Читать книгу "Почтальонша"

– Да, знаю, это Достоевский. Но я ничего у него не читала.

– А какие книги тебе нравятся?

Анна откинулась назад, опершись на локти.

– Джейн Остин, сестры Бронте…

– То есть ты предпочитаешь дамские романы?

– Не только. Я прочла всего Флобера, Толстого… и потом, прости, почему ты так говоришь?

– Как «так»?

– Таким снисходительным тоном. Как будто романы, написанные женщинами, недостаточно хороши.

– Нет, нет, ты неправильно меня поняла. Я ни в коем случае не хотел их принизить, поверь. Я, например, тоже читал «Гордость и предубеждение».

– И как, тебе понравилось?

Антонио пожал плечами.

– Я просто предпочитаю других писателей, вот и все.

В этот момент мимо них прошел мальчишка с тележкой, громко выкрикивая:

– Свежий миндаль! Покупайте свежий миндаль!

Анна поморщилась.

– Почему вы так кричите?

– Кто «вы»? – спросил Антонио.

– Южане.

Тот скривил губы в горькой улыбке.

– Ну, не все. – И посмотрел ей прямо в глаза.

– Ты нет. Я знаю. И Карло тоже не такой, – смягчилась Анна.

– Знаешь, я тут подчеркнул одну фразу, которая навела меня на мысли о тебе.

– Обо мне? С чего вдруг?

– Хочешь, я тебе ее прочитаю?

– Да, конечно.

Антонио полистал книгу в поисках нужной страницы.

– Вот. – И начал читать спокойным голосом: – «Мучило меня тогда еще одно обстоятельство: именно то, что на меня никто не похож и я ни на кого не похож. "Я-то один, а они-то все", – думал я и – задумывался». – Он закрыл книгу и посмотрел на Анну.

– Такой я тебе кажусь? – спросила она, нахмурившись.

– А разве ты не так себя чувствуешь?

Анна не успела ответить, потому что в этот момент к ним подбежала Лоренца, с которой стекали струйки воды:

– Тетя, папа, пойдемте! Море теплое-претеплое!

3

Октябрь–ноябрь 1934 года

Дымя сигарой, Карло шел по тихим узким улочкам городка. В воздухе стоял густой запах томатного соуса, доносившийся из распахнутых настежь окон. Карло остановился у двери ателье и, насвистывая веселый мотивчик, постучал.

Дверь отворила Кармела. На ней было платье в цветочек, а на шее, как ожерелье, болтался портновский метр.

– Какими судьбами? – удивленно спросила она.

– У тебя еще осталось вино твоего отца? – улыбнулся Карло.

– Нашел, когда вспомнить, – ответила она, поморщившись, и со вздохом сказала: – Заходи, раз пришел.

Карло подчинился, и Кармела закрыла за ним дверь. Ателье располагалось в аккуратной и чистой комнатке, где все было на своих местах: швейная машинка, деревянный рабочий стол, в углу – манекен, на полках – рулоны тканей и стопки журналов, а в коробочках – всевозможные портновские инструменты, рассортированные по типам. У стены напротив стола стоял начищенный до блеска стеклянный столик с вазой цветов, а рядом – два кресла, обитые красным бархатом.

– Присаживайся, – сказала Кармела, указывая на одно из кресел. – Пойду принесу вино. Подожди здесь. – И она скрылась за дверью, ведущей из ателье в жилую часть дома.

Вскоре Кармела вернулась с бутылкой в одной руке и хрустальным бокалом в другой. Она налила вина и протянула бокал Карло.

Он сделал глоток, закрыл глаза и причмокнул от удовольствия.

– Настоящая амброзия, – сказал он и поставил бокал на столик. – Как ты поживаешь?

Кармела пожала плечами.

– Сам видишь. Работаю без продыху, – ответила она, скрестив руки на груди.

– А твой муж? Я познакомился с ним, представляешь? Перекинулись парой слов в баре у Нандо. Он показался мне порядочным человеком.

– Так и есть, – подтвердила Кармела.

