Читать книгу "Переселенцы. История рода Вальтер"

– Отвернись, – последовал нетерпеливый приказ. Эрнст послушно выполнил просьбу жены. – А теперь смотри.

Странно, но в ней почти ничего не осталось от прежней Эдит. Перед ним стояла незнакомая статная русская красавица из народных сказок. Сбросив с головы традиционный немецкий чепец, Эдит распустила копну рыжеватых волос, которые контрастно оттеняли веснушки, рассыпанные морскими песчинками на её бледном лице.

– Какая ты у меня красивая, – задохнувшись от увиденного преображения, произнёс Эрнст. – Тебе не холодно?

– Наоборот, мне очень жарко.

– Ну вот ты и ответила сама на свой вопрос. Если тебе здесь в этой одежде очень жарко, то в России будет просто тепло.

Эдит рассмеялась и, позвенев в ладошках крейцерами, лукаво спросила:

– Марципан?

– Да, моя крошка, теперь – Марципан.

Тонкий запах лакомства почти не ощущался в воздухе уютного кафе. В огромных зеркальных витринах стояли цветные фигурки разной величины и формы. Чего там только не было: корзины с букетами цветов, домики с гроздьями свисающего винограда, красавицы в ажурных туфельках, фигурки различных зверей. Эдит с восхищением рассматривала всё это великолепие. Просмотрев все витрины, она удовлетворённо вздохнула и, капризно сдвинув брови, строго спросила:

– А где марципан?

Эрнст, подавив смешок, серьёзно ответил:

– Сейчас принесу, идём за столик.

Марта, пригнувшись, чтобы её не выперли за дверь, и стараясь не цокать копытцами, улеглась под столом, свернувшись в кошачий клубок. Эрнст, подойдя к стойке, сделал заказ и вернулся с полным подносом разноцветных фигурок.

– Так это и есть марципан и его можно кушать?

Расширенные от удивления глаза не могли в это поверить, а маленький чувствительный нос уже успел уловить тонкий аромат лакомства. Рот наполнился обильной слюной, руки с нетерпением потянулись к сокровищам. Через секунду дрожащие от нетерпения пальцы срывают с крыши дома гроздья засахаренного винограда и выворачивают из сладкой корзины облитые разноцветной глазурью розы. Шоколадные башмачки и шляпки с нарядных дам в руках маленькой вандалки беспощадно подвергаются разорению. Молодые крепкие зубы голодным оскалом вгрызаются в неведомое доселе лакомство. Вот оно, истинное блаженство. По гортани стекает божественный нектар нового неземного вкуса – белого золота Любека. Одно за другим крушатся, ломаются и исчезают за хорошенькими зубками творения маститых кулинаров. Углеводы, превратившись в триптофан в процессе многоступенчатого синтеза, выбрасывают в кровь серотонин и возносят плоть на вершину блаженства. Отвалившись от стола как сытый младенец от соска матери и зажмурив полусонные от удовольствия глаза, Эдит риторическим тоном произнесла:

– Ради Этого Стоит Жить.

По дороге в общину она, смеясь, подшучивала над мужем:

– О, Эрнст, ты так же, как и я, остался без имени. Где мои имена: Эдит, Жюстина, Хильда, Сабина? – загибая пальцы, перечисляла она. – Где они все? Их забрал русский писарь в Ратуше. Мне он оставил только моё первое имя Эдит – так называла меня мама, а потом ты. Сегодня другой русский назвал тебя ИВАН, наверно, тебя так будут звать в России. Ты теперь не Эрнст, ты теперь ИВАН. Мы с тобой теперь оба без имени. Мы свободны от прошлого.

Глава 10

Вечером, после общей молитвы благодарения, пастор в торжественной форме назвал дату отплытия. Люди, уставшие от ожидания и вынужденного безделья, встретили новость громким вздохом облегчения.

– До отъезда у нас с вами достаточно времени, даже самые нерадивые сумеют собраться. Помните, дети мои. – Смешок прихожан на слово «дети» прокатился весёлым шариком. Олаф, повысив голос, призывал общину к послушанию. – Всевышний за шесть дней сотворил землю, но вам, чада мои, по вашей немощности он даровал на сборы вдвое больше. Помните, ваше благополучие в ваших руках. А сейчас послушаем нашего старосту. Прошу Вас, Отто Вебер.

