Читать книгу "Почтальонша"

4

Январь–февраль 1935 года

Агата объявила новость в канун Рождества, за ужином. Когда все расселись за накрытым столом и приготовились поднять бокалы для первого тоста, она объявила, что Бог вновь одарил ее величайшим счастьем – она беременна.

По ошеломленному, застывшему лицу Антонио все поняли, что и для него это полная неожиданность.

– Ты уверена? – еле слышно выдавил он.

– Доктор сказал, что да, – ответила Агата, утирая слезы.

Карло обогнул стол, подошел к ней и горячо поздравил:

– Я так за вас рад! – Он поцеловал невестку в щеку.

Анна подалась вперед и протянула руку с другого конца стола:

– Чудесная новость!

Агата пожала ее ладонь и повернулась к дочери, которая глядела на нее немного растерянно.

– Ты слышала? У тебя будет братик, – пояснила она, погладив себя по животу.

Лоренца распахнула глаза и кинулась обнимать Агату:

– Я так счастлива, мамочка! Прямо счастлива-пресчастлива!

Затем она покосилась на застывшего отца, будто колдовские чары превратили его в изваяние. Но на самом деле Антонио парализовали нахлынувшие яркие воспоминания о первой беременности Агаты. Те бесконечные, удушающие девять месяцев, когда жена то и дело разражалась слезами, боялась оставаться дома одна и идти в магазин, если ее некому проводить. Ночи превратились в ад – Агата никак не могла уснуть, а дни проходили в бесконечных жалобах на усталость. К тому же приходилось тщательно взвешивать каждое слово, чтобы ненароком не задеть ее за живое. Как он сможет вынести этот кошмар снова, особенно теперь, когда Агата уже не девочка? И девять-то лет назад было тяжело, а уж сейчас, когда ей тридцать пять…

– А ты что скажешь, Антонио? – дрогнувшим голосом спросила Агата. – Ты словно призрака увидел, – добавила она, с неловкостью глядя на родню.

Анна и Карло обменялись красноречивыми взглядами.

– Папочка, ты не рад? Ну скажи же что-нибудь! – взмолилась Лоренца, тревожно заглядывая отцу в лицо.

– Да, – пробормотал Антонио. – Да, конечно, я рад.

Карло попытался сгладить неловкость:

– Он так счастлив, что просто потерял дар речи.

Агату, словно по волшебству, отпустило:

– Правда? – спросила она, нежно глядя на мужа.

Антонио наконец встал, подошел к жене, опустился рядом на корточки и поцеловал ее в мягкий живот. Кажется, никто не заметил, что в его движениях было нечто автоматическое, будто он играл роль согласно сценарию. Агата погладила его по волосам:

– Надеюсь, на этот раз будет мальчик.

Анна вскинула бровь, но промолчала.

* * *

Агата потеряла ребенка в самом начале третьего месяца, в последних числах января. Когда Антонио нашел ее на лестнице, скорчившуюся, в ночной рубашке, пропитанной кровью, он понял, что чрево его жены снова опустело. И в глубине души с облегчением выдохнул.

Вернувшись из больницы, Агата забралась в кровать, вцепившись в серебряные четки, и не вставала три недели. Временами бормотала молитвы, но отлично понимала – это был ее последний шанс стать матерью. И никак не могла с этим смириться.

Лоренца прибегала из школы, проходила через темные безмолвные комнаты, забиралась в спальню к матери и прижималась к ней. А Агата лежала, отвернув к стене потухшее лицо. Антонио возвращался с маслодельни к обеду и ужину, заглядывал в дверь и спрашивал, не нужно ли ей чего. Агата отрицательно качала головой и натягивала одеяло повыше. Тогда он просто ставил на тумбочку поднос с едой и кувшин воды, но жена к ним почти не притрагивалась.

– Тетя Анна, сделай что-нибудь, пожалуйста, – умоляла Лоренца.

В тот день она сама пробежала те несколько метров, что разделяли их дома, и постучалась к тете с дядей. Анна усадила девочку к себе на колени, крепко обняла и пообещала помочь. До этого она несколько раз приходила навестить Агату, но та будто не замечала ее присутствия. Потом Анна махнула рукой. В этом состоянии невестка слишком напоминала ей саму себя после смерти Клаудии. Тогда Анна тоже замкнулась в своем горе, отгородившись от всего мира. Она понимала Агату, но смотреть на эти страдания было выше ее сил.

