Читать книгу "Почтальонша"

– Гранаты, – поправила она.

Это был первый день рождения Анны на юге, и Карло хотелось, чтобы он стал особенным. Он знал, что саму Анну это совершенно не трогает, но вбил себе в голову, что ей будет приятно, если в такой день рядом соберется вся семья. Только это должен был быть сюрприз, он всех предупредил. Особенно Лоренцу. «У меня для тебя очень-очень важное поручение, – сказал он ей несколькими днями ранее. – После обеда ты должна занять тетю. Сходите на долгую-предолгую прогулку, чтобы мы с папой успели украсить сад к празднику». О еде должна была позаботиться Агата, приготовив свою несравненную мясную запеканку с картофельным гарниром.

Так Анна и провела вторую половину дня – бродила по округе с Лоренцой, которая в каждом поле заставляла ее останавливаться и собирать ромашки. Вернувшись вместе с племянницей, сжимавшей большущий букет, Анна застала Карло, Антонио и Агату стоящими у празднично накрытого стола с композицией из красных роз, серебряными приборами, хрустальными бокалами и горящими свечами. Лоренца округлила глаза, выронила букет и захлопала в ладоши.

– Вы такие молодцы! – воскликнула она.

– Маленькая плутовка, ты все знала? – спросила ее Анна.

«Надо было догадаться», – подумала она, пытаясь улыбнуться. В конце концов, она вышла замуж за человека, любившего праздники больше всего на свете. И, вопреки ее нежеланию, Карло раз за разом умудрялся устроить ей сюрприз. На первую годовщину он повез ее любоваться звездами на пляж в Бордигере[11]11
  Бордигера (Bordighera) – город и коммуна в Лигурии, расположенный на побережье Лигурийского моря недалеко от границы с Францией. Известен своими пляжами, живописными видами и мягким климатом. В первой половине XX века Бордигера была популярным курортом среди европейской аристократии и интеллектуальной элиты.


[Закрыть], прихватив два бокала и бутылку игристого, и с тех пор каждый ее день рождения удивлял какой-нибудь выдумкой. Однажды даже повел танцевать чарльстон…

Карло откупорил бутылку вина и разлил по бокалам.

– За Анну, – провозгласил он, подняв свой.

– За Анну! – слаженно откликнулись Антонио и Агата.

Все расселись за столом. Агата нарезала запеканку на треугольные куски и раздала каждому. Затем перекрестилась, сложила руки и, закрыв глаза, пробормотала короткую благодарственную молитву. Как обычно, за едой Антонио с Карло начали болтать про оливковое масло и вино, а Агата пустилась в один из своих монологов, сплетая в кучу всевозможные слухи. Анна слушала, кивая, хотя зачастую даже не знала, о ком речь. Потом, улучив момент тишины и ни к кому конкретно не обращаясь, она вдруг спросила:

– Вы знали Феруччо, почтальона?

– А то как же! С самого детства, – отозвался Карло.

– Упокой Господи его душу. Не старый ведь еще был, – пробормотала Агата.

– Он давно уже болел, – уточнил Антонио.

– Да уж. Бедный Феруччо, – вставил Карло.

– Ему ищут замену, заявки принимают до завтра, – продолжала Анна.

– М-м-м, – промычал Карло с набитым ртом.

Антонио воззрился на нее, заинтригованный поворотом беседы. И действительно, Анна тут же объявила:

– Я тоже подам заявление. Завтра.

И она отпила глоток вина. Карло с Агатой уставились на нее в изумлении. Антонио же, напротив, едва заметно улыбнулся.

– Милая, что ты такое говоришь? Ты, конечно, шутишь? – спросил Карло, то ли развеселившись, то ли встревожившись.

– Ничуть, – отрезала она.

– Но ты ведь женщина! – вскинулась Агата.

– И что с того?

– Да брось, Анна, – вмешался посмеивающийся Карло. – Работа почтальона – это не женское дело.

– Это кто сказал? – парировала она.

– Анна, ну в самом деле. Глядишь, в следующем году снова начнешь учительствовать. Может, место освободится. Если уж так хочется себя занять, всегда можешь подсобить мне на винодельне…

– Ах вот как! – вспыхнула Анна. – Теперь тебе понадобилась моя помощь. Теперь.

Карло уставился на нее, несколько обескураженный подобным обвинением.

