Читать книгу "Пленница Ворона"

Глава 5

По пути Камилла меня совсем заболтала, я даже как-то расслабилась и снова не стала спрашивать, кто такая Малика, и почему мы до сих пор не догнали кортеж Гордеева.

А ведь это было странно… Вообще, зачем нужно было разделяться, если мы все могли поместиться в одну машину?

Сначала я подумала, что Бесадзе с его королевскими замашками не терпит общения и компании, но Тимур довольно активно, хоть и урывками, участвовал в нашем разговоре. И по его лицу было не сказать, что он был чем-то недоволен.

Спустя два часа пути мы неожиданно затормозили у обочины, и я увидела Гордеева…

Он был без пальто. Белая рубашка светилась в темноте призрачным пятном. Он резко вскинул голову, и его взгляд, тяжёлый и острый, как шило, упёрся прямо в тонированное стекло. Прямо в меня. Будто видел сквозь него.

А дальше и вовсе начался какой-то хаос. Гордеев с какими-то шутками ввалился в салон, Тимур внезапно куда-то засобирался, торопливо наврал Камилле, его даже не остановило то, что она прекрасно различила его ложь и хваталась за ворот его пуловера, будто в прямом смысле этого слова хотела слиться и не отпускать!

А после того, как водитель ударил по газам, унося нас прочь от Баринова и Бесадзе, Камилла и вовсе замерла мраморной статуей. Она даже постукивала пальцами по груди, будто бы буквально физически заставляла своё сердце биться.

– Гордеев, а что происходит? – я пересела на противоположный диван, но как-то неудачно… Слишком близко опустилась к Герману, отчего левой рукой задела что-то твёрдое на поясе его джинсов.

Оружие?

Вдох застыл в груди… Но я видела, как он собирается! И кобуры на нём утром точно не было. Он что… Зачем он её нацепил?

– Тебе как рассказать? – Герман суетливо жевал уже холодную и максимально противную картошку фри, лишь бы просто забить рот и не отвечать на вопросы Камиллы, а они уже полыхали в её глазах сигналом бедствия! – Романтично или прямо?

– Задрал ты меня с выбором, Гордеев! – зашептала я, но тут Герман обхватил ладонью моё лицо, впился пальцами в скулы, потянул на себя, а после завёл голову между мной и сиденьем, зарылся носом в волосах и начал шептать:

– Кое-что пошло не по плану. Лилю сегодня транспортировали из клиники домой, но она не прилетела… Охрана на связь не выходит. Достаточно коротко и ёмко?

Я лишь кивнула и тоже запустила руку в контейнер с картошкой, вдруг и меня это убережет от ответа на вопросы.

Камилла прожужжала мне все уши о сестре. Единственный близкий человек, оставшийся у неё. За год потерять всю семью… Я не могла даже представить эту боль.

– Зачем ты подписал контракт? – выпалила я, обернувшись к Гордееву.

– Твой отец хотел, чтобы я его подписал? Я это сделал… В чём вопрос?

– Я уверена, отец не хотел тебя оскорбить. Просто корпорация – детище всей нашей семьи!

– А нефтяная компания – детище моего деда. А мой отец и Герольд очень хотят её разрушить. И, надо признать, у них это отлично получается. За последние десять лет, с момент ухода дедушки, они не модернизировали оборудование, не меняли коммуникации, не искали новых рынков сбыта, не работали по экологической повестке и уж тем более не вели новых разработок! – залпом выдал Гордеев, да так быстро, что я едва успела собрать воедино факты. – Ива, мы – детище «воронов». Мы воспитаны созидать, охранять и преумножать. И если твоему отцу хочется оградить меня от вашей корпорации, не вижу повода для печали.

– Но… – я смутилась и опустила глаза, не зная, как выразить мысль.

– Но если тебе будет нужна помощь, ты всегда знаешь, где меня искать.

– Гордеев, я вот не могу понять… Это маска на тебе такая? Все понимающая, смиренная, проницательная? Если да, то мне бы хотелось познакомиться с тобой настоящим!

