Читать книгу "Пленница Ворона"

Глава 11

Мы провели в больнице почти неделю. Бесадзе чокнутым вороном вился вокруг Камиллы, буквально фильтруя воздух, которым она дышала. Восстанавливалась она медленно, но не с физической точки зрения, а с моральной. В её глазах, обычно таких дерзких, теперь поселилась тихая, отстранённая печаль.

– Я не понимаю, как она держится, – шепнула я, замерев у приоткрытой двери в палату, так и не решаясь войти и потревожить их спокойствие.

Но тут произошло нечто странное… Гордеев, шедший за мной следом, вдруг шагнул вперёд, буквально прижавшись к моей спине, а после его руки опустились мне на локти, скользнули по предплечьям, обвили живот, и он обнял. Так крепко, что из груди вырвался не вздох, а стон, полный страха и облегчения.

– Я бы точно сошла с ума, если бы видела, как мой отец нажимает на курок! А она держится…

– Он её и держит, – Герман чуть пригнулся, укладывая голову мне на плечо, и слегка дернулся, указывая на Бесадзе. – Засранка – его якорь. А он… Он для неё звезду с неба сорвёт, доставит нашему ювелиру, закажет самую охренительную огранку и в зубах своей женщине притащит. Эх… Потеряли пацана. Влюбился…

– Я бы никогда не подумала, что Бесадзе может быть романтичным, а Гордеев может воздерживаться от секса неделю, – я чуть качнула головой, перекатываясь по его плечу, чтобы посмотреть в глаза.

И опять не было серости тумана… Чистая зелень и зрачки-точки.

– Или… Захаживаешь на процедурки? – я кивнула на ту самую блонди, что будто бы случайно маячила в конце коридора, нарочно выпячивая задницу каждый раз, когда наклонялась, чтобы полить цветы в кадушках.

– Дрочу, Ива… Дрочу, как юнец. Не трожь руки, мозоли взорвутся… Идём, – Герман толкнул дверь, и мы вошли в палату, нарушив покой четы Бесадзе.

Камилла сразу заметила мою сумку, и от её улыбки не осталось и следа.

– Уезжаете? – прошептала она и посмотрела на мужа, будто он мог повлиять на наше решение. – Уже?

– Засранка, я тебя очень люблю, но мы и так отложили свадьбу, – Герман подошёл к кровати и слегка приобнял Камиллу. – А я, знаешь, как хочу жениться? Ого-го как хочу!

– А вот в это я верю! – рассмеялась Ками и протянула ко мне руки. – Иди, Ива, я тебя обниму. Ты прости… Ещё утром доктор обещал меня выписать, а сейчас пришли анализы, и меня опять оставили.

– Ты держись, Ками, – я поцеловала её в макушку, прошлась по волосам и улыбнулась. – Ну что ты на этих свадьбах не видела? Хочешь, мы тебе видео будем присылать? Вот Гордеев встаёт на колени, вот он целует мою руку… Вот он улыбается, как идиот.

– Хочу! Ива, я очень хочу! Особенно про колено… Гордеев, и на колени? В жизни не поверю, – восторженно захлопала в ладоши Камилла. – Я ни разу не была на свадьбах…

И вот тут Бесадзе побледнел, у него даже челюсть дернулась.

– Тимур, только не вздумай устраивать вторую свадьбу! – сразу считала его реакцию Камилла. – Мне наша свадьба очень понравилась. Вы бы слышали, как он заткнул регистраторшу… А в подарок мне преподнёс пепел магазинов моей обидчицы.

– Ага, а потом тебя Баринов штопал. Мы всё помним,– хохотнул Герман и постучал костяшкой по лбу Камиллы, где ещё виднелась полоска шрама. – Это наша Засранка так право первой брачной ночи отвоевала. Настоящая «воронесса», как говорит моя бабушка. Ладно, Бесадзе, давайте выздоравливайте, если выпишут, милости просим. И ложечки мельхиоровые не забудьте!

– Пока! – я обняла Тимура, и мы вышли из палаты, плотно закрыв дверь.