Под одобрительные возгласы прихожан староста начал пробираться к пастору. Увидев перед собой множество глаз, огромный мужик богатырского телосложения неожиданно оробел и, покрывшись испариной, стал топтаться перед людьми угловатым угрюмым подростком.

– Однако-тово-сяво-этово, – пробасил Отто, нещадно терзая руками картуз и не зная, с чего начать свою речь, рождённую в ночных муках. Корявые слова застряли в зубах, не сумев выстроиться в разумное предложение. Отто беспомощно развёл руками и брякнул: – Вот как-то так. Тово-сяво-этово, – и, окончательно стушевавшись, пошёл к своему месту.

Община легла от смеха. Пастор, схватив Отто за рукав, пытался вернуть его на импровизированную трибуну. Отто отчаянно отбивался, багровея от злости. Колонисты, подавая суфлёрские реплики, изощрялись в острословии. «Отто, беги!» – «Да подождите вы». – «Отто, ты чего хотел сказать – то…тово-сяво-этово…» – «Да он разучился говорить – бобыль, одно слово…» – «Ой, смотрите, как пастор ужом извивается, ставлю пфенниг, что Отто его сейчас поколотит».

Шуточки и советы неслись со всех сторон, и тут неожиданно для всех в сложившуюся комическую ситуацию, грозящую перейти в конфликт, ворвалась со своим вопросом Фрида:

– Отто, а ты можешь помочь загрузить вещи в обоз? У меня на руках родители погибшего Гюнтера, и мне одной не справиться.

Отто растерянно заморгал глазами, выхватывая из толпы спасительницу, и, моментально придя в себя, улыбнулся:

– Конечно, Фрида.

Желающих озадачить Отто своими бытовыми проблемами оказалось предостаточно. Староста только успевал крутить головой, отвечая на бесчисленные вопросы и просьбы. Пастор, почувствовав, что инициатива ускользает от него, быстро вернул бразды правления в свои родные руки.

– Завтра после утренней молитвы лично мне подать списки о насущных проблемах, – срывающимся голосом молодого петушка фистулой прокукарекал он. – Грянул смех. Олаф, нисколько не смущаясь, прочистив осипшее горло, принял достойную его положения позу.

– Отто, а ты всё-таки что хотел сказать: тово-сяво-этово? – прозвучал примирительно-насмешливый и совершенно беззлобный голос.

– Дак деньги завтра в канцелярии на дорогу будут выдавать, аж на две недели наперёд, чтобы вы в дороге не отощали, суточные по-ихнему называются. А в России по приезду уже выдадут другие – русские. Кто безлошадный да с малыми детьми, а скупиться продуктами надо, дак я тово-сяво-этово помогу, у меня двуколка, кому что нужно, говорите.

Утро следующего дня было наполнено уже совершенно другим смыслом. Организованно, под бдительным оком пастора, отправилась в канцелярию – получать кормовые на проезд. Запоздали. Площадь перед Ратушей колыхалась морем человеческих голов. Пока стояли в очереди, спонтанно приняли решение питаться из общего котла, выходило менее хлопотно и более экономно. Деньги получили ближе к обеду, идти уже на рынок не было никакого смысла. День прошёл впустую. Вернувшись в общину, пастор и староста занялись финансовыми вопросами. Из них получился отличный дуэт. Пастор хорошо разбирался в финансах, бегло выполняя все арифметические действия, а Отто Вебер был крепким хозяйственником и знал, каким образом сэкономить каждый пфенниг. После непродолжительных расчётов они составили план необходимых расходов на две недели плавания. Учтено было всё до мелочей, осталось только все расходы утвердить на собрании общины.

Вечером на собрании первым взял слово пастор. Он предложил создать правление общины, куда должны входить: хозяйственник, казначей, снабженец и председатель. Председателем, не умерев от ложной скромности, пастор назначил себя. Казначеем единодушно выбрали Тихого Учителя приходской школы. Хозяйственником община определила старосту, даже не спрашивая его согласия. На снабженце споткнулись, слишком мало было времени, чтобы провернуть такую титаническую работу за пять оставшихся дней. Пастор, веря, что Господь не оставит его чад и даст ему силы доставить всех на землю обетованную, взвалил этот крест на себя.

