всего, не узнают, что произошло, опять скажут: «А, ну все понятно, голова сама отпала, как пальцы того чувака». Но дело было в другом. Просто я не убийца. Я не хотел лишать жизни человека. Однажды, курсе на втором института, кто-то из знакомых показал мне на компьютере видео, где живому человеку отрезали голову ножом. Это зрелище вызвало у меня такой ужас, что я по сей день забыть не могу.

Нет. Я не убью человека. Не принесу потустороннему существу голову, что бы ни случилось.

Теперь придется справляться самому.

Словно в подтверждение моим мыслям, на следующий день позвонил Денис. Он спросил: «Как здоровье?» И я соврал, что нормально. Мы болтали, вспоминали институтские годы, как пили пиво на занятиях по истории, как преподаватель нас заметила и выгнала с пары, пригрозив, что завалит на зачете и нас отчислят. Но старая карга забыла об угрозах уже на следующей паре, и мы спокойно сдали зачет в конце семестра.

Я спросил у Дениса, как дела с отцом.

И он сказал, что разобрался с проблемой.

Я представил себе Дениса без руки и содрогнулся.

– Как ты это сделал? – спросил я.

– Я нашел батю через дружков. Приехал к нему на хату, выбил дверь, он был пьяный. Я обоссал его и снял это на видео. И сказал, что, если он еще раз появится у деда или матери на пороге, я покажу его дружкам видео, и тогда все узнают, что он опущенный. И тогда ему хана. И прикинь, это сработало! Он больше не звонит, не пишет, не ездит ни к маме, ни к деду. О нем ни слуху ни духу.

– Ну ты молодец, – сказал я. – И как тебе смелости хватило?

– Не знаю. Просто он так надоел, что я решил, пора бы уже с этим покончить раз и навсегда.

Я долго думал о разговоре с Денисом. Мне было интересно, а что бы сделал Денис, будь у него волшебный нож? А что бы сделал я на его месте?

И это не давало мне покоя.

Я ходил к психиатру два раза в неделю. В основном мы общались о том, как я справляюсь без ног. На одном из сеансов я рассказал о ноже, который исполняет желания, стоит только его задобрить – например, отрезать кусок плоти. Она спросила: «И что, работает?» Я сказал, что работает. Она спросила, могу ли я стать президентом?

– Уже нет, – сказал я. – Потому что теперь мое желание стоит головы человека.

– И что вы думаете по этому поводу? – спросила она. – Стоит ли оно того?

– Нет, не стоит, – ответил я.

Она выписала новые препараты и сказала, что нам будет непросто. Я сказал, что готов бороться.

Несколько дней я провел в палате, лежа на кровати, пялясь в потолок, прерываясь на физиотерапию, смену повязок, туалет и душ. Ничего не хотелось.

Когда представлял будущее без Вики, становилось тошно. Тоска сжимала сердце, и оно лопалось, как мыльный пузырь. Было больно. Хотелось напиться. Психиатр сказала, что, если я буду пить алкоголь и принимать препараты, ничего хорошего из этого не выйдет.

Я хотел позвонить Вике, но боялся, что она не возьмет трубку. Проигнорирует звонок, и тогда станет еще больнее. Вика в аське была постоянно в сети, и я думал: где она сейчас, кому пишет, что делает? Встретила ли нового парня, который поддерживает ее в непростое время?

В какой-то момент я поставил себя на ее место. Она ведь беременна, у нее там гормоны, тревожные мысли о будущем, страхи и все такое. Она семью потеряла, в конце концов. Я-то свою семью спас, а все равно лежу и страдаю, бедненький и несчастный!

Хотел бы я отрезать себе палец, чтобы все это в конце концов оказалось сном.

Боже мой! Я никогда не избавлюсь от этих мыслей!

«Ты можешь это быстро решить».

Нож говорил. Он звал меня.

Какого черта санитары не выкинули его, когда убирали комнату? Почему они сунули окровавленный нож в тумбочку?

«Тебе нужно всего лишь достать меня, и все будет в порядке. Доверься мне».

Нет. Отрезать голову человека – это тебе не пакет с орешками открыть. Это лишить невинного жизни.

«Кто сказал, что невинного? Каждый в чем-либо да виноват».