Карло снова взял бокал и сделал еще глоток.

– Пожалуй, он немного староват для тебя, нет? Сколько ему? Пятьдесят?

– Почти. Ты к чему клонишь? – начала заводиться Кармела.

– Да ни к чему, ни к чему, – примирительно вскинул руку Карло. – Вообще-то я пришел не только ради вина. Мне нужно поговорить с доном Чиччо.

– С папой? Зачем?

– Ну как же, ты ведь знаешь про землю, которую оставил мне дядя Луиджи.

– Конечно, знаю. Об этом всем известно. И что с того?

– Надо же мне что-то с ней делать… Я тут подумал: может, самому заняться вином. Твой отец мог бы дать мне пару советов.

Кармела нахмурилась.

– Вот у него и спрашивай. Я-то тут при чем?

– Перед тем как идти к нему, я хотел узнать у тебя, не сердится ли он на меня. Он едва здоровается, когда видит меня на улице… Хотя, может, мне просто так кажется?

Кармела жестко посмотрела на него.

– Ты уехал много лет назад. А у нас тут жизнь шла своим чередом, и не вертится она вокруг тебя.

В этот момент в дверь постучали. Кармела пошла открывать. На пороге стояла пожилая женщина с ввалившимися глазами и крупной родинкой на подбородке. На сгибе руки у нее висели четыре аккуратно сложенных мужских пиджака.

– А, донна Марта… Заходите, заходите, – пригласила ее Кармела.

Карло поставил бокал и поднялся с кресла.

– Добрый день, донна Марта. Как поживаете?

– Да грех жаловаться, слава Богу, – ответила женщина. – А вы? Я видела вашу жену с малышом. Красавица она у вас.

Карло улыбнулся и бросил смущенный взгляд на Кармелу.

– Карло зашел попросить меня сшить ему костюм, но он уже уходит, – поспешно объяснила она.

– Да-да, – кивнул Карло. – Что ж, тогда я зайду, когда все будет готово.

Кармела проводила его до двери.

– До свидания, донна Марта, – попрощался Карло. – До свидания, Кармела, – добавил он, глядя ей в глаза.

– Передавай привет семье, – сказала она, прежде чем закрыть за ним дверь.

Карло зашагал по вымощенной булыжником улочке, которая через километр с небольшим выходила прямо к дому дона Чиччо. Он прошел вдоль стены из туфа, за которой виднелись кроны дубов, и миновал арочные ворота, ведущие на площадку с каменным колодцем посередине. Вокруг площадки теснились маленькие домики со слегка облупившимися фасадами. Карло постучал в двустворчатую зеленую дверь одного из них и, покачиваясь с пятки на носок, стал ждать.

Когда дон Чиччо открыл дверь, он на миг опешил и уставился на Карло своими угольно-черными глазами – точь-в-точь как у Кармелы. Судя по мягкому животу, выпиравшему из-под рубашки, за эти годы дон Чиччо изрядно раздобрел. Однако руки его остались такими же мощными и мускулистыми, какими их помнил Карло. Приплюснутый нос покрылся мелкими коричневыми пятнами, а некогда густые и волнистые волосы теперь были коротко подстрижены и поредели на висках.

– Добрый день, дон Чиччо, – жизнерадостно поздоровался Карло.

– Добрый день, – буркнул дон Чиччо, сохраняя суровое выражение лица. – Чего надо? – Он явно хотел сразу перейти к делу.

Карло смущенно потер шею.

– Я хотел узнать, можем ли мы перекинуться парой слов.

Дон Чиччо распахнул дверь пошире и скупым жестом пригласил его войти. Затем развернулся и зашагал по темному коридору.

– Как поживает ваша супруга? – спросил Карло.

– Вот сам у нее и спросишь, – бросил дон Чиччо.