Герман забрал мою дежурную сумку, которая была в палате, где мы по очереди спали, пока несли дежурство у Камиллы, прикрывая отлучки Беса по их важным и секретным делам. А проходя мимо сисястой медсестры, что до сих пор гнула спину, поливая фикус, я не выдержала:

– Милая, за что же вы с ним так? Вы же его утопите! Ну, оставьте бедному растению хоть один шанс на выживание.

– Идём, – Герман потянул меня к лестнице, не сумев сдержать смешок. – А у тебя с выдержкой всё ещё хуже, чем у меня. Да?

– С чего это? Как видишь, я тебя ещё не изнасиловала. И не в упрек будет сказано, но никто не умеет так ловко орудовать пальчиками, как сама женщина, – я расхохоталась, чувствуя, как вспыхнул воздух. – Так что я вполне справляюсь.

Гордеев ускорил шаг. А я и вовсе припустилась в бег, перепрыгивая через ступени, но он этого сделать не мог… Баринов хоть и снял с него повязки, но каждое движение откликалось болью.

– Готовы? – Кравцов нервничал, явно не желая оставлять Бесадзе, но на собрании было принято решение, что Олег едет с нами.

Отъезд перенесся не только из-за Камиллы, мужчины в срочном порядке меняли машины, проверяли связь, навигацию, Ястреб прислал человека, чтобы внимательно изучить искореженный лимузин на предмет маячков или слежки, а заодно перепрошить всё охранное ПО, начиная с раций, заканчивая мобильниками. Ну и рука Германа до сих пор беспокоила Баринова, поэтому он оттягивал наш отъезд, как мог, прекрасно понимая, что только он сможет угомонить его.

Мы загрузились в новенький, пахнущий кожей лимузин, я сразу достала плед, подушку и развалилась на диване, лишь бы поскорее уснуть и не вспоминать тот день. Но сон не шёл… Я украдкой посматривала на Германа, что почти всю дорогу то трепался по телефону, то что-то с интересом изучал в лэптопе, периодически улыбаясь.

А он в чём-то прав… Это искусственное воздержание было немного странным, нелепым… Это как обоюдная пытка пламенем.

Но вот мотивация Гордеева мне ясна на все сто процентов. Он упорно давал мне шанс одуматься, дарил пространство для манёвра! А я? А я не хотела сознаваться, что с каждым днём моя решимость только крепла, превращаясь в тихое ожидание. Но признания он от меня не дождётся точно!

Вообще, традиции «воронов» были весьма консервативны, хоть последние несколько лет на многое закрывались глаза.

Девушки не просто так надевали алые ленты... Алый – цвет крови. И дело не только в невинности невесты, это как клятва. Традиция несет в себе сакральный смысл, ведь пролитая невестой кровь является последней кровью. После союза война между семьями просто невозможна.

Сейчас всё меняется, мир становится другим, но вот смысл остаётся. После брака Гордеевы не могут пойти против Майеров, и наоборот. А мы – гаранты этого союза.

Опять же наши традиции лишены ритуальности и жесткости контроля. Никто не заставляет девушку сразу отдаваться мужу, никто не изучает простыни после первой ночи. Тут имеет вес лишь слово мужчины, если он консумировал брак, то требовать доказательств никто не имеет права. В основе клана лежит доверие, именно оно и удерживает «воронов» вместе.

Первый и последний раз, когда был нарушен этот шаткий баланс – смерть старшей дочери Тимирязева. И закончилось это двойной трагедией и для самого Тимирязева, и для деда Бесадзе. И, думается, повторений никто не хочет. Хотя сам Тимирязев ходит по тонкой грани, одно неверное движение, и все утонет в крови, погребая и дела наших семей.

За этими мыслями я даже не поняла, когда успела уснуть. Проснулась лишь от аккуратных касаний, почувствовала аромат леса, сладость и тепло рук. Но в себя пришла от тяжелого вздоха и нотки боли, что все же прорвалась наружу.

– Гордеев, ты ополоумел? – зашипела я, не решаясь и двинуться, пока он нёс меня на руках к лифту. – Поставь! Ты хочешь, чтобы опять швы разошлись?

– В прошлый раз они разошлись не из-за тебя, – Герман и не думал останавливаться. – А из-за твоего охранника!