– Быть почтальоном – это не для тебя, – слабо запротестовал он.

– Если уж на то пошло, это вообще не для женщин, – решительно уточнила Агата.

– И что же в этой работе такого неподходящего? – уязвленно спросила Анна.

– Прежде всего, это тяжело, – ответил Карло, откладывая вилку. – Целыми днями на ногах, в дождь и в зной. Посмотри, что стало с Феруччо… здоровье угробил. Давай начистоту. Нет на свете женщин-почтальонов.

– Не было, – сказала Анна.

Повисло молчание. Карло с напряженным лицом вновь наполнил свой бокал. Агата, потупив взор, провела пальцем по вышитому краю скатерти. Лоренцу так и тянуло сказать, что идея ей кажется прекрасной, но она поняла, что лучше не встревать.

– Ладно, поговорим об этом позже, – оборвал Карло, мрачнея. – Сменим тему.

– А ты? – обратилась Анна к Антонио. – Ты что скажешь?

Антонио прокашлялся. Посмотрел сперва на Агату, потом на Карло.

– Ну, – ответил он, пожав плечами, – если хочешь попробовать… почему нет?

– Да ты-то куда! – возмутился Карло. – Не потакай ей!

– Мне не нужно потакать, – перебила его Анна. – Я уже все решила. Документы подготовила.

– Это когда ж ты успела? – изумился Карло.

– Пока тебя не было, – съязвила она.

– Да не возьмут тебя, – сказал Карло.

Анна смерила его испепеляющим взглядом. Швырнула салфетку на стол и, поднявшись, ушла прочь.

– Тетя! – Лоренца попыталась остановить ее, но безуспешно.

* * *

В тот вечер Агата закатила Антонио скандал за то, что он встал на сторону Анны, защищая эту глупую, если не сказать безумную, идею. С чего ему взбрело в голову перечить брату? Он что, не слышал? Карло не желает, чтобы его жена занималась подобной работой! Он муж, в конце концов! К чему вмешиваться? Неужели каждый божий раз Антонио будет принимать сторону Анны? Лоренца заткнула уши и убежала к себе. Антонио молча заперся в кабинете, бросив Агату в одиночку бушевать за стеной.

В доме Карло и Анны, напротив, летали тарелки – целых две – и бокалы. Анна обвинила мужа в том, что он повел себя как деспот. Это inacceptable (недопустимо)! Она не за такого мелочного человека замуж выходила. Возвращение на юг превратило его в неузнаваемого imbécile (идиота)! Карло не замедлил с ответом: какая муха ее укусила, что она решила взяться за мужскую работу? Неужели ты не понимаешь, орал он, что над тобой будет потешаться весь город? Этого ты хочешь для своего сына?

Анна схватила тарелку, еще жирную от масла, и запустила ею в дерево. – Не смей приплетать сюда Роберто!

– Хочешь играть в летающие тарелки? Что ж, поиграем! – закричал Карло. Схватил еще одну и швырнул о садовую ограду.

– Je te déteste![12]12
  Я тебя ненавижу! (фр.)


[Закрыть] – вскричала она, потрясая сжатыми кулаками. – Et je hais de tout mon être ce village et ses habitants![13]13
  И я всей душой ненавижу эту деревню и ее жителей! (фр.)


[Закрыть]

– Говори по-итальянски! Мы в Италии!

Тогда Анна схватила хрустальный бокал и метнула прямо в Карло, задев его лицо. Он коснулся щеки и недоуменно воззрился на жену.

Глубокой ночью Антонио спал, растянувшись на диване в кабинете, с раскрытой книгой на груди, а Агата ворочалась в постели, таращась в потолок. Лоренца в соседней комнате спала в обнимку с тряпичной куклой.

Анна же с Карло до рассвета яростно занимались любовью.

* * *

Наутро Анна перевернула весь шкаф. Куда же запропастилось ее желтое платье с пышными рукавами? Ведь точно привезла с собой… Как сумасшедшая, она закопалась в вещи и наконец обнаружила платье – на дне ящика, измятое. Радуясь, Анна приложила его к себе поверх синего шелкового халата и посмотрелась в зеркало. Она знала, что когда-нибудь снимет траур. Ей не хотелось, чтобы Роберто, повзрослев, хранил о ней мрачные, темные воспоминания – о печальной, скорбящей матери. У нее не было ни малейшего сомнения: тот миг, когда мир вновь заиграет красками и она выбросит всю черную одежду, она не спутает ни с чем. Как удар молнии, coup de foudre. И вот этот миг наконец настал.