Он толкнул первую дверь слева и вошел в едва освещенную кухню. В воздухе стоял густой аромат чеснока и рапини[8]8
  Рапини (листовая репа, брокколетти) – зелень семейства капустных, типичный овощ итальянской кухни, особенно популярный в южных регионах: Апулии, Кампании и Лацио. Рапини отваривают или обжаривают с чесноком и оливковым маслом, подают как гарнир или добавляют в пасту и другие блюда.


[Закрыть], которые как раз жарились на сковороде. На стене висели две большие грозди помидоров. Джина, жена дона Чиччо, сидела у погасшего камина и вязала. На полке над ее головой стояла рамка с фотографией Бенито Муссолини в военной форме и каске.

– Глянь-ка, кто пришел, – обратился дон Чиччо к жене. Карло уловил в его голосе легкий сарказм.

Джина широко раскрыла глаза, отложила вязание и поднялась со стула.

– Карло, сколько лет, сколько зим… – негромко произнесла она.

– Очень рад снова вас видеть, донна Джина. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете, – сказал Карло, взяв ее за обе руки.

– Бог милостив, – ответила женщина.

Она не утратила своей нежной улыбки, отметил про себя Карло, глядя на ямочки в уголках ее губ. И по-прежнему собирала волосы в аккуратный пучок, как делала всегда, только теперь они стали совсем седыми. Однако кожа на лице оставалась все такой же упругой и гладкой. Кармеле повезло с наследственностью.

Дон Чиччо отодвинул стул и сел, жестом предложив Карло последовать его примеру.

– Приготовь-ка нашему гостю кофе, – распорядился он, обращаясь к жене.

Карло было положил руки на стол, сцепив пальцы, потом спохватился и достал из кармана пиджака еще одну сигару.

– Вы не возражаете, если я закурю, дон Чиччо?

Тот жестом показал, что не против. Карло раскурил сигару, выпустив облако ароматного дыма, который тут же смешался с кухонным запахом рапини.

В наступившей тишине Джина принесла кофе в маленьких чашечках из парадного сервиза, расставленных на серебряном подносе. Поставив поднос на стол, она вернулась на свое место и продолжила вязать. Допив последний глоток кофе, дон Чиччо спросил:

– Так чего надо-то?

Карло откашлялся.

– Видите ли, как вам известно, дядя Луиджи оставил мне в наследство десять гектаров земли, которые купил незадолго до болезни. Он так и не успел ими толком заняться… Вот я и решил засадить их – хочу развести там виноградник.

Дон Чиччо поставил чашку на поднос и переглянулся с женой. Затем впился взглядом в Карло и нахмурился.

– И ради этого ты пришел ко мне?

– Кто же даст совет лучше, чем вы, с вашим-то опытом? Я в жизни не пробовал вина вкуснее вашего, даже когда жил на севере. Прошу вас, научите меня всему, что знаете, дон Чиччо. Как сына.

Дон Чиччо долго смотрел на него, потом не спеша поднялся и взял с каминной полки трубку, лежавшую рядом с портретом Муссолини. Чиркнул спичкой, разжег табак и сделал первую затяжку.

– Значит, как сына? – переспросил он, выдыхая дым.

Джина снова подняла голову и пристально посмотрела на Карло своими маленькими голубыми глазами.

– Нет уж, учить тебя как сына я не стану, – продолжал дон Чиччо. – Но как сына Панталео, Царствие ему Небесное, – это можно. Было время, когда ты и впрямь мог породниться со мной, да только время то прошло.

– Если я вас чем обидел, простите, – пробормотал Карло.

Джина опустила голову и еще яростнее застучала спицами. Дон Чиччо обошел вокруг стола и снова опустился на стул.

– Окажу тебе любезность, куда ж деваться, – проговорил он, разводя руками. – Но ты так и знай: только памяти твоего отца ради.

Карло вскочил, сияя от радости, и стиснул его ладонь в своей.

– Не представляете, как я вам благодарен! – воскликнул он.

Проводив гостя до двери, дон Чиччо вразвалочку вернулся на кухню и снова сел на свое место. Джина продолжала сосредоточенно вязать, но лицо ее было напряжено.

