Читать книгу "Переселенцы. История рода Вальтер"

Глава 23

Эдит после тяжёлых родов с трудом возвращалась к жизни. Полночи прослушав жалобный плач малыша, Аграфена с присущей ей бесцеремонностью зашла в закуток, взяла на руки ребёнка и, бросив мамаше короткое: «Спать», ушла с ним на свою половину. Малыш почувствовал живительную силу умелых рук, мгновенно засопел под заунывную колыбельную песнь русской бабы. Молодая бестолковая мать допускалась суровой нянькой к младенцу исключительно на время кормления. За повседневными хлопотами о малыше не заметили, как метелями пролетел февраль, а за ним горячими блинами загульная масленица. Сталактитовые сосульки на деревенских крышах, плакавшие днём хрустальными слезами от беспощадного мартовского солнца, ночью звенели праздничными бокалами на бодрящем весеннем морозце. Весна пришла с тёплым ветром, жадно слизавшим шершавым языком тонкий слой заблудившегося в расселинах снега. На обнажившихся кочках навстречу солнцу протянулась молодая поросль изумрудной зелени. В пронзительно солнечный весенний день в общину в сопровождении охраны приехал чиновник с предписанием о начале строительства колонии под названием Рибенсдорф. Взяв с собой старосту в качестве землемера и несколько крепких молодых парней для охраны, чиновник выехал с ними на выделенные земли, лежавшие на берегах реки Тихая Сосна. Степь недовольно хмурилась, исподлобья посматривая на слишком беззаботно-радостное солнце. Низовой ветер нёс с реки запахи талой воды. Тихая Сосна с необычно крутым левым берегом, изрезанная оврагами и балками, разветвлённым руслом разлилась половодьем по широкой долине. Над низменной поймой реки местами возвышались меловые горы-останцы. Множественные броды с обнажёнными коренными породами мела, мергеля, песка и красной глины играли на солнце цветовой гаммой воды.

– Вот и добрались. Здравствуй, кормилица, прими нас детей своих сирых и убогих – произнёс староста Отто и, сняв с головы картуз, в пояс поклонился земле.

Чиновник заполнил формуляр о передаче земли общине. Староста, поставив крестик, приложил отпечаток пальца к документу и принялся делить землю на равные участки по количеству семей в колонии. Отметив границы участка, Отто ещё раз внимательно посмотрел на выделенные чиновником земли. Начинающий одеваться в весенние одежды смешанный лес на левом берегу приветливо покачивал проклюнувшейся зеленью листвы.

– Хорошая земля, правда, не вся пригодна для пашни, зато лес и река рядом, а на плохой земле можно то-во ся-во и огороды посадить, работы мы не боимся, – рассуждал Отто Вебер, возвращаясь в общину.

Не ведал он только об одном: что по этой земле с незапамятных пор через броды Тихой Сосны проходила одна из основных дорог для набегов крымских и ногайских татар на земли России.

Каждый день колонисты с восходом солнца вгрызались в окаменевшей дёрн веками необработанной земли. Сеяли всё, что только можно было посеять: хлеб, овощи, подсолнечник, свёклу, даже не столько из-за страха грядущей зимы, а от желания и радости работы на своей земле. Постройка жилья для общины началась только в июле, строительство по разным причинам буксовало. Тихая Сосна под стремительным течением Дона затопила пахотные земли на полтора месяца, и чиновники, ввиду долгого половодья, поздно завезли стройматериал. Нанятая бригада строителей ушла на шабашки, чтобы не потерять сезон, и колонисты, кто покрепче да помоложе, не желая оставаться в чужих избах до следующей весны, начали строить глубокие землянки, похожие на подземные дома аборигенов пустыни. В жилищах, глубоко уходящих в землю, вне зависимости от времени года, всегда была практически одинаковая температура.

Глава 24

– Не пущу, ишь чего удумала, – растрёпанная Аграфена со сбившемся платком на голове и ухватом в правой руке встала на караул в проёме двери.

Эдит, с ребёнком на руках, с глазами, полными слёз, нервно покусывая нижнюю губу, в растерянности стояла перед взбесившейся бабой. Серафим, зная крутой нрав жены, предпочёл держаться в стороне.