Она спустилась вниз с волосами, собранными в низкий пучок, и в шляпке-таблетке под цвет платья. Красавица, хоть в кино снимай. Карло, нервно расхаживавший по гостиной, сунув руки в карманы брюк, резко застыл и уставился на нее затаив дыхание.

– Ну как? – спросила она, покружившись. Карло вздохнул.

– Желтое платье… – изумленно протянул он. – Ты прекрасна, ты же знаешь.

– Я и хотела это услышать.

– Но не думай, что я одобряю эту затею.

– Знаю. Твои трудности, – ответила она, доставая из ящика буфета папку с документами и заполненным заявлением.

– Я думал, у нас общие трудности. Или нет?

– Видимо, нет…

– Анна… – пробормотал он, беря ее за руку. – Ты правда хочешь это сделать?

Она высвободилась из его хватки, сдернула с вешалки сумку и распахнула дверь.

– Полагаю, бессмысленно ждать, что ты пожелаешь мне удачи?

Карло промолчал.

– Вот и славно, – сказала Анна и, прижимая папку к боку, закрыла за собой дверь.

Она прошла по дороге, ведущей на площадь, и остановилась перед почтой. Но за миг до того, как войти, услышала оклик. Обернувшись, Анна увидела Антонио, спешившего к ней навстречу с Il Corriere della Sera в руке.

– Ты что здесь делаешь? – спросила Анна.

Слегка задыхаясь от бега, он ответил:

– Я был в баре, увидел тебя. Тебе… тебе очень идет это платье… – удивленно добавил он.

– Спасибо, – улыбнулась Анна.

– Я как раз собиралась зайти, – кивнула она на почту.

Антонио пробормотал:

– Конечно-конечно. Иди. – И, когда она уже шагнула к двери, крикнул вслед: – Удачи!

Анна на миг обернулась, одарив его улыбкой, и переступила порог отделения. Ей вспомнились слова Карло: «Тебя ни за что не возьмут». Она докажет, как сильно он ошибается.

* * *

В тот самый миг Карло нетерпеливо стучался в дверь ателье. Кармела открыла и удивленно уставилась на него.

– Я не вовремя? – спросил он.

– Ты никогда не бываешь «не вовремя», – ответила она, впуская его.

6

Ноябрь 1935 года

Анна вышла из дома спозаранку. На ней была синяя форма до щиколоток с красным воротником, фуражка с кокардой Королевской почты и черные туфли-лодочки без каблука. Перекинув через плечо кожаную сумку, она зашагала по улице.

– Доброе утро, синьора почтальонша, – поздоровалась соседка, в халате и шерстяной кофте на плечах, энергично подметавшая свой клочок тротуара в шесть плиток.

– И вам доброе утро, – ответила Анна, слегка приподняв фуражку.

На площади Микеле как раз выкатывал на тротуар ящики, полные апельсинов; Марио, примостившись на табурете на углу, чистил ботинки хорошо одетому господину в шляпе; парикмахер в белом фартуке курил сигарету на пороге, поджидая первого клиента. Анна направилась в бар «Кастелло».

– Как обычно? – улыбнулся Нандо.

Она кивнула, покосившись на двух старичков за столиком. Те резались в брисколу[14]14
  Брискола (ит. briscola) – популярная итальянская карточная игра на взятки для 2–6 игроков. Цель игры – набрать наибольшее количество очков, взяв карты определенного достоинства. Брискола широко распространена по всей Италии и имеет множество региональных вариантов.


[Закрыть], но тут же прервались и уставились на нее, перешептываясь и толкая друг друга локтями.

– Твой кофе с граппой, – сказал Нандо.

Анна взяла чашечку и опрокинула одним глотком, в упор глядя на тех двоих, что не сводили с нее глаз, разве только перестали болтать и пораскрывали рты. Она причмокнула, смакуя оставшийся на языке алкогольный привкус.

– Спасибо, Нандо, – сказала она и оставила на стойке монеты.

Ох и забавно же было понимать, что, стоит ей уйти, последуют привычные пересуды. Анна будто наяву слышала, как эти двое судачат о бабе, которая ни свет ни заря хлещет граппу. «Ну и дела», – сказали они как-то.