Он даже не взглянул на меня. Его рука молниеносно обхватила мою талию, вжала в себя с силой, не оставляющей сомнений. Шёпот снова коснулся уха, губы почти касались кожи:

– Ива, не мешай мне быть хорошим мужем. Зачем невесте знать натуру зверя до того, как она наденет кольцо? Кстати…

Он отклонился, и в его пальцах появилась бархатная коробочка. Щелчок – и внутри, на чёрном бархате, лежало кольцо. Уменьшенная, изящная версия его перстня.

– Ты теперь Гордеева. А наш цвет – зелёный.

Кольцо было гипнотически красивым. Лаконичный квадрат изумруда в ободе белого золота. Но зелень его была обманчива. В глубине камня клубилась чёрная дымка, медленно растворяясь в тёмно-зелёной сердцевине. Чем дольше смотрела, тем больше это напоминало вертикальный зрачок хищной змеи.

Ну, Гордеев!

– Похоже, да? Маленькая кобра, – тихо рассмеялся он, и в этом смехе была гордость.

Он взял мою правую руку, стянул фамильное кольцо с бирюзой и заменил на своё. Мою бирюзу не забрал, а переодел на левую руку. Символичный жест. Среди «Воронов» камни – не украшения, а клятвы, передающиеся по крови. В день помолвки жених принимал невесту в семью, меняя один камень на другой. Обычно – на балу. Но нам тогда было не до традиций.

– Ты… Когда ты успел? – ахнула я, вращая идеально подошедшее кольцо.

– Не только твоя бабушка звонила мне в шесть утра, – он усмехнулся, и его пальцы медленно, почти ритуально провели от моего запястья к центру ладони.

Наши пальцы сплелись. Я смотрела на его перстень, на такой же нетипичный камень с дымчатой сердцевиной. У его отца и Герольда были чистейшие изумруды. Но младший наследник делал всё, чтобы выделиться.

– Ты знаешь… – внезапно зашептала Камилла, и её шёпот был полон ледяного ужаса. – Герман, ты знаешь, куда уехал Тимур! Да?

Не успел он ответить, как мир взорвался.

Машину дико тряхнуло, отбросив нас к двери. Затем лимузин взмыл в воздух, и в мерцающей темноте салона сверкнуло холодным огнём кольцо Германа. Его рука – огромная, железная, рывком притянула меня к своей груди, следом сгрёб и Камиллу.

Когда скрежет рвущегося металла сменился оглушающей тишиной, Герман резко уложил нас на пол, а потом и сам опустился на диван, прижав нас ногами.

– Лежать. Не двигаться.

Я видела, как он отработанным, до тошноты знакомым движением достаёт пистолет. Его красивые длинные пальцы с почти нежной медлительностью провели по рукояти, закрывая изящную гравировку, и щёлкнули предохранителем…

Как быстро сбываются мои желания! Я же только что просила узнать его настоящего… И вот он! Во всей красе… Вот он зверь, о котором говорили и отец, и Бесадзе. Вот тот, кто отомстит за меня любому…

Странный, пьянящий восторг затопил меня, вытесняя страх. Когда Герман, не сводя глаз с окна, машинально провёл рукой по моей спине, я замерла, упиваясь этой грубой силой, этой абсолютной, нечеловеческой решимостью.

Он выбил рукоятью перегородку. Хрустальный дождь осколков впился ему в лицо и руку. Предплечье тут же окрасилось багрянцем, но он не заметил, ныряя к водителю. Но судя по его хлесткому мату, увиденное ему не понравилось…

И в этой какофонии рёва двигателя и скрежета послышались выстрелы. Короткая, чёткая автоматная очередь!

Германа отбросило, он издал хриплый, звериный звук, а я по инерции потянулась к нему.

– Лежать, чёрт возьми! – зашипел он сквозь зубы. – Ива! Лежать!

Машина вновь подпрыгнула, и мы подлетели в воздухе. Он снова перехватил нас, пряча себе за спину, он буквально всем весом прижал нас к сиденью, закрывая всем своим телом!

Едва дышала, крутила головой, всматриваясь в растрескавшиеся окна, за которыми виднелся лишь снег… и черные пятна внедорожников, несущихся на нас. А из них уже выскакивали вооружённые до зубов люди в масках.

– Тише, – его шёпот был ровный, даже безэмоциональный.

Но я-то видела, как набухли вены на его висках. Герман быстро, как сканер, полосовал пространство. Без паники, суеты или страха. Он снова был охотником, знающим правила опасной игры.