– Ставлю вопрос на голосование о выбранном правлении с утверждением данных кандидатур.

Община, вздохнув с облегчением от мысли, что затянувшееся собрание близится к концу, дружно проголосовала. Самые нетерпеливые загремели отодвигаемыми скамейками, торопясь побыстрее выскочить на свежий воздух.

– Завтра рано утром, – перекрикивая поднявшийся шум, прокричал пастор, – правление выезжает за продуктами на ближайшие фермы, поэтому сейчас Тихий Учитель сделает денежные расчёты на покупку нужных продуктов для двухразового горячего питания, и примерно через два часа все должны сдать нужную сумму. Завтраки в общее питание входить не будут.

Община возмутилась и устроила базарную перепалку. Приходить на собрание ещё раз никому не хотелось.

– Это твоему Тихому Учителю два часа надо считать, потому что он холостой, а мы тебе за пять минут всё по полочкам разложим, – кричали женщины.

Пастор в сердцах плюнул и, тут же перекрестившись от содеянного греха, обречённо махнув рукой на галдящих баб, крикнул:

– Считайте, – и, открыв псалтырь, демонстративно углубился в покаянную молитву.

Женская половина, быстро сложив как дважды два количество обедов и ужинов на две недели, накинув на всякий случай ещё пять дней на непогоду и, не дай-то бог, задержку рейса, прикинув количество муки, крупы и другой снеди, выкатила ошалевшему от таких диких математических расчётов Тихому Учителю нужную сумму, как говорится, на блюдечке да с голубой каёмочкой. Пустив по рядам пустой картуз, снятый с головы старосты, женщины оперативно собрали деньги и, вывалив на стол Тихому Учителю собранную сумму, со словами «Пусть правление само разбирается с деньгами, раз оно такое умное», шумной толпой покинули собрание. Грамотный учитель, пересчитав купюры и потратив три часа на проверку диких бабьих расчётов, потерпел полнейшее фиаско – расчёты были точны, как весы у провизора.

Глава 11

Тобас, в образовавшейся толкучке оказавшись вплотную с Фридой, успел шепнуть ей:

– Не спи. Жди. Приду.

– Да, – стиснув кончиками пальцев его запястье, прошептала Фрида.

Прохладный Вечер терпеливо ждал своей очереди. Взбунтовавшееся Солнце наотрез отказалось убираться за горизонт, и Вечеру пришлось терпеливо ждать окончания истерики всемирного светила, чтобы заступить на свою вахту. Изрядно потрепав ему нервы, багровый шар Солнца, уткнувшись в дымчатые облака, наконец-то скатился за горизонт. Вечер прохладными сумерками накрыл город.

Фрида блестящими глазами смотрела в потолок. Постель горела под ней от одной мысли о Тобасе. И всё опять повторилось на бесконечной спирали вселенной. Все оставшиеся пять дней до отъезда их плоть, пронизывая тела неведомыми доселе вибрациями, постоянно требовала прикосновения, обладания и извержения упругих неиссякаемых струй в предмет обожания. Мужчина и женщина уже не принадлежали себе, они вспыхнули единым костром самосожжения, вступив на плаху любви. Каждый день для них был последним днём жизни, подаренным судьбой. Потеряв голову, а вместе с ней стыд и страх разоблачения, с отпущенными на утренней службе грехами они, разбегаясь в разные стороны из общины, встречались в условленном месте, чтобы вновь предаться самому сладкому греху – греху сладострастия и прелюбодеяния.

– О, Тобас, гореть нам в аду, – стонала Фрида, истекая соками любви.