Я не буду убивать человека.

«Есть люди, которые желают умереть».

Но я не желаю быть убийцей.

Я спал только благодаря препаратам. Если бы не они, я бы сошел с ума.

Иногда мне снился сон. Я сижу на детской площадке, смотрю, как сын играет в песочнице. К нему подходит мужчина, хватает и говорит: «Вот этот ничего, ручки, ножки на месте». И уносит его. А я не могу встать с лавочки. Я лишь пытаюсь вскочить с места и закричать.

Я просыпался с криком и слезами на глазах.

Иногда мы с отцом выбирались в город, чтобы пообедать в ресторане. К нам присоединялся Саша Барков. Они с отцом обсуждали дела. Я слушал вполуха и думал, что больше не хочу возвращаться к прежней жизни. Там раньше была Вика, а теперь ее нет. Вместо Вики тоска.

Однажды, когда мы возвращались с отцом из ресторана, на заправке я увидел, как бездомный роется в мусорном баке, и подумал, что это был бы неплохой вариант. Он никому не нужен. Никто не будет скучать по нему. Никто его не вспомнит. И может быть, я даже услугу ему окажу.

«Никто тебя не осудит – я не позволю этому случиться. Я сделаю так, что никто лишнего вопроса не задаст. Ты даже можешь выйти на улицу и заорать, что отрезал голову человеку. Они не поверят».

Когда голос был особенно силен, я думал о Денисе. Он сам справился с проблемой. Я думал о Вике, она вынуждена просыпаться по утрам, осознавая тот факт, что вся семья: мама, папа, брат – мертвы, а ее парень сошел с ума и орет, что отрезал себе ноги. Денис и Вика встретили суровую реальность лицом к лицу. И я смогу. А тот голос, что в голове, – это не мой голос. Это голос ножа, который нажрался крови и просит еще.

Через дрожь и страх я написал Вике в аське: «Привет. Я совершил самую большую ошибку в своей жизни. Хочу извиниться. Можем поговорить?»

И ждал ответа.

Через несколько часов она ответила: «Ок».

У меня дрожали руки и голос. Я старался контролировать каждое сказанное слово, чтобы чего-нибудь не ляпнуть. Я начал с того, что сожалею, я был дурак, наговорил глупостей и все такое прочее. Сказал, что не рассчитываю, что она меня простит, но мне важно, что с ребенком. Хочет ли она оставить его или уже решила вопрос?

Она сказала, что пока не ездила в больницу.

Я сказал, что хотел бы оставить ребенка.

– Ты знаешь, в последние дни я себя неважно чувствую, – сказала она. – Если тебе интересно, конечно.

– Да, продолжай, пожалуйста.

– Я плохо сплю. Я почти не ем. Иногда у меня бывают панические атаки. Хорошо, что Катя мне помогает, без нее я бы не знаю, что делала. Я ходила к психиатру. Разговаривала с ним. Разговаривала с подругой, которая учится на акушера-гинеколога. И конечно, я много думала. Все, что произошло, очень сильно повлияло на меня. И рожать в таком состоянии, в каком оказалась я, – это все равно что включить режим «хардкор» в компьютерной игре. Это очень негативно скажется на ребенке. Я уж не говорю про отравление и кому. А с ними и подавно. В общем, я приняла решение. И не уговаривай меня, пожалуйста. Не надо, Дима.

От этих слов у меня внутри все перевернулось. Господи, она правда сделает аборт. Где-то в глубине души я надеялся, что она примет мои извинения и вернется. Скажет, что хочет вместе воспитывать ребенка. Но она не хотела.

Я предложил встретиться, но она сказала, что ни с кем не хочет видеться, что заберет вещи и поживет отдельно.

– Ты съезжаешь? – спросил я, думая о кольце, которое лежало в сейфе. Неужели оно так и останется там?

Вика промолчала.

Когда я вернусь из реабилитационного центра, я окажусь один в своей двухкомнатной квартире. Буду ездить на коляске по пустым комнатам, слушать Linkin Park, рассматривать кольцо, которое должно было соединить наши жизни, и страдать в одиночестве. Без заразительного смеха Вики, без объятий перед сном, без запаха чайного дерева, без поцелуев на кухне вечером.