На следующее утро спозаранку Анна постучала молоточком в дверь Антонио и Агаты. На руках у нее сидел Роберто, а свободной рукой она прижимала к себе томик «Грозового перевала». Антонио открыл дверь, заспанный, в пижаме и с торчащими во все стороны волосами.

– Как она? – спросила Анна.

Он лишь передернул плечами и скривил рот.

– Ясно, – коротко кивнула Анна. – Иди на работу. Я с ней побуду.

Она поднялась на второй этаж и осторожно приоткрыла дверь в спальню, впуская внутрь немного света. Положила книгу на комод и, по-прежнему держа Роберто на руках, раздвинула плотные шторы на окнах. Агата приоткрыла глаза, но тут же зажмурилась, недовольная ярким солнцем. Анна усадила Роберто в кресло, взяла книгу и придвинула стул к кровати.

– Я знаю, что ты не спишь, – сказала она.

Агата не ответила. Тогда Анна пристроила книгу на коленях, открыла на первой странице и принялась читать вслух:

– «Я только что вернулся от своего хозяина – единственного соседа, который будет мне здесь докучать. Место поистине прекрасное! Во всей Англии едва ли я сыскал бы уголок, так идеально удаленный от светской суеты»[10]10
  Пер. Н. Вольпин.


[Закрыть].

Она читала без остановки до самого обеда, а потом захлопнула книгу.

– Это конец? – слабым голосом спросила Агата, открыв глаза.

– На сегодня – да, – улыбнулась Анна. – Продолжим завтра.

Она вернулась на следующее утро. И потом приходила каждый день в течение двух недель. Анна готовила на всех, терпеливо кормила Агату с ложечки. Зачерпывала из синей жестяной баночки крем Nivea и втирала его в сухую кожу ее рук, скрупулезно массируя кутикулы. Пару раз даже заставляла Агату подняться с постели – нужно было помыть ей голову.

– Потом сразу ляжешь обратно, – успокаивала она больную.

Когда Агата ненадолго засыпала, Анна клала книгу на тумбочку и, стараясь не шуметь, на цыпочках выходила из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь. Она потягивалась, разминая затекшую спину, спускалась на первый этаж и варила себе кофе. Пила его не торопясь, прохаживаясь по дому. Пыталась представить себе маленького Карло – как он дремлет на зеленом диване, играет на ковре или с веселым визгом носится из кухни в гостиную. Должно быть, тот еще сорванец был, думала она, улыбаясь своим мыслям. Задерживала взгляд на кресле у окна, в котором теперь всегда сидел Антонио, а когда-то проводила дни его мать. Карло почти никогда о ней не рассказывал. Стоило Анне завести разговор, он бормотал что-то невнятное и спешил сменить тему. Она лишь знала, что мать была для него одновременно и призрачно далекой, и удушливо близкой. А когда она умерла, Карло не слишком убивался. По крайней мере, так он сам говорил.

От кресла Анна обычно шла к закрытой двери в кабинет Антонио, но всякий раз останавливалась как вкопанная. Ей отчаянно хотелось туда заглянуть, но она сдерживалась из последних сил. «Мама сказала бы, что входить без разрешения – ужасно неприлично», – одергивала она себя. Но однажды утром Анна обнаружила, что дверь приоткрыта – должно быть, Антонио спросонья забыл ее закрыть. Она тихонько вошла и огляделась. Одну стену сплошь занимал деревянный стеллаж, плотно уставленный книгами. «Неужели Антонио и правда все их прочел?» – недоверчиво подумала Анна. У противоположной стены стояли бархатный синий диван и низкий стеклянный столик, на котором лежала книга и стоял стакан с водой. Центр комнаты занимал элегантный письменный стол красного дерева и стул с ярко-алой подушкой.