– Ну, тогда не рассчитывай, что я буду тебя останавливать, – я расслабилась, буквально обвисла в его объятиях. – Настоящий «ворон» должен носить свою женщину на руках, да?

– Ива, мне кажется, любой мужчина должен носить свою женщину на руках. Иначе зачем жениться?

– Но не ту, что сама тебя выбрала?

– А вдруг так ещё приятней? – Герман чуть присел, чтобы я нажала кнопку лифта.

– Значит, ты поэтому так долго думал на «совете»? Прикидывал, готов ли ты носить одну и ту же женщину на руках? Ну всё, я впечатлена, очарована, даже немного покорена твоей силой и стойкостью, а теперь можешь поставить меня на ноги.

– Да лежи уже, гордая и независимая моя, – Гордеев так закатил глаза, что мне до безумия захотелось влепить ему пощёчину, чтобы стереть это самодовольство с его холёной морды.

За последнюю неделю мы виделись крайне редко. Он возвращался в гостиницу за полночь, я сквозь сон слышала его тихие аккуратные шаги, плеск воды из ванной, звон хрусталя графина с коньяком. Герман долго стоял у окна, смотрел на ночной город, а после бесшумно ложился в кровать…

Сценарии наших встреч были разные: быстрый совместный обед, утро за завтраком, я могла перехватить его на перевязке или бессильно проводить взглядом, когда он раньше моего пробуждения выходил из номера.

Но было и нечто стабильное: перед тем как заснуть, он оборачивал меня в кокон одеяла и своих рук, утыкался носом в макушку и тяжело вздыхал, медленно проваливаясь в сон. Только так!

Он сдержал своё слово… Где бы он ни был, чем бы ни занимался, каждый раз он возвращался домой.

И я чувствовала, что за этим «возвращаться домой» стоит нечто важное, сакральное и болезненное. То, к чему меня ещё не подпустили… Но это же пока? Хочет того Гордеев или нет, но ему придется открыться мне. Ему придется показать все свои сильные и слабые стороны. Потому что… Потому что я этого очень хочу!

– Прибыли! – раздалось ещё до того, как ожили створки лифта.

Мы с Германом переглянулись, узнавая эти голоса, но отреагировать не успели… Наши бабушки застали меня на руках у Гордеева, и даже не думали скрывать своего восторга от увиденного.

– Кларисса, ты только посмотри на этих голубков! – запищала Инесса и понеслась к нам, чтобы обнять и поцеловать.

Бабушка ничего не знала и потянулась к руке Гордеева, но он стойко вынес боль, не подав и вида. Я было дёрнулась, чтобы предостеречь, но он впился пальцами мне в бёдра, дав понять, что не стоит тревожить бабушку.

– Ивушка моя! – моя бабуля тоже потянулась с поцелуями, прижалась головой к ладони, а после отступила, открывая для нас дверь квартиры.

– Ивушка… Это же не намёк, что ты в постели дерево? – еле слышно зашептал Герман мне на ухо. И желание влепить ему пощечину ожило, пульсируя в правой ладони.

– Это намёк, что не каждый дятел, кто долбит, – шикнула я, и Гордеев зычно расхохотался, внося меня в квартиру.

Он ссадил меня в кресло у входа, и я только сейчас поняла, почему он отказывался ставить меня на ноги. Я как разулась в машине, так он и нёс меня, совершенно босую.

Приветствие было бурным, старушки наперебой делились новостями, что-то расспрашивали, кидались похабными намёками… Причем обычно за это отвечала Инесса Павловна, ну тут грех обижаться, кровь от крови… Однако сегодня и моя Кларисса была полна рвения поучаствовать в обсуждении.

– Бабуленьки, я в ванную. Простите меня, мои хорошие. – Я улизнула от них и поспешила в спальню, попутно осматривая изменившуюся за это время квартиру.