– Я готов – просто отвечал он, наполняя её женское естество своей мужской силой. После пяти дней обоюдного безумства в городе Любеке не осталось ни одного укромного местечка, где бы они не оставили греховный след своей любви. С хитростью и изобретательностью, присущими только сумасшедшим, алкоголикам и влюблённым, они находили любую причину улизнуть из общины под благовидным предлогом. Им ни до кого не было никакого дела, а община, занятая скучными житейскими проблемами, недосмотрев разгорающуюся страсть, выпустила их из-под бдительного ока и в суматохе сборов не отправила по горячим следам греха двух своих цепных псов по имени Нравственность и Благопристойность. Выпитые друг другом до дна, с клеймом плотского греха на лицах и с опустошённой душой, они лишь в последнюю ночь перед отъездом опомнились и с пустыми глазами, на грани безумства, начали собираться в дорогу. Впереди их ждало бесконечное путешествие в две тягостные недели, когда они смогут лишь иногда взглядами прикоснуться друг к другу. Три главных столпа общины – Пастор, Староста, и Тихий Учитель – с раннего утра уезжали за продуктами в близлежащие поселения. Городской рынок из-за большого количества уезжающих задыхался от нехватки продуктов. В общественные бани и прачечные невозможно было попасть. Мужчины, узнав, что в России не варят пиво, в глубоком трансе сидели в пабах пропивая оставшиеся крейцеры, которые им будут не нужны в чужой стране, и с пьяными слезами прощались с Родиной. Хозяева питейных заведений довольно потирали руки от повального потока прибыли текущей в широкий карман многоводной рекой. Наконец все крейцеры благополучно пропиты. Продукты и утварь куплены. Бельё перестирано. Дети и женщины вымыты. Тюки, узлы, корзины, мешки и весь хозяйский скарб сложены в подводы. Мужчины, с отвратительным запахом перегара и осоловелыми глазами, титаническими усилиями пытаясь удержаться на предательски складывающихся ногах, хмуро стояли в стороне. Община была готова к отплытию.

Глава 12

Город спал, зарывшись носами в пуховые подушки. Кошки лениво рылись в помойках, брезгливо отряхивая с лапок прилипший мусор. Торговцы зеленью и свежеиспечёнными булочками, зевая и почёсываясь, раскладывали товар для первых покупателей. Габриэль не спеша шёл в направлении порта, радуясь чистому во всех смыслах этого слова наступившему утру. На другом конце города стоял готовый к отправке обоз. Сонные ребятишки на руках матерей. Мужчины, раскуривающие трубки подрагивающими от нервного напряжения пальцами. Привязанная к повозке недовольная Марта, старательно перегрызающая верёвку. Первый удар колокола церкви святой Девы Марии, известивший о начале движения обоза в порт. Последний рассвет на родной земле. Последняя молитва о благополучном путешествии Святителю чудотворцу Николаю Мирликийскому. Всё в последний раз. Очень Страшно. У пирса, покачиваясь на небольшой волне, стоял фрегат, готовый принять колонистов. Посадку задерживала таможня, медленно и дотошно идентифицируя каждого пассажира с данными списка. Припекало. Нестерпимо хотелось пить. Оставшееся у мужчин в организме пиво, забродив не переработанными остатками хмеля, ударило в полупьяные головы, провоцируя новый приступ похмелья. Солнце, мстя за предательство, нещадно посылало свои испепеляющие гамма-лучи на копошившихся внизу людей, но, быстро потеряв всякий интерес к происходящему, нырнуло за тучу. Сразу стало прохладней. Таможня, стряхнув с себя оцепенение, начала работать веселее. Мужчины, облегчённо выдохнули застоявшиеся алкогольные пары. Женщины, брезгливо задержав дыхание, ждали рассеивания тошнотворного облака. Утомительная посадка наконец-то закончилась. Бабахнули на прощанье пушки, прощаясь с городом. Фрегат, покачиваясь на небольшой волне, отчалил от пирса. На пустынном берегу остались две одинокие фигуры – Габриэль Лемке и…

– Марта!.. – в ужасе раздался с борта истошный крик. – Марта!..

Эдит, расталкивая людей, пробиралась на корму фрегата. Коза на секунду подняла голову, равнодушно посмотрела на удаляющийся фрегат и, уткнувшись мордой в камзол Габриэля, принюхиваясь, выбирала кусочек повкуснее. Полоса воды между берегом и кораблём становилась всё шире. Габриэль тростью отгонял навязчивую козу. Эрнст успокаивал своих плачущих девочек.