Анна присела на краешек стула и почти с благоговейным трепетом начала перебирать вещи на столе: позолоченную перьевую ручку и роман, о котором она никогда прежде не слышала. На обложке было написано – «Отцы и дети» Ивана Сергеевича Тургенева. Еще один русский, с нежностью подумала она. Рядом лежала раскрытая тетрадь с заметками и выписками, сделанными аккуратным изящным почерком. Анна подалась вперед, вчитываясь во фразы, которые Антонио, должно быть, переписал из романа: «Нигилист – это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип». И чуть ниже: «Они молчали оба; но именно в том, как они молчали, как они сидели рядом, сказывалось доверчивое сближение».

Затем ее взгляд упал на черно-белое фото в серебряной рамке. Анна придвинула его к себе: на снимке маленькие Карло и Антонио были одеты как настоящие франты. Она улыбнулась, прижав руку к сердцу. Антонио на фото был серьезен и сдержан, а Карло, пристроившись рядом, корчил фотографу озорную гримасу. С тех пор ничего не изменилось, с улыбкой подумала Анна.

* * *

Однажды утром, когда Анна читала вслух «Грозовой перевал», Агата вдруг перебила ее:

– Что случилось с Клаудией? – спросила она.

Анна почувствовала, как ком подступил к горлу. Она оторвалась от страницы и несколько мгновений молча смотрела на невестку. Потом закрыла книгу и ответила бесцветным голосом:

– Она умерла во сне. Необъяснимая смерть, как сказал врач. – Агата приподнялась и села в постели, сцепив пальцы, а Анна продолжала: – Накануне вечером она была совершенно здорова… Я искупала ее, мы играли с мыльными пузырями. Я спела колыбельную, и она спокойно заснула в своей кроватке, укрытая розовым шерстяным одеяльцем. А наутро не проснулась.

Анна подняла глаза к потолку, сдерживая слезы. Она не стала рассказывать, как долго винила себя, считая, что дочь умерла по ее недосмотру. Как прокручивала в голове каждую минуту того вечера, как путались реальность и домыслы, окутывая разум непроницаемым туманом. Может, вода для купания была слишком горячей или слишком холодной? Да нет же, она точно помнила, как проверяла температуру локтем. Вдруг Клаудия не срыгнула после последнего кормления? Кажется, все-таки срыгнула. Или, может, ударилась головкой, а Анна не заметила? Но в тот день малышка не плакала и не капризничала…

– Бедная малышка, – прошептала Агата, накрыв руку Анны своей ладонью. – Теперь нас с тобой объединяет общее горе.

Анна открыла было рот, чтобы возразить, но промолчала.

* * *

В начале января прибыла партия из сорока тысяч виноградных саженцев, заказанных Карло: тридцать пять тысяч сорта «ниуру мару» и пять тысяч «мальвазия нера» из окрестностей Бриндизи. Шпалеры для лоз были уже готовы – их установили в точности по указаниям дона Чиччо.

Когда Карло впервые привел старика осмотреть земли, на следующий день после памятного визита, дон Чиччо упер руки в бока и обвел взглядом горизонт. Потом начал вещать. Прежде всего, объяснил он, нужно распланировать посадки. Если все сделать правильно, можно высадить до четырех тысяч лоз на гектар. Расстояние между рядами должно быть не меньше двух с половиной метров, от силы – три. Дон Чиччо отмерил три широких шага, показывая, как это должно выглядеть. Но когда он увидел, что Карло с усердием прилежного ученика записывает каждое его слово в блокнот в черной обложке, дон Чиччо лишь усмехнулся:

– И чего ты там строчишь? Я сам пришлю тебе опытных работников, они уже знают, что к чему.

Так Карло нанял два десятка крестьян, большинство из которых когда-то работали на дона Чиччо. Видно было, что тяжелый труд им не в новинку. Меньше чем за два месяца они размерили и разбили участки, установили деревянные столбы и натянули проволоку. Тем временем Карло заказал табличку с надписью «Винодельня Греко». Поручил работу «художнику по вывескам», державшему крохотную лавчонку в самом сердце Лечче. Изящные наклонные буквы были выведены белой краской на дощечке из оливкового дерева. Когда Карло с гордостью продемонстрировал табличку дону Чиччо, тот скривился:

– Ни к чему эта мишура.