Я закрыл глаза и почувствовал, как падаю в пустоту.

– Когда ты пойдешь в больницу? – спросил я.

– На следующей неделе во вторник.

– Я приеду и…

– Нет, не приезжай, пожалуйста, – прервала она, и я услышал тяжелую усталость в ее голосе. – Со мной пойдет Катя.

– Ясно, – сказал я.

Мы молчали несколько минут. Я падал в бездну с закрытыми глазами. Я видел вокруг себя пещеры, откуда высовывались паучьи лапы с острыми шипами. На шипах были насажены человеческие головы. В паутине болтались объеденные руки и ноги. Я падал, и дна у этой пропасти не было.

Я открыл глаза, потому что испугался, что сейчас утону во мраке и меня оттуда уже не вытащить.

«Может, я заплачу Вике денег, чтобы она родила?» – пришла в голову мысль.

– Мне нужно идти, – сказала Вика. – У меня кое-какие дела.

А может быть, я отрежу голову соседу по палате. Сейчас положу трубку и направлюсь к нему. Скажу: «Привет, сосед, смотри, что там в окне?» Он повернется, а я достану нож. И попрошу, чтобы Вика вернулась. Я любил ее. Я не хотел ее терять. Я чувствовал, что без нее завяну, как ромашка посреди пустыни.

– Ты тут? – спросила Вика.

– Ага, – ответил я упавшим голосом.

– Дима, мне нужно идти.

– Пока, – сказал я и вперился взглядом в одну точку на полу, прожигая дыру.

Не знаю, сколько я так сидел, но в какой-то момент понял, что со мной разговаривает медсестра. Она сказала, что надо на процедуры. А я подумал: нужна ей голова на плечах или она может поделиться?

После процедур я лежал на кровати в темноте, смотрел в потолок и молился, чтобы Бог забрал мою боль. Как же мне она надоела. Как же надоело, что ноги как будто в огне. Как же бесило, что я ничего не могу с этим поделать.

Как же бесило, что я пожертвовал ногами ради ребенка, а Вика через несколько дней придет в больницу и скажет: «Убейте его, пожалуйста, а то я не уверена, что он будет здоровым».

Я прокручивал в голове события, которые привели к такому исходу. Все было нормально, мы с Викой любили друг друга, жили вместе, и впереди нас ждало только счастье. Потом пропал ее брат. Потом у мамы Вики начала ехать крыша и она попала в сраную секту. Там ей как следует промыли мозги, мол, смотри, скоро конец света, твоя дочь якшается с каким-то проклятым сатанистом, давай-ка ты подсыпешь порошок в еду, и вы быстренько очиститесь от грехов. «Что это?» – спросила мама. «Это стиральный порошок, он очистит вашу репутацию перед Богом, и – хоп! – сразу в рай». Если бы мама Вики выжила, я бы, честно говоря, прямо сейчас поехал к ней и высказал все, что думаю. Психованная сука. Глупая бестолковая овца. Как же я ее ненавидел!

«Но ведь больше всего виновата не мама Вики, не так ли? – услышал я голос. – Да, она подсыпала крысиный яд, но кто ей его дал?»

Сектант, которого мама Вики называла Отец. Он отравил Вику. Он виноват в том, что Вика пойдет избавляться от ребенка. Он насрал на мой жизненный путь, а я в это наступил.

Вот уж кто заслужил, чтобы ему отрезали голову, так это он – Отец.

Но я не убийца. Я не могу убить человека, каким бы плохим он ни был.

Так я лежал и крутил в голове мысли, пока не услышал мягкие шаги. Влажные, липкие. Я дотянулся до телефона и включил фонарик. Стал искать источник звука. И, к своему ужасу, нашел. Я хотел заорать, но горло будто сдавило невидимой рукой.

От двери к кровати шагали окровавленные стопы. Они были отрезаны чуть выше лодыжки. Они мягко ступали по полу, оставляя темные следы.

Это были мои стопы.

Они пришли напомнить, чего я лишился.

Я поднялся на кровати и вжался в угол, светил фонарем и шептал: «Нет, господи, я схожу с ума, господи!»

И снова голос в голове.