Гордеев чертыхнулся, вырвал обивку сиденья и открыл потайной ящик, откуда достал ещё два пистолета.

– Один слева, двое в машине, пять… Восемь… – он заряжал оружие, не глядя, губы беззвучно шевелились.

Мы были одни против восьмерых… ОН был один!

– Там моя дочь! Не стреляйте! – в тишине, наступившей после остановки двигателей, прозвучал хриплый, сорванный голос.

Наступила тишина, в которой хриплый мужской голос звенел февральской вьюгой. Седовласый незнакомец нагнулся, посмотрел в окно и нашёл Камиллу…

Стоп, что? Это её отец? Он вот так эпично появляется, чтобы повидаться с дочерью?

– Камилла, выходи…

Снова послышался выкрик, но Камилла не двигалась. Я аккуратно вытащила из кармана платок и прижала его к руке Гордеева, предварительно вынув оттуда кусок стекла. Но он и бровью не повёл… Вот только алая струйка никак не останавливалась. Я не понимала, откуда бежит кровь, но как только я начинала шевелиться, он снова толкнулся, заставляя сидеть смирно!

– Камилла, тяни время, – зашептал Герман, а после мне в ладонь упал холодный металлический корпус его телефона. – Сорок пять, двенадцать, десять…

Я не стала раздумывать, быстро ввела пароль и начала листать ленту последних вызовов. Герман мне не помогал, чтобы не привлекать внимания, поэтому соображать пришлось самой. Так… Тимур далеко, и явно нам не поможет.

Кравцов…

После последнего поста ДПС кортеж охраны перестал мелькать в заднем окне. Их остановили для проверки документов, а больше я их и не видела.

Я быстро написала сообщение, даже скинула геопозицию, а после начала звонить ему, однако номер был постоянно занят! Но вдруг галочки сообщения окрасились зеленым, и пришёл короткий ответ.

«Пятнадцать минут…»

Пятнадцать минут? Кравцов, ты с ума сошёл? Гордеев один, водителя и вовсе не слышно!

Я бросила на Германа растерянный взгляд, трижды разжала пальцы на одной руке, показывая, сколько нам придётся ждать подмоги… И его глаза налились кровью, после чего вновь послышался щелчок предохранителя…

Но я видела, как стремительно багровеет от крови его правый рукав. Чёрт… Он правша или левша? Думай, Ива! Думай!

Зажмурилась и вновь вернулась в столовую… Вот он достаёт ручку из внутреннего кармана пиджака… И подписывает правой рукой. Правша! Но и кровь струится именно по правой руке…

Дьявол!

– Камилла, хватит! Выходи, мы уезжаем!

– Никуда я не уйду! Скажи, чтобы все опустили оружие и отошли! – вопила Камилла, изо всех сил растягивая время…

Вооруженные мужики начали пятиться назад... Все, кроме того здоровяка, что стоял возле двери, которую отец Камиллы не смог открыть. А в следующее мгновение он резко дёрнул дверь, чуть ли не силой вырывая её с корнем.

– Сидеть! – снова послышалась команда Гордеева.

И я всё поняла… Он будет брать огонь на себя. Теперь он будет тянуть время, чтобы у нас появился шанс дождаться Кравцова.

Герман дёрнулся. Мои руки в последний раз заскользили по его руке, размазывая впитавшуюся в платок кровь… Но в последний момент я успела сделать то, о чём он не продумал.

Не подумал, потому что ничего обо мне не знал! И, очевидно, нам будет что обсудить после того, как мы выберемся отсюда живыми. Лично я планирую надеть гребаное белое платье, планирую танцевать и радоваться, что тогда сделала правильный выбор. Боюсь, что Герольд бы сейчас трясся и пытался выкупить свою жизнь у этих придурков, совершенно забыв о нас с Камиллой.

Герман выскользнул из салона, а после замер у двери, нагло вглядываясь здоровяку в прорезь балаклавы, словно пытался запомнить, а потом найти и убить!

– Мне нужна моя дочь! Это было условие! – запричитал отец Камиллы.

Гордеев, не отрывая глаз от здоровяка, вскинул правую руку. Ствол смотрел прямо в лоб отца Камиллы. Он целился в голову… Ему хватило одного быстрого взгляда, чтобы взять того на мушку… Но рука дрожала. Кровь капала на снег.