Карло немного расстроился, но спорить не стал.

После того, как партии саженцев доставили на больших телегах, наконец-то началась посадка. Дон Чиччо четко обозначил: лучшее время высаживать виноград – между осенью и концом зимы, в период покоя лозы. В эти дни он каждое утро являлся на виноградник проверить, как идут дела. Ведь это был самый ответственный этап. Дон Чиччо вышагивал между рядами, заложив руки за спину и зорко оглядываясь по сторонам. Время от времени он останавливался и распекал кого-нибудь из работников:

– Нет, эта яма никуда не годится! Минимум полметра в ширину.

– Так тут и есть полметра, – возражали ему.

– А ну-ка измерьте. Мне на глаз кажется, тут и тридцати пяти сантиметров не будет.

И всякий раз работникам приходилось признавать его правоту. Карло ходил за ним по пятам, стараясь перенять как можно больше. Правда, уже без блокнота. И вот теперь, когда с саженцами было покончено, дон Чиччо окинул виноградник удовлетворенным взглядом:

– Ежели все пойдет как надо, года через два увидишь первые гроздья. Максимум – через три.

– Как это – через три года? – изумился Карло. – Так долго? Я-то думал, первый урожай соберем уже на следующий год…

Дон Чиччо расхохотался от души:

– Ага, на следующий год, как же! Придержи коней. Тут терпение нужно. Саженцы должны пройти свой цикл, превратиться в ту лозу, какую ты себе вообразил. Тебе всегда подавай все и сразу…

Карло бросил на него уязвленный взгляд, но пришлось смолчать и проглотить недовольство. Он зависел от дона Чиччо, и пока что надо было держать язык за зубами. Хотя, конечно, его менторский тон начинал порядком утомлять.

– Сейчас надо дать им расти свободно, не вмешиваясь, – продолжал проповедовать дон Чиччо. – О первой обрезке поговорим следующей зимой. А ты пока думай, как винодельню отстроить.

* * *

Кармела проснулась от холода. Поежившись, она повернулась на бок и подышала на озябшие руки. Рядом Никола спал глубоким сном, судя по тяжелому хриплому дыханию. Кармела нащупала на тумбочке будильник и повернула его циферблатом к себе. Семь утра, а звонок заведен только на восемь. Нет уж, подумала она, больше все равно не усну. Лучше пораньше приняться за работу – дел невпроворот. Не счесть пальто, которые нужно подлатать или ушить: ведь они переходят от отца к сыну. А еще фланелевые брюки с истрепанными кромками. Шерстяные платья и костюмы, требующие подгонки по фигуре. Одеяла, на которых нужно заштопать прорехи. В последние недели Кармела работала без передышки. А сегодня еще предстояло лично доставить одежду синьоре Тамбурини. Настоящая морока – на дорогу туда и обратно и на примерку уйдет больше часа. Но Кармела просто не могла отказать: Тамбурини была ее самой состоятельной клиенткой. Предпочитаю мерить платья в теплой спальне, у камина, а не в сырых стенах ателье, говорила она.

Кармела умылась, оделась, побрызгала за ушами жасминовыми духами собственного изготовления (для них она замачивала лепестки в спирте, разведенном очищенной водой). Потом отправилась будить сына. Поцеловала Даниэле в лоб и велела не засыпать, а то опоздает в школу.

Никола отворил дверь спальни и вышел к жене в гостиную. На нем была пижама из чесаной шерсти, пуговицы едва сходились на выпирающем животе. Кармела подумала: если муж еще растолстеет, придется шить ему обновку. В конце концов, Никола старше ее на целых двадцать лет – через полгода стукнет пятьдесят. И разница в возрасте уже ох как заметна… Лысина все ширилась день ото дня. А ведь когда они поженились, без малого одиннадцать лет назад, волосы у него еще были. По крайней мере, так Кармеле помнилось.

– Уже уходишь? – спросил муж.

Кармела накинула пальто и вытащила волосы из-под воротника. Если закрепить их шпильками, будет совсем невыносимо – голова и так раскалывалась от недосыпа. Лучше распустить. На ходу она бросила:

– Отнесу одежду синьоре Тамбурини. Пойди проверь Даниэле, как бы снова не уснул, – попросила она мужа, уже выходя за дверь.