– Не надо так убиваться, мои маленькие птички. Наша Марта не захотела стать колонисткой. Ей будет хорошо в старой и доброй Германии.

Марта, обернувшись в сторону уходящего фрегата, секунду постояла и, догнав уходящего комиссара, скрылась за воротами города.

За последующие три месяца Габриэль Лемке сумеет отправить 20 000 переселенцев. 30 сентября из Любека с последними колонистами выйдет пинка «Слон» с лейтенантом Сергеем Пановым (пинк, или пинка – промысловое и торговое судно, имело две-три мачты с косыми парусами и узкую корму.) В русском ВМФ пинки, имевшие на борту до 38 пушек, использовались как транспортное судно для подвоза боевого снабжения и продовольствия. Пинка «Слон» завершит навигационный сезон в Любеке. На ней покинет Германию ещё 71 колонист. В результате титанических усилий в короткий навигационный период комиссар Габриэль Лемке сумел отправить из Любека в Россию 21 965 человека.

Глава 13

Любек серым поджарым зайцем стремительно убегал от фрегата. Колонисты до последнего стояли на палубе, принимая горько-солёный душ взбесившихся волн вперемешку с такими же горько-солёными слезами, пока поднявший береговой ветер не вышвырнул флотилию с уютной бухты в открытое море. Родная Германия наконец-то избавилась от лишних ртов, бременем висевших на её жидком послевоенном бюджете. Чужая страна ждала переселенцев для освоения приобретённых в войне новых южных территорий. В открытом море ветер утих, и корабли под малыми парусами взяли курс на Россию. Колонисты ещё долго всматривались в исчезнувший берег. Говорить не хотелось, всплеск прощальных эмоций расставания с родиной опустошил уже и без того измотанные души. Настроение у людей было подавленное, каждый со страхом думал о правильности выбранного ими пути. Сбившись кучкой нахохлившихся птиц, волею судьбы оказавшихся при перелёте на одной стоянке, они уныло копошились в своих многочисленных узлах, проверяя целостность своего имущества. Отрекшись по своей воли от прошлого, каждый из них боялся заглянуть в будущее.

Взрослых вернули в сиюминутные реалии дети. Среди тягостного молчания, неуверенным скрипичным пиццикато взывая к материнскому сердцу, зазвучала древняя тема о хлебе. Бесполезно. Повисшая в тишине фермата была ответом на неуверенный призыв детей. Поколение подростков, поддержав тему хлеба штурмовым бластбитом, выбитым на барабанах, повело за собой в атаку голодный ребячий гарнизон. Обвальным многоголосьем, под весёлые дробные брейки натянутых парусов, зазвучала песнь голодных птенцов:

– Мам, кушать.

Жизнь продолжалась, она хотела есть, пить, смеяться, любить в любой ситуации: на войне и в мире, на любом континенте и любой живой душе. Мамаши, выйдя из ступора, засуетившись, стали поспешно организовывать походный стол. Мужчины, сплочённой хоровой группой вплетаясь в детский хор басовыми нотками, потирали руки, в предвкушении перекуса. Сработал вековой рефлекс, полученный ими при рождении от соска матери, красной линией проходящий через всю их сознательную и не очень сознательную жизнь. Если рядом Женщина, значит, будет Корм.

Назначенные общиной поварихи погнали пастора, как самого сметливого и представительного, в разведку за кипятком, и он, подхватив полы сутаны, засеменил сразу к капитану. Пыхтя от лишних килограммов, набранных в Любеке на дармовых обедах, Олаф с трудом вскарабкался по крутой лестнице капитанского мостика. Ввалившись в рубку и помня о том, что неожиданность и натиск – непременный залог успеха, пастор, осенив крестом капитана, с присущим ему пафосом произнёс:

– Капитан, на Вас Господь возложил великую миссию по спасению Ангелов Земли – детей нашей общины. Так несите Вашу миссию с честью, подобающей Вашему званию, чтобы ни одна голодная слезинка маленьких ангелов не омрачила Вашу душу грехом. Возьмите их под своё крыло, распорядитесь накормить детей, я благословляю Вас на богоугодное дело.