В ответ здоровяк зеркально поднял свой пистолет и приставил его к виску Германа.

Дьявол.

Камилла заскулила и начала ползти вперед, стараясь не делать резких движений, чтобы никого не провоцировать. Она что-то говорила, подавала голос… И я поняла, что если не сейчас, то другого шанса уже не будет!

Я сдернула с волос резинку, тряханула головой, перебрасывая локоны на лицо, сжала пистолет, вытащенный из кармана Германа, и рухнула на Камиллу, накрывая её своим телом, а после поползла к выходу, стараясь не показывать лица.

Толчок… Прыжок… И моя правая рука быстрым движением взмыла в воздух, упираясь стволом пистолета в висок здоровяка.

Боковым зрением я видела, как дернулся Гордеев… Видела его ошарашенный взгляд, слышала, как забился в его груди отчаянный хрип и ярость из-за того, что я ослушалась его приказа!

Резкий залп затворов оглушил, и автоматы вновь оказались направлены на нас. Но было поздно… Их главарь был у меня на мушке… Они слишком поздно поняли, что из машины выползает не Бесадзе.

– Отпусти ствол! – зашептала я здоровяку, протискиваясь между ним и Гордеевым. Но здоровяк оскалился, явно не согласный с таким раскладом. – Что ты смотришь, придурок?

– Убери пистолет, деточка, – захрипел мужик в балаклаве, и меня полоснули его черные, как ночь, глаза. – Поранишься…

– Да? – Я дерзко расхохоталась. – Я КМС по стрельбе, ублюдок. А ещё раз оскалишься, сам поранишься!

– Соломон-Соломон, – Гордеев сплюнул кровь на белоснежный снег, а после дернул на себя наконец-то выползшую Камиллу. – Вот что ты за неуёмный придурок?

Камилла рванула к отцу, но Герман схватил её за волосы и притянул назад, используя её плечо как опору для своей раненой руки. Пистолет в его руке перестал дрожать.

– Пусть сам подходит, – рявкнул Герман. – Хочешь поговорить с дочкой? Топай сюда. Послушаю речи продажного отца.

Герман слушал, а сам каждую секунду косился на меня. А после его левая рука мягко прошлась по моему бедру, ища руку. Но я обеими руками сжимала ствол. Двойной хват самый надёжный... На случай, если здоровяк решится выбить ствол и переиграть игру.

Я почти не слушала их перепалку. Вжимала дуло в висок ублюдка, поражаясь внутреннему холоду. Сначала он ухмылялся, но когда заметил мой яростный взгляд, его оптимизм поугас…

– Я была лучшая, придурок, – шептала я мужику в маске. – Военная кафедра... Я всего раз зашла на тренировку по практической стрельбе и не ушла, пока тренер не взялся меня тренировать. Я бью как статичную мишень, так и движущуюся… Поэтому, как ты хочешь сдохнуть? Убегая от меня? Или встретишь смерть, как полагается мужику?

Рука Гордеева, покоящаяся на моей заднице, чтобы не терять связь, дернулась, его пальцы вонзились в кожу, растягивая ткань спортивных штанов. Эта боль была такой ласковой… Такой нужной! Я хоть и стояла к нему вполоборота, почти не видя, что там происходит, но чувствовала, что он здесь! Рядом! Завтра буду в синяках… Ну и пусть! Главное, чтобы это завтра наступило.

И тут Герман вмешался в спор, его слова долетели обрывками. Я быстро посмотрела за спину, заметив, что он чуть ли не впивается лбом в лицо отца Камиллы, что-то яростно нашёптывая ему.

Дерьмо… Сколько осталось?

– Я презираю мужиков, прячущихся за спины жен, сестёр… дочерей. Презираю! Ты понял меня, Соломон? – орал Герман, выплёскивая ярость в вибрирующем голосе.

И тут вдали послышался рёв двигателей. Длинная вереница внедорожников неслась по склону.

Паника пронеслась по нападавшим. Здоровяк дёрнулся.

– Скажи им не шевелиться! – я вжала ствол сильнее.

– Никому не стрелять! – скомандовал Герман и похлопал меня по бедру. Сигнал.