Кармела быстрым шагом отправилась в путь. На пальце у нее покачивались пять вешалок с готовыми женскими костюмами, бережно завернутыми в папиросную бумагу. Вилла Тамбурини располагалась почти в центре. Чтобы попасть туда, пришлось срезать путь по улице Паладини. В детстве Кармела и сама жила на этой улице, прямо напротив дома, где теперь обитал Антонио. Так что сейчас ей поневоле пришлось пройти мимо жилища Карло и Анны, прежде чем свернуть направо.

Кармела замедлила шаг. Перед подъездом стоял припаркованный «Фиат-508». Все окна были еще закрыты, белые занавески задернуты. Кармела остановилась на миг, подняла взгляд туда, где располагалось окно спальни. Она прекрасно помнила этот дом, как будто побывала там только вчера. В детстве они с Карло и Антонио частенько захаживали сюда полдничать. Дядюшка Луиджи неизменно встречал их богатым угощением, которое готовила его домоправительница. Пироги с айвой, миндальное печенье, свежий хлеб, апельсиновый и мандариновый джем… Пока дети с аппетитом уплетали лакомства, дядя Луиджи сидел рядом, опершись на трость, и с удовольствием за ними наблюдал.

Кармела всегда думала, что когда-нибудь они с Карло будут жить в этом доме. И она станет важной синьорой, а не будет гробить зрение за шитьем. Ей представилось, как там, за окнами второго этажа, еще спят в обнимку Карло и Анна. Если бы не эта женщина, с горечью подумала Кармела, сейчас рядом с Карло лежала бы она, Кармела. А в комнате в конце коридора, где в детстве порой ночевали Карло с Антонио, спал бы Даниэле. Они могли бы стать настоящей семьей. Если бы только Анна не встала на пути…

Воспоминания о том проклятом письме до сих пор жгли огнем. Карло исписал три страницы убористым почерком, только чтобы признаться: он встретил другую. Ее зовут Анна. И его сердце теперь принадлежит ей. Это вышло внезапно, будто молнией поразило, – так он написал. И просил Кармелу больше его не ждать, так будет нечестно. Но уж чего-чего, а гордости Кармеле было не занимать. Поэтому письмо Карло, на которое она так и не ответила, полетело в камин. И не только для того, чтобы оно не попало на глаза кому не следует. В первую очередь потому, что Кармела предпочла бы умереть, лишь бы не говорить, что ее бросил парень. Да еще и обрюхатил, ко всему прочему.

Их с Карло единственный раз случился за два месяца до этого, когда он приехал погулять на свадьбе Антонио в качестве свидетеля. И это было ошибкой. Но откуда ей тогда было знать истинную мужскую природу? Кармела не сомневалась: Карло вернется и поведет ее к алтарю. Ведь он это обещал, глядя в глаза, прямо перед тем, как сесть в автобус, который опять увозил его прочь…

Кармела смотрела, как письмо превращается в пепел, и плакала от ярости и обиды. Тогда она дала себе зарок: Карло ни за что и никогда не узнает. Не заслужил он этого ребенка. «Делом», как родители обозвали ее беременность, занялся дон Чиччо. Он живо организовал свадьбу: Никола Карла был одним из многочисленных дочкиных ухажеров. Выбор пал именно на него – немолод и глуповат, из тех, кому можно безнаказанно наставлять рога. Кармеле пришлось согласиться на этот вынужденный брак. «Так надо, если не хочешь позора», – пригрозил дон Чиччо. Кармела заплакала от одной мысли, что придется идти под венец с мужчиной, который годится ей в отцы. Но мать утешающе положила руку ей на плечо: «Один другого не лучше, дочка. В конце концов, все мужики одинаковы».

Вдруг занавеска на окне спальни отдернулась, и Кармела увидела за стеклом профиль Карло. Распахнув глаза, она торопливо зашагала прочь, цокая каблуками по брусчатке.