Скандал разразился с самого утра. Эрнст, в очередной раз уезжая на стройку, сказал Эдит о скором переезде. Услышав неприятную для себя новость, Аграфена мгновенно напряглась. И едва за ним захлопнулась дверь, как хозяйка нагрянула на половину постояльцев за информацией. Воинственно уперев кулаки в крутые бока, Аграфена тоном, не терпящим возражения, устроила Эдит форменный допрос.

– Ну говори, что удумала?

Выслушав заикающийся ответ постоялицы, Аграфена молча вернулась на хозяйскую половину и, ворча что-то себе под нос, загремела заслонками. Эдит с облегчением вздохнула: гроза прошла мимо. Мурлыкая малышу колыбельную песню, Эдит стала готовиться к переезду. Эрнст вернулся через неделю, загоревший до черноты, пропахший вольными травами степи с новостью, что подводы из Острогожска для переселения подъедут через несколько дней. И Грянул Гром. Аграфена коршуном вылетела со своей половины и, отодвинув Эрнста, словно надоевший шкаф, заняла боевую позицию у двери:

– Не пущу, так и знай, никуда не пущу, – ещё раз повторила Аграфена, – с мальцом в холодную землянку не пущу. Никогда на Руси мужики своих баб с ребятишками в землянку не таскали. Ты, бисово отродье, сам живи в землянке, а жене с детьми, будь добр, – поставь избу. Глядишь, до Спаса и управишься.

Следующим под праведный гнев Аграфены попал собственный муж:

– Серафим, подь-ка сюды, нечего по лавкам бока давить, вопрос о жизни решать будем. Ишь ты, чего удумали.

И, громыхнув ухватом, как Мороз посохом, Аграфена, забрав ребёнка у оторопевшей матери, с прямой спиной королевы, выражающей монаршую волю, прошла с младенцем на свою половину.

Серафим одобрительно кхекнул:

– Она права, в землянку детям негоже.

Вечером за ужином непререкаемым голосом верховного главнокомандующего Аграфена озвучила генеральный план работ на ближайшее время. Первое. Построенную землянку отдать желающим. Второе. Разобрать большой новый сарай, брёвна там крепкие, просмоленные, на дом в аккурат хватит. Серафим робко попытался вступиться на защиту любимого детища, новенького сарая, но под испепеляющим взглядом домоправительницы, придя в ужас от собственной храбрости, трусливо ретировался. Третье. Нанять подводы и двух рабочих для перевозки и сборки избы на новом месте.

– И последнее, – прозвучал приказ, – все деньги на стол.

Перекрестившись на божницу, Аграфена, оттопырив вислый зад, кряхтя взгромоздилась на табурет и вытащила из-за иконы Николая Угодника тугой свёрток с деньгами, завёрнутый в белую тряпицу.

– А вас что, это не касается?

Эрнст, споткнувшись об упавшую с грохотом скамейку под крепкое словцо Серафима, не успевшего убрать ноги, метнулся за печку. Эдит тихой мышкой сидела в сторонке, покачивая в люльке ребёнка. «Свой дом – это хорошо, – думала она. – Правда, ещё три месяца жить с деспотичной Аграфеной страшно, но в то же время и очень спокойно. Как это у русских говорится? Ах, да: жить как у Христа за пазухой. Наверно, Аграфена, как всегда, права и лучше с ней не спорить».

Утром следующего дня, вооружившись баграми и прочим инструментом, с двумя нанятыми работниками Серафим и Эрнст начали растаскивать сарай на брёвна. Запустив производственный процесс, Аграфена ушла в дом и с мягкой улыбкой на губах нянчилась с малышом. Если, немчонок, так ласково она называла младенца, капризничал, Аграфена жевала ему кусочек белого хлеба и, завернув его в чистую тряпицу, без лишних церемоний засовывала жёваный мякиш мальчишке в рот. Эдит с криком ужаса: «Так нельзя!» бросалась к люльке. «Можно», – отвечал домашний деспот голосом Аграфены и в отместку за бунт нещадно гонял истеричную чистоплюйку по хозяйским делам. Эдит плакала, пытаясь забрать сынишку, Аграфена широким торсом закрывала люльку от бестолковой мамаши. Маленький Эрдман Матхеус Фридрих Вальтер, причмокивая, с большим удовольствием сосал жёваный мякиш, укрепляя свой иммунитет.