– Не было нужды доставать парадный сервиз, – укоризненно бросил он жене. – Еще бы красную дорожку перед ним расстелила.

* * *

– Я тут подумываю засадить дядины земли, – сказал Карло тем же вечером, когда вся семья собралась на ужин у Антонио и Агаты. – Если по правде, уже давненько эта мысль не дает мне покоя.

– И ты только сейчас мне об этом говоришь? – воскликнула Анна.

Карло накрыл ее руку своей и улыбнулся.

– Хотел сперва удостовериться, что дело выгорит, а уж потом рассказывать.

Анна потупилась и продолжила ковырять вилкой мясную запеканку.

– И что же ты там сажать надумал? – полюбопытствовал удивленный Антонио.

– Виноград. Мечтаю о собственной марке вина – как у тебя с маслом. Хочу, чтобы мое вино продавалось по всей Италии и даже за границей – под моим именем! – Карло горделиво стукнул себя кулаком в грудь. – У нас тут вино делают и на север отправляют бочками – с тамошними винами купажировать. Давно так повелось. А ведь мы запросто могли бы бутилированное продавать – наши вина ни венецианским, ни пьемонтским не уступают. Уж я-то знаю, я пробовал. Да наши даже получше будут! Только здесь ни у кого духу не хватало. Но теперь пора мыслить масштабно.

Антонио на миг задумался, а потом расплылся в улыбке.

– Да уж, затея что надо, Карлетто.

– Молодец, правильно придумал, – поддакнула Агата с набитым ртом.

– Гляжу, ты настроен весьма решительно, – встряла Анна, подняв бровь.

– Еще бы, – кивнул Карло. – Только представьте: «Винодельня Греко»! – Он описал рукой дугу в воздухе. – Звучит, а?

– И много ты понимаешь в винограде? – спросила Анна.

– Мне помогут, – парировал он и повернулся к брату. – Я уже попросил дона Чиччо подсобить.

– Серьезно? – изумилась Агата.

– Это еще кто такой? – спросила Анна.

– Один знающий человек, – бросил Карло и отправил в рот кусок запеканки.

– Можешь на меня рассчитывать, – сказал Антонио.

– Спасибо, братишка. – Карло подмигнул ему.

Помолчав с минуту, Анна добавила:

– Я тоже помогу. Я в виноградниках ничего не смыслю, но ты и сам не лучше. Будем вместе учиться.

За столом повисла тишина. Карло проглотил кусок и откашлялся.

– Не нужно, милая, не тревожься.

– Ты что, отвергаешь мою помощь? – вспылила Анна.

Антонио и Агата быстро переглянулись.

– Да нет же, я не об этом, – замахал руками Карло. – Просто нечего тебе за это браться, если душа не лежит. Глядишь, на следующий год вернешься в школу. Наверняка кто-нибудь из учителей уйдет на пенсию! Или в соседнем селе местечко подыщешь… Ты же сама все время твердишь, как скучаешь по школе.

– По любимой работе, а не по школе, – с досадой поправила Анна. – И, кстати, сейчас нигде нет свободных мест. Сам знаешь.

Карло вздохнул, отложил вилку и сжал ладони жены в своих.

– Нужно дать себе время разобраться, чего тебе на самом деле хочется. Найти себя – в том, от чего душа будет петь. Торопиться-то некуда. – И он поцеловал ей руку.

Антонио приоткрыл было рот, но тут же закрыл, так ничего и не сказав.

* * *

«Фиат-508» с блестящим на солнце кузовом и обитыми бархатом сиденьями мчался со скоростью восемьдесят километров в час по проселочной дороге, ведущей из Лиццанелло к Гранде Леччо – большому дубу у въезда в соседнюю деревеньку Пизиньяно. Карло, вдавив в пол педаль газа и сжимая в зубах потухшую сигару, насвистывал веселый мотивчик собственного сочинения.

На соседнем сиденье Антонио умирал от страха.

– Не газуй так! – твердил он, вцепившись обеими руками в ручку дверцы.