Войдя в здание почты, Анна поздоровалась сначала с Томмазо, ответившим улыбкой, а затем с Кармине, который, поглаживая бороду, бросил на нее привычный недоверчивый взгляд. Потом она открыла дверь каморки в глубине и поприветствовала телеграфисток, Элену и Кьяру. Обе «синьорины», как их звали, были не замужем. Первая – миловидная полная женщина с круглым лицом и легким нравом. Она жила со своей старшей сестрой, тоже незамужней. Кьяра была помоложе – пичужка в толстенных очках и с милой улыбкой, ухаживавшая за престарелой матерью. «Это мой дочерний долг», – говорила она, подразумевая, что двум ее братьям уже нужно было заботиться о женах и детях.

– А я пирог принесла, – сказала Элена. – Иди-ка сюда, попробуй кусочек. Миндальный.

Анна спросила, нельзя ли ей завернуть пирог с собой: она положит его в сумку и с удовольствием съест попозже. Затем она перешла к большому столу посередине и, как всегда, принялась сортировать корреспонденцию по стопкам, в зависимости от района города.

Среди писем, бандеролей и телеграмм затесался белый конверт. На нем значилось: Джованна Калоджури, Контрада Ла-Пьетра[15]15
  Контрада (ит. contrada) – традиционное обозначение небольшого поселения, района или квартала, особенно характерное для южных регионов, таких как Апулия и Сицилия.


[Закрыть], Лиццанелло (Лечче). Ни слова об отправителе, лишь место и дата, отпечатанные рядом с маркой, на которой красовался король Виктор Эммануил III: письмо было послано из Казалеккьо-ди-Рено, что в Болонье.

– Где это – Контрада Ла-Пьетра? – спросила Анна, вертя конверт в руках.

– Это еще кто шлет письма в Ла-Пьетру? – изумился Кармине.

– Понятия не имею, отправитель не указан.

Томмазо подошел к ней и прочел:

– Джованна Калоджури…

– Чего? Джованна-чокнутая? – встряла Элена, выглядывая из-за двери.

– Это еще кто? – спросила Анна.

– Одна сумасшедшая, – ответил Кармине.

– Да ну, она просто слегка странная. Я ее иногда встречаю то в одной лавке, то в другой, – вмешался Томмазо.

– Какая там странная, дура дурой, – отрезала Элена. – В школе она одна такая была, за три года читать так и не выучилась. Учитель ее каждый урок ставил коленями на горох. И по рукам линейкой лупил.

– А потом в один момент она совсем умом тронулась, – подхватил Кармине. – Припадки начались, швыряла все, будто бесноватая, – книжки, тетрадки, стулья… Пришлось из школы выгнать. И правильно сделали.

– Да, бедняжка, а потом еще эта история с тем парнем, который стал священником… – пробормотал Томмазо.

– А, точно, это ее и доконало. Ну и все, теперь она себя там, в Ла-Пьетре, и схоронила. Она да собака. Мать ее, святая женщина, Царствие ей Небесное, спорю на что хочешь, от горя померла. Но этой чокнутой еще повезло: она была единственная дочка, вот и прибрала к рукам все деньжата, а донна Розалина кое-что на черный день откладывала. Кухаркой у Тамбурини работала… А чокнутая, наверное, и не моется вовсе. Как в город приходит, от нее так несет… – поморщилась Элена, зажимая нос.

Анна вскинула бровь и, слегка оглушенная этой трескотней, спросила, как ей все-таки добраться до этой Ла-Пьетры, а то она уже опаздывает. Тут-то и выяснилось, что дом Джованны стоит за городом, там, где раскинулись оливковые рощи; тяжело придется ее бедным ногам, уж она-то знала. Вечером придется дольше обычного парить их в тазу с горячей водой. Анна уже потеряла счет тому, сколько она отмахала километров за эти полгода: ступни сплошь покрылись мозолями, которые нещадно ныли.

Анна сунула письмо в конец стопки – это будет последняя остановка в ее утреннем маршруте. Затем перекинула сумку через плечо и вышла из конторы. Снаружи, у дверей бара «Кастелло», стоял Карло с зажатой в зубах сигарой, увлеченно читая газету. Сегодня они еще не виделись: когда она выходила из дома, то слышала, как он зашел в ванную и заперся на ключ.