Опешивший от такой напористости капитан послушно встал под благословение и, поцеловав крест, отдал по рупору команду в камбуз:

– До прибытия в Ораниенбаум безотлагательно выполнять все просьбы активного пастора.

Буквально через несколько минут матросы с камбуза под предводительством сияющего Олафа принесли кипяток, и мамочки, распаковав баулы, накрыли обеденный стол. Сытые ребятишки угомонились. Наступила долгожданная тишина, нарушаемая лишь бормотаньем моря. Под стон чаек в мутной завесе дождя прошли две недели плавания.

Глава 14

Россия встретила переселенцев ярким солнцем. И снова долгая и неторопливая процедура уже российской таможни в Ораниенбауме с очередной проверкой документов. Колонистов расселили в бараках, построенных для солдат из Голштинии, когда-то находившихся на службе в России. Чиновники отремонтировали бараки на скорую руку, зная, что переселенцы в них долго не задержатся. В августе 1765 года указом Екатерины Великой шестьдесят семей из Вюртемберга, местечка Зульцфельд, было приказано отправить по первому снегу через Москву, Тулу и Воронеж в Острогожскую провинцию. Чем так заинтересовала императрицу судьба шестидесяти семей из Зульцфельда, осталось неразгаданной тайной истории. По домыслу автора, императрице для заселения колонистов на новых землях необжитой территории была нужна не разрозненная толпа малознакомых людей, а выходцы с одного местечка, хорошо знающие друг друга и умеющие постоять за свою общину в случае набегов кочевников. Отправлять шестьдесят семей из Петербурга в Воронеж на подводах было не только утомительным переездом для колонистов, но и разорительным делом для казны. Долго и дорого, и в случае вынужденной зимовки из-за раннего ледостава разместить большое количество переселенцев в маленьких деревнях было невозможно. Канцелярия Опекунства Иностранных принимает решение отправить переселенцев по северному пути: Петербург, Ладога, река Свирь, Онежское озеро. Далее реки Вытегра, Ковжа, озеро Белое, река Шексна, Рыбнослободская пристань. О том, что переселенцам без их согласия изменили место поселения с Поволжья на Дон, Канцелярия Опекунства Иностранных сообщить запамятовала.

Северное небо редко баловало выглянувшим из-за хмурых туч тусклым солнцем. Прибывшая в Ораниенбаум община из Зульцфельда старательно зубрила язык, чтобы в сжатые сроки принять присягу на верность новой Родине. В бараках было холодно и сыро. Условия для проживания были отвратительные, а нескончаемые дожди вводили переселенцев в уныние. В тёмных углах барака всё чаще слышались плач и горестные вздохи о солнечной и тёплой Германии. Через два томительных месяца, которым, казалось, не будет конца, ранним утром под оглушительные звуки военного оркестра растерянных колонистов вывели на плац, на котором обычно проводились военные парады. Жизнь в гарнизоне не блистала развлечениями, и принятие присяги у новых граждан России было праздником для гарнизона. Жёны офицеров в ярких праздничных нарядах, под кокетливыми зонтиками на случай неожиданного дождя, приветливо улыбались переселенцам. Малолетние чада корчили смешные рожицы и готовы были немедленно сорваться с места для знакомства с чужеземцами. Пастор, разделив колонистов на группы по десять человек, с достоинством посла великой державы положил списки переселенцев на стол комиссии. Под барабанную дробь на флагшток взлетел флаг России, оркестр грянул медью, и к столу, за которым стояла экзаменационная комиссия, под приветственное щебетанье дам вышел вице-губернатор Санкт-Петербурга. Фрида оказалась в первой десятке экзаменующихся. Она громко и чётко ответила на все вопросы чиновника и, зачитав вызубренный текст торжественного обещания, с победоносным видом круглой отличницы возвратилась на своё место. Эдит, вцепившись в руку Эрнста, простонала:

– Я ничего не смогу сказать на русском, я завалюсь, и нас с тобой разлучат.

Фрида дружески улыбнулась молоденькой соседке и одобряюще прошептала:

– Не волнуйтесь, всё будет хорошо.

Эдит с застенчивой улыбкой поблагодарила её за поддержку.