5

Апрель–май 1935 года

Библиотекарь оказался любезным мужчиной с редкими волосами и мягким взглядом. Анна поблагодарила его и направилась к выходу, прижимая к груди увесистый том «Отверженных» Виктора Гюго и более тонкую книгу «Мертвых душ» Николая Гоголя. Первую она выбрала сама, хотя было до боли обидно, что у них не нашлось издания на французском, подумала она с тяжелым вздохом. Вторую, конечно же, посоветовал Антонио. «Этот роман одновременно жестокий и смешной. Мне очень хочется узнать, что ты о нем думаешь», – сказал он ей. Ох уж этот Антонио и его страсть к русским писателям… Однажды Анна даже спросила его, почему они ему так нравятся. И тот ответил, что, по его мнению, русские лучше всех умеют не только описывать людские страдания, но и сопереживать им. «Они дают почувствовать, что ты не какой-то неправильный, что ты просто человек», – добавил он.

Анна шла домой, предвкушая часы, которые проведет за чтением на скамейке в своем тайном саду, jardin secret, – особенно теперь, когда дни снова стали теплыми и полными ароматов. Ее внимание привлек шум, доносившийся от небольшой толпы, собравшейся у бара «Кастелло». Анна встала за спиной рослого крепкого парня, чьи перепачканные чем-то черным руки порхали в воздухе, и спросила:

– Что случилось?

Парень резко обернулся и уставился на нее округлившимися глазами, сдвинув и без того сросшиеся брови. Это был Марио-чистильщик. Или, вернее, Марио-сплетник, как его все называли.

– Феруччо умер, – ответил он.

– Какой еще Феруччо? – спросила Анна.

– Какой-какой? Почтальон наш, – изумился тот.

– У него было что-то с легкими, – уточнил кто-то.

Феруччо… Ах да, теперь она вспомнила. Несколько раз она его видела – ходил тут в форме, с сумкой. Анна передернула плечами и не прощаясь ушла восвояси.

О Феруччо она и думать забыла, пока через пару дней ветер перемен не взметнул полы ее траурного платья. С некоторым трудом ей удалось уговорить Агату, которой стало чуть получше, сходить вместе за покупками. Едва они вышли из лавки зеленщика, как Анна приметила объявление, приколотое к деревянной доске у большой пальмы на площади Кастелло. ЕСТЬ РАБОТА – гласили крупные буквы в центре белого листа.

– Погоди-ка минутку, – сказала Анна и направилась к доске.

Немного нехотя Агата присоединилась к ней и принялась читать вслух: «В связи с безвременной и прискорбной кончиной нашего любимого земляка Феруччо Пизанелло Королевская почта объявляет набор на должность почтальона. За информацией обращаться в почтовое отделение. 20 апреля 1935 года».

– Надо же, уже нового почтальона ищут, – заметила Анна.

Невестка рассеянно кивнула.

– Ага. Ну все, пойдем уже, – сказала она, потянув Анну за руку. – Нам еще к молочнику нужно.

* * *

Зима выдалась не такой дождливой, как надеялся Карло, и ему приходилось то и дело нанимать поденщиков, чтобы поливали саженцы. Но по весне, когда на виноградных кустах начали проклевываться зеленые побеги, его радость не знала границ.

– Прижились, – заключил дон Чиччо, оглядываясь по сторонам, подбоченившись, как обычно. – Повезло тебе.

– Это все ваши советы, – ответил Карло.

– Все равно молодец, – усмехнулся дон Чиччо и принялся вещать, указывая на саженцы: – Теперь гляди, больше не тревожь их. Помни, что я говорил: в первый год лучше не обрезать. Ради всего святого! А то есть тут любители…

Многие прямо с ножницами наизготовку встречают молодые побеги, но дон Чиччо с таким подходом был решительно не согласен. Нечего зря тревожить саженцы.

– А теперь отвези-ка меня домой, – неожиданно сказал он. – Устал я что-то, спина разболелась.

И тут же направился к машине. Они уселись в «Фиат-508» и молча поехали по дороге, ведущей к дому дона Чиччо.

– Погодите, я помогу вам выйти, – сказал Карло, остановившись на площадке у каменного колодца.