Под неусыпным надзором Аграфены мужики вывезли разобранный сарай на Тихую Сосну и приступили к постройке избы в колонии Рыбенсдорф. Эрнст через день мотался между семьёй и стройкой. Аграфена ворчала: нечего шляться челноком туда и обратно, сани для зимы нужно готовить летом, а хороший летний день ползимы прокормит. Эдит, как это ни странно, в такт речам Аграфены согласно кивала головой. И когда до Эрнста дошёл глубинный смысл народного эпоса, он, как-то сразу успокоившись, с головой ушёл в работу. В деревню ездили каждые десять дней: помыться в бане да побаловать отощавшие животы домашней стряпнёй.

Глава 25

Приплыхом к Тихой Сосне и видехом столпы камены белы дивно же и красно стоят рядом, яко стози малы, белы же и светли зело, над рекою Сосною. С крымской стороны, пала в Дон река Тихая Сосна. А на реке на Сосне, от Дону вёрст 30 Каменный брод, а в тот брод лежит дорога Калмиюская; а выше Каменного броду, на Сосне Терновая поляна.

(географическая карта Средневековья)

Кальмиуская сакма с древних времён была одной из основных дорог для разбойничьих набегов крымских и ногайских татар, для добычи ясыря. Тайно пробираясь вперёд через каменный брод татарских перелазов на Тихой Сосне, отряды загонов, рассеиваясь по близлежащим русским землям, грабили небольшие города, угоняли скот, уводили в плен местное население, а затем продавали людей на невольничьих рынках Османской империи. Главным невольничьим рынком Крыма был город Кефе, нынешняя Феодосия. Двенадцать Русско-Турецких войн, начиная с 1568 года, прокатились по южным границам русских территорий, и только присоединение Крыма к России в 1789 году положило конец набегам крымско-ногайских татар.

Лето 1768 года. Предместье Острогожска.

Утром деревня проснулась от тревожного набата, доносившегося с колокольни Острогожской церкви. «Ох, не к добру это», – подумала Аграфена. Стремительно выскочив из избы и вскарабкавшись на крышу дома по приставной лестнице, она бросила взгляд на Дикое поле, со стороны которого клубящимся серым туманом поднималась пыль из-под сотен копыт летящего намётом табуна. Стремительная песчаная волна катилась к Каменному броду татарских перелазов. «Господи, спаси и сохрани от басурман», – взглянув на небеса, перекрестилась Аграфена и, подобрав трясущимися руками подол юбки, скатилась с лестницы.

– Собирайся, – крикнула она с порога, – ногайцы. – Эдит, оцепенев от ужаса, который был написан на лице Аграфены, бестолково затопталась на месте. – Живо. Собирайся, – белыми губами повторила Аграфена и начала лихорадочно срывать с верёвок сохнувшее детское бельё.

Открыв погреб, прикрытый домотканой дорожкой, о существовании которого Эдит даже не подозревала, Аграфена запалила жировик, сунула его в руки Эдит и, разбудив спящую Жюстин, побежала за младенцем. Эрдман Фридрих Вальтер, сладко посапывая во сне, недовольно закряхтел, протестуя нежелательному вторжению в его уютный постельный мир. Запеленав недовольного малыша и сунув ему в рот тряпицу с жёваным мякишем, Аграфена передала его в руки матери и, обрезав верёвку с подвешенной люлькой, следом за младенцем, отправила в погреб. Внимательно осмотрев избу и ещё раз проверив, не осталось ли следов проживания молодой женщины с детьми, Аграфена, облегчённо вздохнув, заглянула в затхлый погреб.

– Это всё зачем? – спросила перепуганная насмерть Эдит.

– Сидите тихо. Убьют, – и, для большей убедительности проведя рукой по горлу, Аграфена захлопнула крышку погреба.