Я уже видела, как к вооруженным придуркам несутся люди Кравцова, видела и его самого… Он просто летел, истерично переводя взгляд то на Камиллу, то на меня. А заметив ствол в моих руках, начал кивать головой…

Что… Что он хочет?

И я поняла. Здоровяк выстрелит в Гордеева. Ему терять нечего.

Я отсчитала шаги Кравцова. Когда он вынырнул из-за последнего джипа, я резко отклонилась, перевернула пистолет и ударила со всей силы рукоятью по виску здоровяка.

Тишину вспорол выстрел. Я обернулась. Герман стоял. Здоровяк – нет. Тонкая алая струйка растеклась по снегу из-под его балаклавы.

– Всё-всё… – закричал парень, подбежавший ко мне, он перевернул здоровяка мордой вниз и начал завязывать пластиковым жгутом, смыкая ноги и руки в хитрую вязь.

Но когда я обернулась… Реальность сжалась до точки в бесконечном пространстве.

Я видела, как отец Камиллы падает на снег за колесом внедорожника, и над капотом что-то сверкнуло… Пистолет! Черная точка дула скользила, дрожала от слабого хвата и страха. И целился отец не в дочь… Он целился в Гордеева!

– НЕЕЕЕТ!!!!! – заорала я, бросилась к Герману и Камилле…

Но было слишком поздно! Камилла вдруг откинулась назад, её обувь заскользила по снегу, сшибая Гордеева с ног. Тот попытался ухватиться, но левой рукой он удерживал её, а правая уже была настолько слаба, что окровавленные пальцы лишь скользнули по черному лаку лимузина, оставляя едва заметный след…

Вспышка… И тишина!

Я видела, как Камилла тянется рукой к плечу, как Гордеев пытается выбраться из-под неё…

Мир покачнулся, картинка плыла. Но я уже неслась к ним!

Хватило одного взгляда, чтобы найти дыру в её куртке. Камилла охнула, растирая алую кровь между пальцами, её лицо потеряло румяность, красота стала восковой, черты лица заострились… Она вскинула на меня глаза, в которых не было даже мольбы о помощи. Она был в ужасе… Её отец! Это же её отец…

– Дыши! Глубоко, слышишь?! – заорала я и начала разрывать её одежду, чтобы добраться до раны.

– Кравцов! Вертолёт! Сейчас же, блядь! – взревел Гордеев, как только выкатился из-под неё, а после рухнул на колени и начал мне помогать.

Ткань трещала под нашими руками, а мои пальца скользили, напитываясь горячей кровью Камиллы.

– Блядь! Ключица, – хрипела я, бодря мозг, чтобы уже включился и заработал! – Не бьёт… Артерия не задета… Наверное!

Я резко стянула с себя куртку, потом толстовку, она чище, после туго стянула её в жгут и нависла над Камиллой.

– Прости, Ками! – а после я всем весом навалилась на место ранения, затыкая кровотечение и перекрывая доступ воздуха к ранению. – Камилла. Тебе будет больно! Будет очень больно, но ты должна держаться! Должна! Для сестры… Для НЕГО!

Гордеев заметил, как дрожат мои руки, накрыл своими и чуть надавил, давая мне передохнуть. Он орудовал лишь левой рукой, вторая болталась, как плеть.

– Что с рукой? – хрипела я, задыхаясь от бьющего ключом адреналина.

– Поцарапался где-то, – Герман улыбнулся… И вдруг рванул вперед.

Его губы – горячие, твёрдые, пахнущие кровью и холодом – на мгновение прижались к моим. Мир остановился. Страх отступил, уступив место ясности. Мозг заработал. Я даже видеть четче стала.

И тут за спиной послышался истошный крик, способный и мёртвого поднять из могилы:

– КАМИЛЛА!!!!!!!!!!!!!!

– Бес прибыл, – прохрипел Гордеев и снова навалился на повязку, давая мне возможность расслабить руки, спину.

Следом подлетел и Баринов. Серёга уже сходу рвал упаковку перчаток, надевал их, он даже попытался оторвать наши руки от ранения, но я зарычала тигрицей:

– Это точно не артерия! Я сразу перекрыла кровотечение! Готовь капельницу, обезбол, как только откроем область, у нас будет мало времени! – орала я, не понимая, откуда идёт шум…

Вокруг нас закручивались вихри воздуха, мои волосы взмыли вверх, мокрые концы превратились в льдинки и лупили по лицу, пытаясь привести в чувства.