Раскатом грома среди чистого неба прозвучало:

– Эдит Вальтер.

Эдит, побледнев, по-детски всхлипнула.

– Иди и ничего не бойся, – прошептал Эрнст и легонько подтолкнул жену вперёд. – Ты обязательно справишься.

В полуобморочном состоянии Эдит подошла к столу. Дебелый дядька в форме статского советника, прекрасный муж и отец полдюжины детей, протянул ей листок с текстом торжественного клятвенного обещания и, взглянув на перепуганную колонистку, подумал: «Ну точно как моя Лизонька, все страхи на лице». Эдит с глазами, полными слёз, побледнев от страха, не смогла прочитать ни слова. Дрожащие от волнения губы были не в состоянии сформировать звук. Испугавшись, что молоденькая фрау может упасть от страха в обморок на этом пыльном плацу, советник мысленно выругался. «Чёрт бы побрал этого безмозглого денщика, не догадался пару лишних стаканов принести. Девочке дурно, а на столе единственный стакан для вице-губернатора». Он ободряюще улыбнулся колонистке и, бросив на вице-губернатора косой взгляд, показал указательным пальцем сначала на неё, а потом на свои румяные полные губы, прикрытые пшеничными усами. Эдит, вспыхнув румянцем нерадивой школьницы, глядя в рот своему спасителю, старательно повторяла за ним текст клятвенного обещания.

– Клянусь любить новую родину, выполнять её законы и трудиться на благо её процветания, – закончила она дрожащими губами нескончаемую пытку.

Советник одобрительно улыбнулся. Вице-губернатор, якобы не замечая суфлёрства, со скучающим видом перебирал лежащие на столе документы. Эдит, не веря в случившееся чудо, поставила на документе крестик и приложила к бумаге смазанный чернилами палец как гарантию служения и любви к России. С пылающим лицом и счастливой улыбкой, со словами: «Поздравьте меня, теперь я точно русская» Эдит встала на своё место.

Радость и беда всегда ходят рядом. Утром из больницы, специально построенной для колонистов при Александро-Невском монастыре, прислали выписку о смерти родителей бравого солдата Гюнтера Брауна. Старики заболели сразу по приезде в Россию, но, испугавшись, что община продолжит путь, не дожидаясь их выздоровления, отказались ложиться в больницу. В результате время было упущено, и скоротечная чахотка получила свои первые жертвы. Староста Отто Вебер впервые в своей жизни делал гробы, и делал их, надо сказать, столь же основательно, как и любую другую работу. Исчезнув из бараков на полдня, он вернулся в общину с крепкими сухими досками и, соорудив козлы, сколачивал и шлифовал до темноты домовины для своих соотечественников, а утром, поднявшись на высокий пригорок, вырыл две могилки. Два маленьких холмика нашли свой вечный приют под плачущим петербургским небом. Родители бравого солдата Гюнтера Брауна пополнили многочисленные ряды колонистов, не добравшихся к месту переселения. В дороге умерли 3293 колониста, что составило почти 12,5 % от общего числа переселенцев.

Фрида часами бродила у моря под моросящим дождём. За её короткую жизнь это были уже третьи похороны. Она была уверена, что её постигла кара небесная за измену Гюнтеру. Растерянный Тобас, не зная, как ей помочь, назойливо маячил перед глазами. Не выдержав его сочувствовавших вздохов, Фрида в гневе гнала его прочь. Не понимая, за какие грехи он изгнан из рая любимыми вишнёвыми глазами, Тобас понуро маячил в отдалении. И тут на помощь неожиданно пришла Эдит. Маленькая, неуверенная в себе женщина своим появлением сумела сделать то, что не удалось сделать большому и, кстати, заметьте, любимому мужчине. Увидев подошедшую Эдит, Фрида неожиданно расплакалась, смывая с души весь страх и ужас, который она носила в себе последние две недели. А потом, обнявшись, они тихо беседовали в сгустившихся сумерках на берегу моря. Кризис миновал. Тело Фриды ещё оставалось мёртвым для радостей жизни, а глаза, побывав в потустороннем мире, смотрели на всё с живым интересом и жадностью.