Боже, я и забыла, какая она светлая, просторная и красивая… Тут и правда изменилось буквально всё. И к этому явно приложила руку моя мама. Мамуля не просто украшала, она наполняла её моими вещами! На стенах мои картины, в прихожей появился мой любимый комод, который я пёрла из Италии лично, мои подсвечники, вазы, ковёр, бра, торшеры… Да что говорить, вся квартира превратилась в мой персональный алтарь! Почти все поверхности были заставлены моими фотографиями…

Единственное, что не подверглось изменениям – наша спальня. Мама и бабули тактично решили больше не влезать в личное пространство. И за это я была им очень благодарна. Даже покрывало осталось сбуровленным ровно так же, как я его оставила.

Я сбросила одежду, рванула к ванне, включила горячую воду и чуть ли ни сразу занырнула в неё… Боже, как же я об этом мечтала! Принимать ванну в гостиницах я не любила, но вот дома… Это был чистый кайф!

Разлеглась, утопая в пышной пене, рассматривая тяжелые снежные тучи, что снова нависли над городом.

– Ну что, я клубов ваших не видел? – донеслось из спальни, и я затаилась и выключила воду, чтобы ничего не мешало подслушивать разговор Гордеева. – Донцов, тема плейбоя уже давно не нова, не мог придумать что-то поинтересней. Нет, Ива с дороги, а я, возможно, заскочу на полчаса.

Шаги Германа стихли в районе гардеробной, но через мгновение в отражении окна я увидела… голую мужскую фигуру!

– Гордеев! Ты что, голый? – я рассмеялась, не решаясь повернуть головы. Я лежала в ванне спиной ко входу, и все происходящее могла наблюдать лишь в отражении.

– А ты нет? – сухо ответил он и прямиком вошёл под душ. – Давай только без этих игр в тонкую девичью душу. Гордеева, ты уже всё видела, нового ничего не выросло.

– Главное, чтобы не отвалилось, – я рассмеялась и откинула голову назад, бесстыже рассматривая своего жениха вверх ногами, к тому же он был явно не против. – Не мочи повязку!

– Не мочу, – он уложил руку на ограждение из стеклянных блоков, что попутно служили источником янтарного свечения. И в этих бликах его фигура казалась и вовсе какой-то сказочной.

Я видела каждую натруженную мышцу, тени, словно назло мне, очерчивали их фактуру, подсвечивали, как перекатываются вдоль позвоночника мускулы, как извиваются вены на сильных руках, как… как напрягается красивая твёрдая задница.

– Нравится?

– Нравится… Итак? Ты куда-то едешь?

– Мне нужно в офис на пару часов, а на обратном пути заскочу к Донцову, у него там какое-то пафосное открытие клуба, – Герман смыл пену, следом аккуратно обмыл руку, не касаясь перевязки, а после выключил воду и начал вытирать кожу. – Если хочешь, поехали со мной.

– Я уже думала, ты не пригласишь…

– Это не то заведение, куда приглашают жён. Хотя что я могу об этом знать?

– Гордеев, меня бесит, что ты такой идеальный!

– А меня бесит, что ты пытаешь вытащить из меня монстра, хотя я очень сильно сопротивляюсь! – Герман подошёл к зеркалу и принялся тщательно чистить зубы, делая вид, что не смотрит на меня.

Но я чувствовала его взгляд! Чувствовала…

А он прав! Да, он дал мне слово, что не тронет… Да, мы договорились, что я сама зажгу зеленый свет, когда буду к этому готова. Но что делать с желанием познакомить наши сущности? Неужели он ещё не понял, что та львица, которая иногда завывает по ночам, никогда не склонит голову и не попросит ласки… И что делать с его зверем, который неожиданно возомнил себя джентльменом?

– Ты опять думаешь? – внезапно раздалось над самым ухом.

А когда я распахнула глаза, увидела Гордеева, склонившегося над ванной. Его руки уперлись в борта, а мой затылок упёрся в махровое полотенце, обёрнутое вокруг его бедер.

– Ага. Думаю, сколько могу ещё дразнить зверя, прежде чем он сорвёт эту джентльменскую бабочку, что ему совершенно не идёт, – я широко улыбнулась, а сама соскользнула по бортику ниже, утопая в пене.