– Ты что, вскрывать будешь прямо тут? Серёга, это моя жена! – взвыл Бесадзе, в его взгляде читалось такое отчаянье… Он хватался за Камиллу, сжимал её руку, словно готов был обменять свою жизнь на её!

– Гордей, уберите его! Тимур…. Послушай, я клянусь своей жизнью, что спасу её, только уйди! Не довезу я её! Понимаешь! Не довезу… Ива, готовься, мне нужна вторая пара рук!

А дальше мы все превратились в функции… Вертолёт приземлился в нескольких метрах от лимузина, Кравцов притащил носилки.

Герман подхватил меня одной рукой и усадил прямо на носилки, чтобы я и дальше могла удерживать повязку. И лишь когда мы взлетели, когда Баринов разложился и раздал всем указания, я попыталась выдохнуть, но не могла!

Не могла и после посадки на вертолетной площадке больницы, не могла, пока мы неслись за каталкой… И лишь когда двери операционной закрылись, я рухнула… Но меня подхватили руки Гордеева.

Герман присел на корточки, что-то бросил Баринову и понёс меня куда-то…

Я пялилась в кафельный пол больницы, мои руки свисали, с пальцев скапывала последняя кровь Камиллы, смешиваясь с каплями с рук Германа. После он вошёл в палату, толкнул ещё одну дверь, и когда послышался щелчок замка, я взвыла…

Растирала пальцы, пытаясь очистить кровь, пыталась вымарать это ощущение чужой жизни в своих руках. Я так отчаянно вжимала повязку, что не чувствовала своих рук! Они болтались бесполезными плетьми…

Слышала, как зажурчала вода, кожи коснулся холод, а губы опаляло теплом выдохом.

Гордеев стоял слишком близко. Я вскинула глаза, заметив, как стремительно затягивается его глаза серым туманом. Руки коснулась его рука… Пробежался по плечу, опустился вниз… кожа полыхала от неожиданных касаний. Я даже не поняла, как оказалась голой…

Его горячая ладонь путешествовала по ключицам, по шее, по животу… Он толкал меня всем телом, пока я не остановилась под мощным горячим потоком воды! Слезы смешивались со струями, страх, который я закрыла в клетке, вырвался наружу воем ужаса.

– Тише, Ива, тише! Ты такая умница! Боже, девочка, ты кто такая… – Герман, забыв о своей руке, снова подошел. Он обнял меня, прижал к себе и тихо нашёптывал слова, от которых становилось так хорошо и спокойно.

– Ива… Ты такая молодец! Ива… Я бы без тебя не справился!

– Ты… Ты урод! Ты козёл! – кричала я, пытаясь ударить его. – Я видела! Я всё видела! Ты готов был подставиться!

– Тише, Ива… Тише…

– Ты… – я захлёбывалась, злость душила… – Гордеев!

– Тише, Ива, тише, – Герман покрывал мой лицо быстрыми поцелуями, а сам наклонял мою голову под струи, чтобы смыть чужую кровь.

Он так и стоял, пока не пропал этот приторный металлический запах крови, пока не растворился в ушах залп автоматной очереди, звук рвущегося металла, крик Бесадзе, шум вертолетных лопастей.

– Гордеев! Выходи! – грохал Баринов, лупя в дверь кулаком. – Тебя нужно зашить!

Я вздрогнула, подняла голову… И только сейчас заметила бледность в лице Германа. Его губы уже потеряли красивый алый цвет, туман в глазах уже был не признаком возбуждения, да он едва держался на ногах!

Я схватила с вешалки халат, закуталась, а после распахнула дверь, впуская разъяренного Баринова. Мы довели Германа до больничной кровати, где Сергей уже разложил инструменты.

Я аккуратно оттягивала футболку, пока Серёжа разрезал её ножницами в попытке найти источник кровотечения. Я не видела кожи! Рука Гордеева была вся в крови! Она уже засохла, превратилась в корку.

– Гордеев!!! У тебя пулевое! – застонала я, просто не веря своим глазам.