Но Карло и ухом не вел. Он так давно грезил об автомобиле, что утром 29 ноября, в свой тридцать первый день рождения, вскочил с постели лишь с одной мыслью – как можно скорее забрать свой новенький «Фиат-508». Карло хотел сделать себе роскошный подарок, благо теперь мог ни в чем себе не отказывать. Он снял со сберегательной книжки 10 800 лир и не раздумывая приобрел автомобиль своей мечты, тот самый, о котором говорили все вокруг. Его реклама вот уже несколько месяцев красовалась в газетах. «Забудьте о том, чтобы ходить пешком», – гласил слоган. Карло выбрал четырехместную двухдверную модель «Берлина». A цвет предпочел зеленый – как глаза Анны, как ее любимый базилик. Впрочем, она и не догадывалась о его сумасбродной затее, которую наверняка сочла бы приступом безумия, un coup de folie.

Карло начал сбавлять скорость, лишь завидев за поворотом, за каменной оградой, раскидистую крону Гранде Леччо – самого древнего и могучего дерева в округе. В детстве отец водил их сюда каждое воскресное утро. Они втроем усаживались на землю, прислонившись спинами к могучему стволу. Панталео доставал из кармана два апельсина или персика, смотря по сезону, и давал каждому по одному – на завтрак. И пока мальчишки впивались зубами в сочные фрукты, от которых губы и пальцы тут же становились липкими, он принимался рассказывать одну из своих историй. Легенда о дубе была его любимой, и сыновья слышали ее, наверное, тысячу раз.

Карло и Антонио вышли из машины и, совсем как в детстве, уселись на мягкую землю спинами к стволу. Карло запрокинул голову и молча затянулся сигарой. Дым устремлялся в небо, путаясь в густой листве, словно дерево вбирало его в себя.

– Помнишь легенду про дуб? – спросил он брата.

– Еще бы не помнить! – откликнулся Антонио.

И тут же принялся пересказывать ее, старательно подражая зычному голосу отца и в точности повторяя его слова:

– Долгое время дуб считался зловещим деревом – ведь он единственный из всех деревьев дал свою древесину для креста, на котором принял смерть Иисус.

Карло рассмеялся:

– Слушай, ну прямо вылитый папа!

Антонио улыбнулся и продолжил, энергично жестикулируя:

– Доброе имя дубу вернул лишь много веков спустя святой Франциск. Он сказал, что дуб вовсе не предатель, каким его все считали. Просто он единственный из всех понял, что должен принести себя в жертву ради искупления – точь-в-точь как Иисус.

Карло весело тряхнул головой, и они с братом хором произнесли окончание легенды:

– С тех пор дуб стали считать настолько священным деревом, что многие итальянские города начали спорить за право носить его имя. Победила древняя Лупия, которую назвали Лечче[9]9
  Точная этимология названия Лечче (Lecce) остается предметом дискуссий среди историков и лингвистов. Есть версия, что оно происходит от слова leccio (каменный дуб, лат. Quércus ílex).


[Закрыть], – вот почему на гербе города изображена волчица под дубом.

Братья расхохотались, поражаясь тому, как дословно запомнили историю.

Потом Карло закрыл глаза и снова затянулся сигарой. Он открыл их, лишь почувствовав, что нечто заслоняет солнце. Прямо перед его лицом в воздухе покачивался апельсин: Антонио держал его за черенок, зажав между пальцами.

– Может, он и не такой сладкий, как папины… Но все равно с днем рождения, Карлетто!

Лицо Карло просияло улыбкой, словно он только что получил бесценный подарок.