Анна покосилась на часы на левом запястье. Их подарил Антонио – в мае, когда ее взяли на службу. Она обожала эти часы: прямоугольный циферблат с арабскими цифрами и черный кожаный ремешок. Необычные, но при этом строгие, как она любила.

Здороваться с Карло нет времени, подумала она. Да и никакого желания не было, по правде сказать. Все равно они увидятся дома, чуть позже. Что изменится-то? Со дня ее рождения они только и делали, что ссорились по любому пустяку. «Тебя ни за что не возьмут». Слова Карло до сих пор стучали в голове, хотя она безо всякого стеснения утерла ему нос.

Именно ее образование сыграло решающую роль: у двух других кандидатов за плечами была лишь начальная школа. Он должен был гордиться ею: ведь она сделала это, черт возьми! Но Карло будто и не волновало: она его не послушалась, поступила по-своему, и до сих пор он не мог ее за это простить. В конце концов и он встал на сторону тех, кто тыкал в нее пальцем. Ей казалось, все вокруг – о, этот хор из «У тебя не выйдет», «Ты ведь женщина», «Не женское это дело»! – ополчились против нее, только и ожидая, чтобы она оступилась. Чтобы восторжествовал привычный порядок вещей.

Анну вдруг накрыло усталостью, и она не мешкая зашагала прочь от бара. Карло оторвал взгляд от газеты, чтобы прикурить сигару, и заметил, как она удаляется. Не так уж далеко: окликни – обернулась бы. Но он промолчал: Кармела ждала, а он уже опаздывал. Поэтому он свернул газету, швырнул на один из уличных столиков и направился к машине. Доехав до угла, где стоял дом Кармелы, он притормозил: убедившись, что машины Николы нет, свернул. Кармела уверяла, что муж уходит очень рано – отвозит сына в школу, а потом отправляется на работу, – но Карло всякий раз проверял. Он припарковался в проулке по соседству – тупичке, где не было ни души, разве что обреталась компания бездомных кошек. Выйдя из машины, он пошел пешком. Входная дверь была приотворена, как всегда по утрам. Он толкнул ее, вошел и тихонько прикрыл за собой.

– Это я, – сказал он.

Кармела выплыла ему навстречу по длинному коридору, в белой шелковой ночной сорочке, и накинулась на него с поцелуями.

– Ты опоздал, – упрекнула она.

– Прости. Роберто утром капризничал: пришлось повозиться, пока умыл и одел. Я забежал к Агате, оставил его и сразу к тебе, – солгал Карло, обнимая ее за талию.

* * *

Анна начала утренний обход с Джузеппины – пожилой синьоры с волосами, стянутыми в низкий хвост, и пронзительным голосом. Раз в месяц она получала весточку от сына Мауро, который подался за счастьем в Германию. И, похоже, нашел его, судя по суммам, что он исправно слал матери.

Джузеппина была вдовой, читать и писать не умела, потому Анне приходилось заходить в дом, садиться, потягивая приторный кофе, от которого она бы с радостью отказалась, и читать письмо, старательно выговаривая слова и по два-три раза начиная сначала. Джузеппина рассыпалась в искренних благодарностях и неизменно добавляла, качая головой:

– Вы такой хороший человек, синьора Анна. Ума не приложу, отчего о вас говорят всякое…

И качала головой.

Потом настала очередь Анджелы, хрупкой девятнадцатилетней девушки с ясным взглядом, которой каждую неделю доставляли подарок от воздыхателя. Она хлопала в ладоши, радуясь, как дитя, и тут же принималась вскрывать пакет, когда Анна еще стояла на пороге. Всякий раз это были очаровательные деревянные безделушки: вагончик, шкатулка, кулон-сердечко, ключик. «Он у меня столяр, понимает? Мастерская у него в Лечче», – с гордостью пояснила в первый раз Анджела.

Следующая остановка была у синьора Лоренцо, угрюмого мужчины с печальными глазами и клочковатой седой бородой. Завидев приближающуюся Анну, он неизменно приветствовал ее фашистским салютом, на который она столь же неизменно отказывалась отвечать. Всякий раз Лоренцо отсылал почту обратно отправителю, человеку с такой же фамилией – Колачи. Сцена повторялась без изменений: Лоренцо брал в руки открытку – каждый месяц это были разные виды Рима, – бегло смотрел на нее ухмыляясь и говорил:

– Мне это не нужно, забирайте.