Пока дон Чиччо, опираясь на руку Карло, выбирался из машины, из дверей родительского дома вышла Кармела – как всегда, элегантная и ухоженная, с волосами, уложенными в пучок, из которого выбивалась прядь, мягко спадающая на щеку, и ногтями, покрытыми красным лаком.

– Привет, – поздоровалась она.

Карло улыбнулся в ответ и проводил дона Чиччо до порога. Кармела чмокнула отца в щеку, а потом велела ему прилечь – на сегодня он уже достаточно набегался.

– Прости, это я его загонял, – сказал Карло, когда они остались одни.

Кармела бросила на него притворно укоризненный взгляд.

– Как ты? – спросил он.

– Работы много. Сейчас сезон свадеб.

– Надеюсь, муж не обижается, что ты его забросила?

– С чего бы? Деньги не лишние!

– А сын как? Видел его тут с отцом. Копия ты в детстве.

Кармела потупилась и поджала губы.

– Ну да, – пробормотала она. – В общем, он тоже в порядке, – ответила она, заправляя за ухо непослушную прядь.

В повисшей тишине Карло поймал себя на том, что пялится на эту прядь, как загипнотизированный. Да, время было не властно над красотой Кармелы… наоборот. Теперь, когда она осознавала свое влияние на мужчин, ее очарование лишь возросло. Он встрепенулся, прокашлялся и одернул пиджак.

– Пожалуй, мне пора, – сказал он и зашагал к машине.

Невозмутимая Кармела смотрела, как он садится за руль, заводит мотор и спешно уезжает. «Будто от грозы спасается», – подумала она и не смогла сдержать улыбку.

* * *

Анна вернулась домой, неся две огромные сумки из рафии, под завязку набитые едой. Так случалось каждый раз, когда она ходила за покупками с Агатой. Невестка постоянно совала ей то одно, то другое: «Попробуй вот это…», «Смотри, какая вкуснятина…» В итоге Анна покупала куда больше, чем требовалось. Со вздохом она водрузила сумки на кухонный стол и открыла дверь в свой jardin secret. Дошла до скамейки, присела на минутку перевести дух. На ветках гранатовых деревьев набухали первые робкие бутоны – скоро они распустятся, и сад вновь заиграет красками, как в тот первый раз, когда она его увидела.

– О, мама пришла! – воскликнул Карло, тут же оказавшийся рядом с ней.

Он сунул ей на руки Роберто, наклонился и поцеловал жену в губы:

– Мне пора на винодельню… Там никак не выроют резервуары в подвале. Прямо скажем, кота за хвост тянут. К обеду не жди. Проголодаешься – ешь без меня.

Оставшись одна, Анна прижала к себе сына и снова вздохнула. С тех пор, как Карло затеял авантюру с виноградником, они почти не виделись. А если и встречались, то лишь мельком. Покупка винодельни только усугубила ситуацию. Развалюха, приобретенная за гроши, требовала серьезнейшего ремонта. Но дело было не только в этом. Главное – Анну полностью отстранили от всего. Она ни разу даже не была на винодельне. «Вот закончим, тогда свожу тебя», – говорил Карло.

Анне частенько приходилось обедать без мужа и коротать часы в одиночестве. И эти часы тянулись бесконечно. Конечно, надо было заниматься Роберто, да и книги скрашивали досуг. Но все равно ей чего-то не хватало. Всегда не хватало. Анну огорчало и даже немного злило, что Карло не желает привлекать ее к делу. Будто ревниво оберегает свою затею. Но ведь он, когда женился, прекрасно знал: Анна создана не только для того, чтобы быть женой и матерью. Ей нужно работать, чувствовать, что она на что-то способна. Анна была бы рада просто помогать мужу в ожидании, пока где-нибудь не освободится место учительницы. Но Карло будто нарочно не замечал ее порывов.

Анна поцеловала сына в щечку и поднялась со скамейки. Усадила Роберто в коляску, бросила взгляд на сумки, которые еще предстояло разобрать. Ничего, подумала она, займусь этим позже. Сейчас нужно позаботиться о себе. Она покатила коляску прочь со двора. Дошла до площади, где в двух шагах от бара «Кастелло» находилась почта. Остановилась перед массивной двустворчатой дверью, одна створка которой была распахнута. А на закрытой белела табличка с часами работы:

С 8:00 до 14:00

С 15:00 до 19:00

Анна вошла, толкая перед собой коляску, и произнесла:

– Добрый день.