– Помнится, в прошлый раз, когда бабочка джентльмена случайно спала, ты смотрела на меня, как на исчадье ада, – Герман вдруг склонился ещё ниже. – Я не забуду твой взгляд, Ива, твой ужас, когда я держал твоего Корнеева…

– А если это был не ужас? – шепнула я, едва касаясь губами кончика его носа. – Ты, Гордеев, так хочешь казаться хорошим… Хочешь показать, что ты – не Герольд, что твой зверь теряет хватку, нюх и чуйку…

– Тогда что это было? – прохрипел Герман, и его левая рука вдруг шлёпнулась о воду, разрывая облако пены…

Все слова вмиг вылетели из головы, я затряслась, когда его ладонь накрыла мою грудь… Затвердевший сосок прокатился мимо его пальцев, ухватил каплю ласки, но через мгновение его ладони уже двинулись ниже… Он скользил по животу, периодически замедляясь или тревожно возвращаясь на несколько сантиметров назад.

Мышцы пресса окаменели, да я вся превратилась в гребаный пышущий камень!

– Что это значило, Ива Гордеева? – Герман прижался губами к уху, зубы сомкнулись на мочке, перекатывая гвоздик сережки…

Я не понимала, на чём концентрироваться… Мурашки рвались то к лицу, и я пыталась уследить за скольжением языка по кромке челюсти, то ныряли вниз, где его пальцы кружили по лобку…

– Руки на борт, – шикнул Гордеев, и я, как послушный солдатик, подчинилась.

Мои дрожащие пальцы сомкнулись на мраморе ванны, расплёскивая воду, пену, я невольно потянулась за его губами, выныривая из своего укрытия. Грудь обдало холодным воздухом, а по лицу прокатился встречный жар его рваного выдоха.

– Вы скоро? – раздалось за дверью. – Ива! Мама приехала!

– О-о-о-о… Поверьте, мы очень скоро! – спокойно ответил Герман, и его ладонь властно нырнула между ног, заставляя развести бедра… Он накрыл плоть, проскользил пальцами по складкам, ныряя в жар, сотворенный им же…

– Кажется, кто-то слишком близко к сердцу принял слова про неумелые мужские пальцы? – прошептала я, отчаянно хватаясь за последнюю ниточку, соединяющую меня с реальностью.

– Тогда и ты признайся, что только и ждешь, чтобы получить приказ и сесть мне на лицо…

– Обед уже готов! Давайте скорее! – закричала Кларисса.

– Слышишь? Ускоряемся, Ива, – захрипел Гордеев и обрушился на меня поцелуем….

Его язык точь-в-точь повторял движение пальцев! Он то резко вторгался, то мягко, почти невесомо оглаживал нежную кожу, забирая остатки способностей контролировать в этот миг хоть что-то! Казалось, даже способность дышать теперь полностью подчиняется его воле! Он мог заставить заткнуться, мог велеть затаить дыхание... И я бы подчинилась! Я уже не думала… Существовал только Герман! Его вкус, его запах, его руки, выбивающие из меня последние остатки контроля.

Я не понимала, что он делает, толща горячей воды смазывала ощущения, превращая их в водоворот стихии! Кровь кипела, я отчаянно стонала, выгибалась ему навстречу, отвечала на поцелуй, крала его вдохи!

Но когда он буквально двумя ласковыми движениями прошелся по точке моего ада, когда он сомкнул этот комок между пальцами и прокатился… С оттяжкой, чуть надавливая, и… новый щелчок!

Я взорвалась… Во мне буквально не осталось ничего живого! Я вскинула руки, обвивая его шею, притягивая к себе так, словно в этот момент тонула! А Гордеев не останавливался, он усилил поцелуй, скользил по нёбу, играл с шайбочкой пирсинга, продолжая пытать меня своей томной лаской… Он собирал спазмы, бьющие по телу конвульсии, он забирал то, что несло какую-то сокрушительную силу!

– Берёшь свои слова обратно? – шептал он, а я не могла оторваться от его глаз, что сейчас были зелеными-зелеными, как молодая весенняя трава. – Кажется, я прекрасно знаю, как усмирить твои потребности… И это только пальцы!

– Гордеев… – обессилев, простонала я… Но Герману этого было мало! Он склонился ещё ниже, ласково шествуя языком по шее, груди, пока не обласкал болезненные соски.