* * *

Пока Анна удалялась от дома синьора Лоренцо, Карло валялся на супружеском ложе Кармелы, неспешно и размеренно попыхивая сигарой. Она, все еще нагая, поднялась и распахнула окно, чтобы проветрить спальню: до возвращения Николы пряный аромат сигары наверняка выветрится без следа. Потом вернулась в постель и улеглась рядом с Карло на бок, подперев голову рукой.

– Ты красавчик, – сказала она.

Карло выпустил дым уголком рта и рассеянно погладил ее по руке.

– И ты.

Кармела игриво скользнула рукой под простыню.

– Мне пора… – не слишком уверенно сказал он. – Тебе работать не надо?

Она с обидой отдернула руку.

– Ясное дело, надо. Я вечно работаю.

Она села, стащила с тумбочки рубашку и, отвернувшись, натянула ее.

– Где мои брюки? – спросил Карло.

– А мне почем знать? Под кроватью глянь.

Карло перегнулся посмотреть. Брюки и впрямь были там, вывернутые наизнанку. Визитки, которые он таскал в кармане, рассыпались по полу. Он слез с кровати и принялся собирать их одну за другой.

– Что это? – полюбопытствовала Кармела.

– Ничего.

– Как это ничего? Дай-ка взглянуть. – Она выдернула карточку у него из рук и прочла по слогам: – Анна Аллавена. Почтальон. Теперь она еще и визитки себе заказывает? Все ж и так знают, кто она такая. Боится, забудем?

Кармела пыталась съязвить, но дрогнувший голос выдал ее с головой.

– Отдай, – резко сказал Карло, сунул карточку в карман к остальным и строго добавил: – Это не твоего ума дело.

– Упаси Боже… Каждому свой крест, – отмахнулась она и принялась обуваться.

– Какой еще крест? Обычные визитки. Что в них дурного?

– Ага, конечно. Твоя женушка делает все, что ей вздумается, и ведет себя как мужик…

– Анна не ведет себя как мужик, что ты несешь?

– Ой ли? А по мне, так в вашем доме штаны носит она, а не ты. Все так думают, чтоб ты знал. Синьора, говорят, еще и за воротник заложить любит. Сходи спроси у Нандо, как она каждое утро пропускает стаканчик. Не можешь ты ее в узде держать, вот что люди болтают.

Карло промолчал. Торопливо оделся, нахлобучил шляпу и вышел не прощаясь.

Приоткрыв дверь, он глянул направо, потом налево. Убедившись, что улица пуста, вышел и зашагал к машине. Кипя от гнева, он завел мотор и, вместо того чтобы ехать на виноградник, свернул к маслодельне.

Припарковавшись у входа, рядом с бирюзовой жестяной вывеской, на которой значилось «Маслодельня Греко», он вошел и, галантно сдернув шляпу, поздоровался с секретаршей Аньезе. Та работала с Антонио лет шесть, не меньше, и вечно сидела склонившись над грудой бумаг, с ручкой в руке и очками на кончике носа, удерживаемыми золотой цепочкой.

– Брат занят? Можно? – спросил Карло. Не дожидаясь ответа, распахнул дверь кабинета Антонио и поздоровался, не выпуская сигары изо рта: – Здорово, братец!

Антонио оторвался от бухгалтерской книги, и лицо его расплылось в улыбке. Он поднялся и поманил брата пальцем.

– Входи!

Карло подлетел к нему, сгреб в объятия, потом взял в ладони его лицо и звонко чмокнул в лоб.

– Красавчик ты мой! – рассмеялся он.

Этим утром у брата был на удивление безмятежный вид. То ли из-за свежевыбритого лица, то ли из-за тщательно зачесанных назад волос, блестящих от бриолина.

– Ты к Фернандо заходил?

– Ага, с утра пораньше. Правда, кажется, он малость перестарался с бриолином, – сказал он, коснувшись слегка жестковатых волос.

Карло уселся на стул напротив Антонио. На столе лежала Il Corriere della Sera, открытая на странице с фотографией мемориальной доски. Надпись гласила: «18 ноября 1935 – XIV[16]16
  Обозначение «XIV» относится к так называемой фашистской эре (ит. Era Fascista). Отсчет велся с 29 октября 1922 года – первого дня первого года (Anno I) фашистской эры, когда Муссолини пришел к власти. Календарь стал официальным в Anno V (1927 году).