– Ива, это просто царапина…

Боже… Как он вообще стоял? Как он шёл? На каких таких резервах мыл меня, пытался успокоить, даже что-то говорил!

Баринов закричал, и в палату вбежали врачи… Я смотрела, как его увозят, и скулила, кусая кулаки. Но словно из ниоткуда показался Кравцов:

– Ива Давидовна, – Олег отвернулся, заметив на мне халат. – Ваша сумка с вещами.

– Спасибо, Кравцов… И за помощь тоже спасибо.

– Это моя работа. Ива Давидовна, не выходите из палаты, пока я не выставлю охрану, – недовольно пробурчал Олег, а после скрылся.

Но я не могла тут сидеть! Переоделась и выскочила в поисках операционного блока. Тимур сидел, уставившись в красную лампу над дверью, как в свою личную геенну.

Когда хирург вышел и произнёс «Жива», Бесадзе просто беззвучно обрушился на стул, и с его плеч, казалось, свалилась тонна невысказанного ужаса.

Жива… Жива…

«Ива, я бы без тебя не справился…»– в ушах бились слова Германа, пока я плелась обратно в палату.

Свет не включила, вышвырнула свою окровавленную одежду в мусорное ведро, а после рухнула в кровать, накрылась одеялом.

Несмотря на теплый костюм, меня пробивала жуткая дрожь. Мороз струился по венам. Зубы стучали, мышцы стянулись спазмом, а в голове было пусто. Смотрела на задернутые жалюзи окна. Но даже в узкие щели была видна белоснежная пелена, опускающаяся на город снегопадом.

Я крутила свой телефон и неожиданно рассмеялась… Машинальное желание написать Гордееву закончилось так же внезапно, как и возникло. Оказалось, что я не знаю номер своего жениха. Боже, что за фарс? Это что за шутки суки-фортуны? Как моя размеренная жизнь превратилась в череду дерьма?

И тут за спиной скрипнула дверь… Пауза тишины, словно вошедший привыкал к темноте после ярко освещенного больничного коридора. Послышался шорох, тихий, сдерживаемый хрип…

Я перекатилась на кровати, заметив согнутую фигуру Германа. Он пытался справиться с ремнём джинсов.

Поднялась, стянула толстовку, штаны, бросила их на кровать, а после подошла к нему.

– Гордеев, – в тишине мой голос звучал особо хрипло. – Ты сегодня мог умереть, а я даже номера твоего телефона не знаю.

Подошла ближе, подцепила холодную металлическую пряжку его ремня. Щелчок прозвучал оглушительно громко. Рванула пуговицу, молнию, и ткань поддалась с тихим шуршанием. Присела на колени, стягивая с него пропитанные кровью и талым снегом джинсы.

– Ты сегодня чуть не вынесла мозги одному ублюдку, – голос Германа был низким и истощенным, что ли. – Черт подери, я даже мечтать не смел жениться на киллерше.

Я взяла его за левую руку. И она была теплой, крепкой, а в ответ Герман сжал мои пальцы. Вдохнула, словно в воздухе была хоть капля смелости. А затем повела Гордеева в ванную. Рану зашили, но кожа на груди была вся в бурых разводах.

– Не включай свет, – прошептала я, молясь, чтобы он не упрямился. Иначе я со стыда сгорю.

– Даже не собирался… Черт его знает, где ты прячешь ствол, киллерша.

Герман горько усмехнулся и вошёл в душевую кабину. Он позволил развернуть себя так, чтобы не намочить перевязанное плечо.

Настроила воду, а когда кипяток попал на его предплечье, Гордеев даже не шикнул, словно и не почувствовал. Он навалился лбом на прохладную перегородку, и всё его мощное тело вдруг устало обмякло. И держала его сейчас исключительно сила воли, потому что физика давно кончилась.

– Прости, – промямлила я и опустила дрожащие пальцы к резинке его боксеров.

– Прощаю, – он прохрипел с таким тоном, будто отпускал мне все грехи… И даже те, которые я ещё не совершила.

Взбивала пену, разносила по его коже. Оглаживала каменные плечи, напряженную спину, ребра… Герман был весь в синяках и мелких порезах от водопада осколков!

Боже! Жадно вдохнула горячий от клубящегося пара воздух, но не остановилась.