Если Панталео не был занят в муниципальном секретариате, он ухаживал за огородом, который разбил на клочке земли за домом. Он посадил апельсиновые, лимонные, персиковые, гранатовые, абрикосовые деревья, инжир и миндаль. Фруктовый сад получился таким пышным и многоцветным, что вызывал восхищение всего города. Маленькие Карло и Антонио обожали резвиться между стволами, играть в догонялки; когда один взбирался на ветки, другой подсаживал его снизу. Панталео был счастлив, глядя на эту картину – и на деревья, и на сыновей. Он, можно сказать, любил их одинаково сильно. Впрочем, вся любовь, которой были переполнены его тело и душа, любовь, которую он чувствовал к Аде, своей жене и матери их детей, угасла, когда она оставила его. Нет, не в прямом смысле, на самом деле она никуда не ушла: физически Ада по-прежнему была здесь, лежала в постели ночами и сворачивалась калачиком в кресле днем. Но что-то у нее в голове погасло навсегда после рождения Карло. Роды были тяжелыми – малыш никак не хотел повернуться как надо, – поэтому ее давили, разреза́ли и зашивали. Мучили. В тот день вместе с младенцем из нее будто вырвали и улыбку. Улыбку, которая больше так и не вернулась.

Когда с севера дула трамонтана, Антонио подтыкал матери одеяла, грел муфту у камина и, когда та становилась теплой, бережно натягивал ее на окоченевшие руки. Карло наблюдал из-за дверного косяка, как нежно брат заботится о матери, и испытывал одновременно облегчение и зависть – из-за того, что сам был на такое не способен. Он никогда не мог смириться с такой матерью – сломленной, опустошенной. Он не мог ее не винить. Ему хотелось встряхнуть ее, сбросить с этого проклятого кресла. Сжечь все кресла в доме. Он так и не простил ее, даже когда она решила окончательно сдаться, потому что жизнь стала невыносимым бременем. День за днем оно давило на нее, пока не скрутило в бесформенный кокон с седыми всклокоченными волосами и распухшими лодыжками, испещренными извилистыми венами, словно спутанными шерстяными нитками.

Восполнить нехватку материнской любви Карло помогал, конечно, отец, но больше всех – Антонио. Это он защищал, баловал и обнимал младшего брата каждый день, хотя сам был всего на четыре года старше. Совсем еще ребенок, мальчишка с нежным взглядом, который плакал только по ночам, тихонько, уткнувшись лицом в подушку. Карло слышал его, но никогда не подавал вида.

Карло очистил апельсин и бросил кожуру себе под ноги. Разделил фрукт пополам и протянул половину Антонио. Откусив дольку, Карло вдруг захихикал с набитым ртом.

– Ты чего? – спросил Антонио.

– Представляешь? Сын трезвенника делает вино.

Антонио слегка улыбнулся.

– Ну, может, именно потому ты и решил этим заняться.

– Чтобы отомстить за каждый раз, когда отец запрещал мне пить? – пошутил Карло.

– Нет, просто чтобы доказать, что он ошибался.

– Тогда я сделаю лучшее вино в мире, – сказал Карло, поднимаясь на ноги. – Вино, которое выпил бы даже он. – Он протянул руку Антонио и помог ему встать. – Хочешь сам повести на обратном пути? – спросил он, направляясь к машине.

– Нет-нет, избави Боже, – замахал руками Антонио. – Это не для меня.

* * *

Скрепя сердце Анна принялась готовить ко дню рождения Карло каштановый пирог по бабушкиному рецепту, свой любимый кастаньяччо. В последний раз она пекла его в тот день, когда ее Клаудии исполнилось три месяца. Лоренца буквально вырвала у нее обещание насчет кастаньяччо, сгорая от нетерпения впервые отметить день рождения дяди всем вместе. Она так настаивала, что Анна в конце концов сдалась. В этом, подумала она, племянница вся в Агату: та тоже долбила тебя, пока не добивалась своего.

Так что Анна раздобыла, и не без труда, кило каштановой муки, изюм и кедровые орешки. А утром, едва только Карло выскочил из постели – неизвестно куда, черт его дери, он так торопился, даже кофе вместе с ней не выпил, – расчистила кухонный стол, надела фартук, убрала волосы под шелковую косынку и закатала рукава черного платья.

Анна как раз замешивала тесто, когда услышала настойчивый гудок клаксона. Руки были по локоть в липком тесте, но она все равно подошла к двери и распахнула ее:

– Это кто же тут так расшумелся?