[Закрыть]. В память о блокаде, дабы на века осталась запечатлена чудовищная несправедливость, творимая против Италии, коей столь обязана цивилизация всех континентов»[17]17
  В октябре 1935 года фашистская Италия вторглась в Эфиопию, одну из немногих независимых стран Африки. Это вторжение было осуждено Лигой Наций, которая ввела экономические санкции против Италии, вступившие в силу 18 ноября 1935 года. Фашистский режим Муссолини преподносил это решение как несправедливость по отношению к Италии, которая, по мнению дуче, выполняла «цивилизаторскую миссию» в Африке.


[Закрыть]. Карло скривился от отвращения.

– Ну и шут, – прокомментировал он, кивнув на газету.

– Опасный шут, однако, – добавил Антонио. – Попомни мои слова, он пойдет до конца в Эфиопии, тем более после «чудовищной несправедливости» санкций.

– Ладно, – продолжил Антонио, усаживаясь. – С чем пожаловал?

Карло пожал плечами, затянувшись сигарой.

– Слыхал, что в городе болтают? Сплетни до тебя дошли?

Антонио откинулся на спинку кресла и вздохнул.

– Нет. И что же болтают?

– Что я стал посмешищем.

– Да ну тебя! – усмехнулся Антонио.

– Правда. Болтают, что у нас штаны носит Анна, а не я.

– Правда? И кто же это болтает?

Карло задумался.

– Кармела.

– А, ну если уж сама Кармела… Надежней источника не сыщешь, – поддел его Антонио.

– Я знаю, что так и есть. Я чувствую, как на меня люди смотрят.

– Да никто на тебя не смотрит, брось.

– Нет, смотрят, говорю тебе. Знаю я, что все думают. Обо мне. И о ней.

Антонио посерьезнел.

– И что же им думать? Что она на хлеб зарабатывает честным трудом? Непростительный грех, чего уж там, – съязвил он.

Карло покачал головой.

– Тебе легко рассуждать.

– Потому что так и есть, Карлетто.

– Ясное дело, легко вам, прогрессистам, говорить о чужих женах. Интересно, как бы ты запел на моем месте.

Антонио сложил руки на столе. Он ответил бы, если бы мог, что готов отдать все, чем владеет, лишь бы хоть денек побыть на его месте. Сколько раз он представлял, как лежит молча в постели, глядя на спящую Анну, перебирает ее разметавшиеся по подушке волосы, очерчивает пальцем контур ее лица, шепчет: «Антонио о тебе позаботится».

– Она выставляет меня на посмешище, вот в чем дело, – раздраженно буркнул Карло и, подавшись вперед, продолжил: – Ты в курсе, что она каждое утро опрокидывает стаканчик граппы в баре? Немудрено, что люди судачат.

– Ну и пусть судачат. Тебе-то что?

– Нет, Антонио. Это мои люди, мой дом. У меня тут дело. Мне не все равно.

Антонио поднялся с кресла, сунул руки в карманы брюк и подошел к окну.

– А она? Она тебя заботит? – спросил он, глядя на улицу.

– Конечно, заботит! – отрезал Карло. – Стал бы я говорить, если бы не заботила! Что за вопросы? Она моя жена.

Антонио снова посмотрел на него, теперь с тенью печали в глазах.

– А если заботит, то сам и прекрати подпитывать сплетни.

Карло отвел взгляд.

– Ты не делаешь то единственное, что должен делать, – сказал Антонио, вновь уставившись в окно.

Карло скрестил руки на груди.

– Это что же? Просвети меня.

– Защищать ее, – едва слышно ответил Антонио.

* * *

Анна свернула на дорогу к Контраде Ла-Пьетра, когда полдень давно миновал.

Домик с красной крышей стоял посреди пустынных полей, ставни были закрыты, словно в нем давно никто не жил. «Синьора почтальонша» отворила деревянную калитку, и ей навстречу с лаем кинулась немецкая овчарка – но Анна опустилась на корточки и протянула псу раскрытую ладонь. Тот затормозил, обнюхал ее руку, потом прижал уши и уселся напротив.

– Цезарь! Домой! – крикнула женщина, появившись на пороге. Затем она приметила Анну. – Вы кто?