– Вот так ты должна произносить мою фамилию, Гордеева. Только так… Умоляюще и прося добавки! – Герман прикусил кожу груди и чуть потянул вверх, размывая боль нежным касанием языка. – Я сотру отвращение, что звучит в твоем голосе каждый раз, когда ты произносишь «Гордеев». Ты будешь гордиться моей фамилией так, как горжусь ею я! Потому что она принадлежит не моему братцу и не слабаку-отцу, она принадлежит моему деду! Самому охрененному мужику, который меня воспитал! Он вложил мне в руки ружье, научил стрелять, научил драться до крови за то, что принадлежит мне!

– И что же тебе принадлежит? – я потянулась к краю полотенца, пробежалась по каменным мышцам его красивых ног, по коленкам, устремляясь всё выше и выше.

– Мне принадлежит дело моего деда. И уже завтра мне будешь принадлежать ты, Гордеева! А пока… – Герман перехватил мою руку, когда до цели осталось всего несколько сантиметров.

Его влажные пальцы сплелись с моими, возвращая нас на бортик ванны.

– Пока веди себя смирно… Потому что обещание с меня взяла не только ты. Твоя бабушка сказала, что отрежет мне яйца, если я коснусь тебя до свадьбы… Она явно намекала на член, но про пальцы она ничего не говорила!

Я едва продиралась через пелену оглушительного оргазма, поэтому слова с замедлением доходили до моего мозга. Но вот когда дошли… Я распахнула глаза.

– Что? Кларисса произнесла слова «яйца и член»? – я расхохоталась и в награду получила новый поцелуй. Гордеев словно был помешан на моём языке, на шайбе пирсинга, его буквально тянуло к нему.

– И это не первый раз в моей жизни… Ты рассказала бабуле, что целовалась со мной на той вечеринке? – он тоже рассмеялся, а после резко выдернул пробку, наблюдая, как стремительно падает уровень воды в ванне, обнажая меня для него полностью. – Ива, ну кто рассказывает бабушкам о похабных играх в «пьяную бутылочку»! Твоя бабуля чуть не сделала меня евнухом ещё тогда…

– Чего? Ничего я ей не рассказывала!

– Ну, тогда тебя окружают шпионы, – Герман аккуратно поднял меня, поставил на ноги как трофей, как произведение искусства, доступное лишь его глазу… А после включил воду и начал смывать пену, скользя по телу ладонью. – Спроси Корнеева, быть может, это он настучал на тебя?

– С этим я разберусь, – я протянула руки, когда Герман подставил плечо, чтобы вытащить меня из ванны. – Гордеев, ты же понимаешь, что я не невинный цветочек, который тебе удалось сорвать? У меня были мужчины…

– А вот тебе мой совет – не смей мне называть их имена, Ива. Просто не смей… Даже если я буду тебя пытать, обещать понимание или золотые горы, просто не произноси их имена. Достаточно того, что я уже сдох, когда представил тебя в постели со своим охранником!

Герман довольно грубо схватил меня за волосы, оттянул, и вдруг его глаза снова затянуло серостью тумана. Он шептал мне прямо в губы, его полушепот звенел такой трескучей яростью, что по позвоночнику прокатилось пламя ужаса, смешанного с похотью!

– Я никогда не спала с Корнеем!

– Мозгом я это понимаю, – он нежно провёл губами по шее, будто извиняясь за грубость, а после усадил меня на пуфик, а сам продолжил собираться. – Так ты едешь со мной в клуб?

– Еду, – кивнула я, растирая мокрые волосы полотенцем.

– Тогда обедаем, чтобы не злить нашу чокнутую семейку, потом я в офис, а на обратном пути заберу тебя…

– Ива! Герман! Это уже неприлично! – закричала Кларисса и от нетерпения подключила удары кулаком.

– Может, Кравцова просить дежурить перед дверью? – хихикнула я, понимая, что от моей бабушки так просто не избавиться.

– У меня есть оружие поэффективнее, – Гордеев резким движением стянул с бедер полотенце и до того, как я успела его остановить, выскочил из ванной.

Из спальни донёсся сначала оглушительный визг, а потом сдавленный, яростный хохот, заглушённый хлопком двери.

Ну, Кларисса… Ну, погоди!