Карло стоял прислонившись к машине, скрестив руки на груди и сияя от восторга. Анна молча обошла автомобиль кругом, внимательно его разглядывая, и наконец вынесла вердикт:

– Что ж, цвет мне нравится… А сколько ты за него отвалил, даже знать не хочу.

Но потом все же улыбнулась. Антонио, оставшийся сидеть в машине, заметил, что у Анны мука на подбородке и нижней губе. Ему нестерпимо захотелось взять ее лицо в ладони и стереть муку тысячей мелких влажных поцелуев. И картинка, возникшая в его воображении, вдруг превратилась в явь: Карло склонился к лицу Анны и неспешно, короткими поцелуями слизал муку с ее губ.

– Не терпится попробовать твой пирог… – прошептал он ей на ухо.

– Пойду я, – оборвал их Антонио, резко выскакивая из машины.

– Погоди, я тебя провожу, – немного удивленно сказал Карло.

– Да ладно, тут два шага, – отмахнулся Антонио и, почти бегом удаляясь прочь, бросил: – До вечера.

* * *

Карло уже десять лет не отмечал день рождения в родном городке, поэтому в этот раз решил закатить пир горой. Пригласил кучу народа – всех, кого встречал на улице в последнее время: старых друзей, шапочных знакомых и даже нескольких совсем чужих людей. Заказал пятнадцать литров красного вина в местной винной лавке и закуски в траттории.

– Готовь на свой вкус, – сказал он повару. – Главное, чтобы всего вдоволь было.

Первыми явились Антонио с Агатой, которая по случаю нарядилась в бордовый костюм с позолоченными пуговицами. Рыжие волосы собрала в маленький шиньон, губы накрасила помадой в тон, подчеркивающей каждую морщинку. Мочки ушей будто удлинились под тяжестью массивных золотых серег, которые Агата с гордостью выставляла напоказ.

Лоренца опередила родителей и кинулась к Анне, которая и в этот вечер, как всегда, была в черном.

– А меня-то чего не обнимаешь? Именинник вообще-то я, – шутливо возмутился Карло, щекоча племянницу за бока.

Со смехом вывернувшись, Лоренца привстала на цыпочки и чмокнула дядю в гладко выбритую щеку, пахнущую ментолом.

Вскоре к Анне в дом, казалось, разом ввалился весь город. Это было похоже на встречу, которую всячески стараешься оттянуть, но в конце концов она становится неизбежной. Десятки людей – нескончаемый поток поцелуев, объятий, рукопожатий, похлопываний по плечу. Мужчины снимали шляпы и галантно целовали ей руку, женщины чинно касались губами щеки. Чтобы хоть ненадолго вырваться из этого круговорота и избежать прикосновений, Анна отошла к граммофону и поставила свою любимую пластинку – «Поговорим о любви, Мариу».

Она замерла на мгновение, стоя спиной к залу и гомонящей толпе. Анна не привыкла к такому бурному проявлению чувств. Но сегодня был день Карло, и она не могла его испортить, надувшись словно мышь на крупу. Анна вздохнула, мысленно встряхнулась и, набравшись смелости, вновь повернулась лицом к гостям.

Деревянный стол в центре гостиной ломился от угощений и кувшинов с вином. Агата вместе с Лоренцой сновали туда-сюда из кухни, следя, чтобы ни в чем не было недостатка.

– Угощайтесь! – приглашал Карло каждого входящего, указывая на стол, а сам стоял с сигарой в зубах и бокалом в руке.

Анна какое-то время наблюдала за мужем. Ничего удивительного, что ее Карло искрился, будто только что откупоренная бутылка игристого, – она всегда это в нем любила, с самой первой встречи. Когда он за ней ухаживал, Анна не могла и шагу ступить по крутым улочкам Пиньи, чтобы Карло не выскочил откуда ни возьмись: он, будто фокусник, появлялся из-за каждого угла.

– Синьорина, да вы никак преследуете меня? Знаете ли, это уже навязчивость, – поддразнивал он, хотя было очевидно, что это он ходит за ней по пятам.