– Почта для Джованны Калоджури, – ответила Анна, подходя ближе.

– Это я.

«Совсем не похожа на сумасшедшую», – подумала Анна, поравнявшись с ней. Да, волосы растрепаны, да и коричневое шерстяное платье явно заношено, – однако было в ее лице что-то изящное: большие глаза цвета лесного ореха, длинные ресницы, полные бледные губы, высокие скулы… И от нее вовсе не воняло.

– Это вам, – сказала она, протягивая конверт.

Джованна не шелохнулась.

– Вам письмо, – настаивала Анна.

– Вы, верно, обознались.

– Но вы же сказали, что вы Джованна Калоджури?

– Сказала.

– Значит, никакой ошибки. Берите…

– На что оно мне? Я читать не умею.

– Что ж, – помолчав, сказала Анна. – Если хотите, я могу вам его прочесть. Не впервой.

Джованна закусила губу в нерешительности. И наконец выдавила:

– Входите…

В доме было опрятно и чисто, пахло нафталином. Обстановка скудная, и сам дом, конечно, слегка обветшал: на кухне отколото несколько плиток, розовые ситцевые занавески истрепались понизу, на стене трещина от потолка до плинтуса. И все же Анне сразу показалось, что здесь уютно, будто в надежном убежище.

– Я вам кофе сварю, – сказала Джованна.

– С удовольствием, спасибо. – Анна присела и положила сумку на кухонный стол. Достала кусок пирога, который Элена завернула в матерчатую салфетку.

– Значит, это ты чужачка. – Она перешла на «ты», возможно сама того не заметив. Повернувшись к Анне с кофейником в руках, она улыбнулась.

– Собственной персоной.

– Прости. – Джованна покраснела.

– Да что ты, не стоит извиняться. Я же знаю, как меня называют.

Джованна смущенно поморщилась.

– Тебе идет форма, – сказала она, зажигая плитку.

– Ой, спасибо, – обрадовалась Анна. – Мне тоже так кажется, если честно.

Они молча пили кофе и ели миндальный пирог, пока Цезарь похрапывал у их ног. Анна глянула на часы.

– Можно я теперь открою конверт?

Джованна кивнула и снова прикусила губу.

В конверте оказался сложенный вдвое листок с голубыми завитушками по углам. Держа письмо обеими руками, Анна начала читать:

Дорогая Джованна, надеюсь, мое письмо застанет тебя в добром здравии. Прежде всего, прошу простить, что не писал раньше, но здесь это было непросто. Не думай, что я о тебе не вспоминал. Но, как мы и говорили, нужно было время, чтобы между нами образовалась должная дистанция. Я не могу забыть последний твой образ, что запечатлелся в моей памяти, – твои слезы, твое отчаяние… Не передать, как я страдаю всякий раз, когда это всплывает в мыслях. Надеюсь, в твоем сердце воцарился покой. Знай, что я тебя люблю и всегда буду любить. Желаю тебе умиротворения. Буду молиться, чтобы так и было.

Дон Джулио

Анна подняла глаза и увидела, что по лицу Джованны текут слезы.

– Всё в порядке? – спросила она, коснувшись ее руки.

Джованна поднялась, взяла испачканное томатным соусом кухонное полотенце и вытерла лицо.

– Но… – замялась Анна. – Зачем он прислал тебе письмо? Разве он не знает, что ты не умеешь читать?

Джованна высморкалась.

– Нет. Я постыдилась ему сказать.

– Ох… Так ведь стыдиться тут нечего. Научиться читать никогда не поздно.

– Это не для меня.

– Для всех без исключения, поверь.

– Не для меня, – повторила Джованна. – Слова… Я их не вижу.

Анна озадаченно сдвинула брови.

– Я могу тебе помочь. Ну, научиться их видеть. Я же работала учительницей в начальной школе.

– Нет, – решительно отрезала Джованна, нервно стискивая пальцы.

– Ну, если надумаешь ему ответить, можешь продиктовать письмо мне.

Джованна прикусила губу и отвела взгляд.

– Передумаешь – знаешь, где меня искать, – улыбнулась Анна.

Она поднялась, вскинула на плечо сумку, потрепала Цезаря по загривку и шагнула за порог. Откуда ей было знать, что эта дорога станет для нее родной и, проходя здесь, она сносит не одну пару туфель.