Когда бурые разводы исчезли, я запустила пальцы в его густые пряди. Массировала, стягивала розоватую пену, пока вода в сливе не стала прозрачной. Вот так лучше, кошмару этого дня там и место!

Гордеев не падал, не сопротивлялся. Он просто выполнял мои беззвучные команды, как большой и уставший ребенок. Позволил укутать себя в халат, усадить на больничную кровать и покорно вытерпел, пока я стягивала полотенцем влагу с его отросших волос. А я рассматривала его усталое лицо. Настоящее, без кровожадной гримасы зверя.

И глаза… Стена и преграда рассыпались, открывая бездонную усталость и… Что-то настоящее и живое, что он никогда никому не показывал.

– Не уходи, Ива, – он сказал это так тихо, что я скорее прочитала по губам. И его крепкая рука сомкнулась на моем запястье.

Но как ему объяснить? Как сказать, что после сегодняшнего дня сама мысль о том, чтобы остаться одной, кажется кошмаром? Защитит… Этот точно защитит!

Я аккуратно, стараясь не задеть его плечо, опустилась на кровать рядом. Развернулась к нему спиной, дала возможность улечься, а после накрыла нас одеялом.

Кожа вновь покрылась мурашками, когда внутренний холод опять пополз наружу. И вдруг наволочка зашуршала, а под подушкой скользнула его рука. Герман обвил меня за шею, не оставив пространства для сомнений, и притянул к груди.

И стало жарко. Невыносимо тепло и душно, и даже душащий меня холод начал отступать.

Он зарылся лицом мне в волосы у самого основания шеи, а после резко, с каким-то почти животным усилием втянул воздух. Он словно не верил, что я здесь, что все закончилось, и через паузу он выдохнул. Но уже мягко и даже с нежностью.

– Ты правда веришь в такие браки? – мой шёпот растворялся в звуке его дыхания у моего виска.

– Я верю себе. Ты же сама сказала, меня никто не заставлял, – хрипел Герман, борясь с наваливающимся сном. – Это был мой выбор, Ива…

Его тёплые пальцы дернулись и нащупали венку на моей шее. И это было не порывом нежности, а проверкой, что я до сих пор жива.

– Тебе было страшно? – спросила я, уже не надеясь на ответ.

– Дважды за один день… И это перебор, Ива, – Герман усмехнулся через силу и резко замолчал, подбирая слова. – Например, когда я по привычке сел в машину Баринова… один. Я всю жизнь был холостяком, Ива. И поверь, я ещё наделаю кучу ошибок. Буду невыносимым, требовательным, полным засранцем… – он шептал медленно, борясь с тяжестью. – Но этой ошибки больше не повторю. Никогда. Ты никуда не поедешь без меня.

– А второй?

– А второй раз я чуть не сдох, увидев в твоих руках оружие…

– А если… Если я передумаю?

– Не передумаешь.

– Почему? – на выдохе прошептала я, желая услышать нечто важное, чтобы забыть этот гребаный день.

Его тёплые губы прижались к моему виску. Это было приятно… невинный поцелуй. Но в нем куда больше правды, чем в страстном засосе.

– Потому что ты такая же, как я, Ива… Твоя «идеальная красота» – это просто красивая клетка хищницы. Пирсинг, пистолет, эта твоя беспечная храбрость… Ты ненормальная, Ива. Совершенно чокнутая! Если бы мне не было так херово, я бы убил тебя! – Герман усмехнулся, но тут же закашлялся в приступе боли. – А значит, ты не испугаешься моей сущности. Вы подружитесь…

Он… Он назвал меня красивой? Не подходящей, не дочерью «ворона»? А красивой… Идеальной… Своей?

Сердце не просто забилось, оно отстукивало марш моей личной катастрофы.

Дыхание Германа окончательно выровнялось, стало глубоким и тяжёлым. Его рука всё так же лежала на мне, а пальцы периодически прижимались к венке на шее, проверяя пульс.

Даже самому опасному хищнику порой отчаянно нужны тишина, тепло чужого тела и право на паузу, чтобы постирать костюм супермена.

Но сегодня Герман Гордеев не просто заставил меня усомниться, что супергероев не существует, он... он был готов умереть, защищая то, что считал своим.