Анна качала головой и шла дальше, посмеиваясь про себя. Она знала – в следующем переулке Карло снова выскочит ей навстречу. Анна влюбилась в его жизнерадостность, непосредственность, в ту легкость, с которой он смотрел на жизнь. Сама-то она выросла в строгой чопорной семье, среди людей рассудительных и осторожных. Они досконально знали все правила этикета, но не могли произнести простое «Я тебя люблю». Так и умерли, ни разу ей этого не сказав…

Под звуки затихающей мелодии Анна подошла к столу, налила себе выпить и отправилась в сад – ей хотелось немного побыть в тишине. Она опустилась на свою любимую скамейку, вздохнула и, закрыв глаза, с наслаждением вдохнула аромат базилика.

Антонио единственный заметил ее отсутствие. Он торопливо извинился перед отцом одноклассницы Лоренцы, с которым о чем-то болтал, и пошел за Анной.

– Как ты? – тихо спросил он, подойдя сзади.

Анна резко обернулась. Антонио неспешно приблизился, но остался стоять, сунув руки в карманы брюк. Она передернула плечами:

– Как рыба, выброшенная из воды. Вот как я себя чувствую.

Антонио стиснул рукой спинку скамьи.

– Раньше я твердо знала, кто я, – продолжила Анна. – У меня была работа, ученики, свои места. Своя жизнь… А теперь… Я даже не понимаю, что люди вокруг говорят.

Антонио улыбнулся.

– Это не всегда плохо. Люди столько всякой ерунды болтают… – Уголки губ Анны чуть дрогнули в намеке на улыбку, и Антонио добавил: – Но мне жаль, что тебе так тяжело.

Они помолчали несколько секунд. Потом Анна нарушила тишину:

– Мне совершенно нечего читать.

– Что ж, это легко исправить. Городская библиотека неплохо укомплектована. Если хочешь, могу тебя туда сводить.

– Да, с удовольствием, – кивнула Анна. Она поднялась со скамьи и вдруг заметила, что воротничок рубашки Антонио с одной стороны загнулся.

Будто это было самым естественным жестом на свете, Анна потянулась и поправила воротник, разгладив его.

– Вот, теперь порядок, – удовлетворенно заметила она. – Ладно, пойдем в дом.

Антонио застыл как громом пораженный и пробормотал невнятное «спасибо». От прикосновения тонких пальцев Анны к коже на шее по телу пробежала странная дрожь, а внутренности будто сжало тисками непонятного волнения.

Весь остаток вечера Антонио избегал смотреть на Анну и держался в стороне. Даже когда под всеобщие аплодисменты и поздравительные тосты Карло разрезал кастаньяччо и с аппетитом откусил кусок. Пока брат, обняв Анну за талию, целовал ее, благодаря за угощение, Антонио незаметно выскользнул в сад. Он присел на скамейку и поднял глаза к звездному небу.

* * *

Празднование закончилось глубокой ночью. Лоренца в какой-то момент задремала на диване, и никто не решился ее будить. Поэтому Антонио с Агатой отправились домой вдвоем. Он шел молча, а она, со смазанной помадой, всю дорогу жаловалась, что ей пришлось бегать на кухню, пока Анна развлекалась.

– Сейчас приду, – бросил Антонио, когда они вошли в дом.

В полумраке гостиной он открыл бутылку граппы, приник губами к горлышку и жадно глотал, пока жжение алкоголя не разлилось по груди, заставив надсадно кашлять. Антонио отставил бутылку и поднялся наверх. Тихонько приоткрыл дверь спальни, разделся, сбросив одежду прямо на пол, и голышом нырнул под одеяло. Агата уже спала, свернувшись на боку. Он стянул с нее трусы.

– Ты чего? – сонно пробормотала она, приоткрыв глаза.

– Повернись, – хрипло приказал Антонио.

Агата молча подчинилась. Он овладел ею с закрытыми глазами, не глядя в лицо и зажимая ей рот ладонью.