Казалось, все отделение умещается в одной комнате: стол посередине, два письменных столика, на одном из них – пишущая машинка. У стен – несколько тумб, картотека, большая доска объявлений, шкаф и закрытая дверь в дальнем конце.

– Добрый день, – поздоровался с ней мужчина, сидевший за одним из столов. Он был коренастый, смуглый, с резкими чертами лица и густой бородой. – Слушаю вас.

– Я прочла объявление на доске, – сказала Анна. – Вы ищете почтальона, верно?

– Да, синьора. Для мужа интересуетесь?

Анна вскинула бровь.

– Вообще-то для себя.

Мужчина окинул ее насмешливым взглядом.

– Что нужно сделать, чтобы принять участие в конкурсе? – совершенно серьезно продолжила Анна.

Мужчина усмехнулся.

– Вас это забавляет? – нахмурилась она.

– Еще как, – ответил тот и поднялся со стула. Открыв ящик, он достал лист бумаги, подошел к Анне и протянул ей. – Тут список всего, что требуется, – жизнерадостно продолжил он. – На эту должность конкурсный отбор. Знаете, что это означает?

Она испепелила его взглядом и выхватила лист.

– Разумеется, знаю.

Мужчина ухмыльнулся и вернулся за свой стол. Анна пробежала глазами перечень документов, которые ей предстояло предоставить: свидетельство о рождении, справку о несудимости, характеристику, документ об образовании…

От чтения ее отвлек голос мужчины, появившегося из двери в конце комнаты.

– Добрый день, – приветливо улыбнулся он. – Вам помочь?

Молодой, лет тридцати, с пышной кудрявой шевелюрой, глазами цвета прозрачного моря и добродушным круглым лицом.

– Мне уже помогли, спасибо, – ответила она.

– Синьора желает участвовать в конкурсе на должность почтальона, – встрял бородач, не скрывая сарказма.

Круглолицый слегка удивился.

– А, вот как… Я начальник почтамта, Томмазо Де Сантис, – представился он, протягивая руку.

Она ответила на рукопожатие.

– Анна Аллавена.

– Кармине уже все вам объяснил? – осведомился Томмазо.

– Он дал мне вот это. – Анна продемонстрировала лист.

Томмазо кивнул.

– Совершенно верно. Когда соберете все документы, приходите. – Он улыбнулся ей. – Заявление нужно подать до 14 мая.

– Спасибо, – сказала Анна, но не двинулась с места. Вновь пробежав глазами список документов, она подняла взгляд на начальника и произнесла: – Будьте любезны, бумагу и ручку. Судя по всему, мне нужно отправить несколько запросов. Лучше сделать это сразу – документы пошлют сюда из Пиньи. Это в Лигурии, знаете?

И она бросила вызывающий взгляд на Кармине. Застигнутый врасплох, Томмазо пробормотал:

– Да. Бумага и ручка. Конечно… – Он направился к своему столу и, протянув Анне то, о чем она просила, наконец удостоился ее улыбки.

* * *

Открыв глаза поутру, Анна не сразу вспомнила, что сегодня 13 мая. Эта мысль пришла ей в голову лишь позже, когда она полила кустики базилика и, сидя на скамейке в своем jardin secret, пила теплое молоко. И мысль эта ей досаждала. Анна никогда не любила праздновать свой день рождения. Так было всегда, с самого детства. Родители закатывали вечеринку, приглашали бабушек-дедушек, дядей-тетей и кузин, а она все время отсиживалась в вишневом шкафу в своей спальне и вылезала, лишь когда гости расходились, чем всякий раз доводила мать до исступления.

Карло, еще в пижаме и с Роберто на руках, вышел в сад, напевая:

– С днем рожденья тебя…

Анна обернулась и одарила улыбкой обоих. Карло коснулся ее губ поцелуем и погладил по волосам.

– С днем рождения, любовь моя, – прошептал он ей на ухо.

– Гланаты, – сказал малыш, указывая на цветущие деревья.