Он говорил, что Вика не вернется никогда, что ребенок умрет. Он говорил, что я останусь один до конца дней. Никому я не нужен такой. Без ног, без пальцев на руке. И пусть у меня будет хоть миллион, хоть миллиард на счету, все равно никто меня любить не будет так, как любила Вика. Нет на свете девушки лучше, чем она. Она единственная понимала меня. Она единственная не обманывала и не предавала. И теперь она ушла. Навсегда. Я состарюсь один. Без детей. А потом умру в одиночестве. Но перед этим сойду с ума, сидя в душной, пропахшей алкоголем квартире. Когда меня найдут, то обнаружат труп несчастного старика, брошенного, одинокого, никому не нужного, желавшего умереть, сжимающего золотое кольцо в единственной руке, на которой были пальцы.

Образы будущего проплывали перед глазами. Я чувствовал, как слезы льются по щекам.

Господи! Я просрал свою жизнь! Как же так!

Как же так!

«Нет, еще не просрал. Есть еще шанс все наладить».

Я знаю.

«Сделай это, а я помогу тебе. Никто не узнает. Никто никогда не узнает. Тем более этот сектант заслужил. Уж кто-кто, а он заслужил. Он отнял у тебя любовь и ребенка, отнял счастье и будущее. Он отнял у тебя цель в жизни. Он отнял все самое сокровенное, что у тебя было. И неужели ты позволишь ему спокойно жить? Ты ведь знаешь, что его не посадят. Милиция будет долго расследовать дело и ничего не найдет. А если найдет, то не скоро. К этому моменту он продаст квартиры, полученные от обманутых людей, и уедет из страны, как это часто бывает. Не дай ему уйти. Обменяй его голову на счастье. Верни свое обратно. За ним должок».

Ноги-обрубки подошли вплотную к кровати. Я вжался в угол сильнее.

– Я сделаю, я сделаю это. Только, пожалуйста, пусть они уйдут. Пусть они исчезнут, а то я сойду с ума.

И они исчезли. Как и кровавые следы на полу.

Я позвал медсестру и попросил вколоть мне что-нибудь, чтобы я уснул.

Во сне я видел Вику. Я держал ее за руку. Она улыбалась. Я сказал: «Любимая, я так счастлив с тобой!» Она поцеловала меня и ответила: «Мы тоже». Она положила руку на живот, и я сказал, что не дам никогда нашего ребенка в обиду. Он будет самым счастливым ребенком на свете.

Весь день я составлял план в голове. План созрел вместе с окончательной уверенностью в том, что я пойду на это. Но я не был спокоен и хладнокровен. Нет, напротив, меня трясло, и сердце билось, как остервенелое. Но отступать я не намеревался. Я хотел вернуть Вику и спасти ребенка. И отомстить за причиненные несчастья.

В субботу, за день до моего отъезда, отец приехал в реабилитационный центр. Он привез дневник деда.

– Вот, – сказал отец. – Можешь сам убедиться, там ничего нет про чудеса.

Когда отец ушел, я открыл тетрадь и обнаружил, что некоторые страницы пропали. От них остались лишь бумажные корешки на развороте. Такие бывают, когда вырываешь страницу, чтобы скрыть от родителей двойку в тетради для домашних заданий. Ты думаешь, никто не заметит. Но зоркий глаз, который знает, что искать, все видит. И я видел. Кто-то вырвал страницы, на которых было упоминание жертвоприношения мерзкому существу, висящему в паутине над пропастью в окружении гигантских наростов из человеческих конечностей.

Но я не удивился. Это все нож. Каким-то образом он организовал так, чтобы никто не знал о нем. Кроме меня.

Значит, никаких следов. Значит, я лишился пальцев на руке из-за гангрены. А ног из-за аварии. Кстати, за несколько дней до этого я погуглил и нашел новость о происшествии, где было сказано, что водитель «Хонды-Аккорд» не справился с управлением и вылетел на встречку под колеса грузовика. Машина всмятку, но водитель остался жив. Его доставали спасатели при помощи автогена, потом госпитализировали на машине скорой. Ноги водителя превратились в фарш. В статье было фото «Аккорда» с моими номерами. А вот моего фото не было. Ну и ладно. И так все понятно.