Эдит, прижав к себе детей, смотрела расширенными глазами на слабо мерцающий жировик. За всё время знакомства с Аграфеной она никогда не видела её в таком состоянии. Страшные слова «басурмане и ногайцы» проецировалось с чудовищами из детских сказок. Едва захлопнулась крышка погреба, как земля задрожала от сотен копыт взмыленных лошадей, с хрипом роняющих пену с закушенных удил. Через минуту обвал мёртвой тишины, выбитая ногой входная дверь и множество чужих гортанных голосов в избе. Треск битой глиняной посуды. Крик Аграфены: «Что вы творите, ироды?» Свистящие удары плети, перевёрнутые скамейки, чужой смех. Свист-приказ с улицы. Топот выбегающих из избы ног в мягких ичигах. Ржание лошадей под ударами нагаек, галопом сорвавшихся с места, топот удаляющегося табуна и тихий плач Аграфены. Пересиливая ползущий страх Эдит, отодвинув крышку погреба, поднялась с детьми по шаткой прогнившей лестнице. Аграфена в разодранной надвое рубахе, раскачиваясь из стороны в сторону, выла раненым зверем, глядя перед собой пустыми глазами. Осторожно положив на скамью так и не проснувшегося малыша, Эдит робко подошла к Аграфене, обняла её за плечи и тут же отдёрнула руки, попав ими в горячее кровавое месиво на спине. Аграфена замычала от боли. Эдит, опустившись на колени, вытирая хлынувшие слёзы испачканными кровью руками, прошептала.

– Я знаю. Я знаю, это всё из-за меня. Тихий Учитель рассказывал; что татары с ногайцами берут в наложницы молодых женщин. Они приходили за мной. Ты не отдала меня, и тебя стегали нагайками. Прости меня, Аграфена, по-жа-луй-ста, – зарывшись лицом в холщовую юбку Аграфены, голосила по-бабьи, на русский манер, маленькая фрау. В таком положении их и застали приехавшие со стройки мужчины.

Глава 26

Первыми в беду в этот день попали Фрида и Тобас. Они раньше всех построили землянку, и вернулись в деревню, радуясь неожиданному отдыху. Впереди было несколько свободных дней. Погода стояла отличная. Подводы для переезда колонистов должны были подъехать только к концу недели. Фрида ночью под дружный храп хозяев, пробегая пальчиками по обнажённой груди Тобаса, предложила ему наведаться в Острогожск, чтобы приобрести необходимые мелочи для нового жилья.

– Я так устала, Тобас, от всей этой рутины. Мы с тобой два года назад выехали из Зульцфельда в это долгое и трудное путешествие. – Горячая ладошка легла на грудь Тобаса. – Потом эти холодные зимы в России, в чужой тесной избе, под неприятными взглядами хозяев, которые нас приютили только ради наживы и под давлением властей. – Ладошка сомкнулась, и два пальчика ненароком коснулись упругого соска Тобаса. – Разве мы не можем позволить себе маленький праздник? – Нетерпеливые пальчики пробежали до пупка, на секунду замерли и, неуверенно спотыкаясь; медленно, с остановками, стали спускаться вниз. – Я сегодня услышала, что Влас, наш сосед, едет завтра за товаром, поговори с ним, прошу тебя. – Пальчики взяли паузу, замерев в невесомости над самой пикантной точкой мужского естества. – Я так хочу отдыха, я так хочу любить тебя как в Любеке, под звёздами.

Фрида, вздохнув, замолчала, да, собственно, больше ничего и не нужно было говорить. При одном упоминании о тайных и грешных утехах в Любеке плоть Тобаса заявила о себе с присущей ей жадностью. Предложи ему Фрида свидание в Арктике, в ледяной берлоге белого медведя, он, подобно Архимеду, найдя точку опоры, перевернул бы для неё весь мир.

Острогожск встретил их яркой нарядной зеленью, запахом свежей рыбы, снующими по улицам извозчиками и вальяжными лоточниками, торгующими кренделями. Горластые мальчишки, назойливо путаясь под ногами, предлагали горячие калачи. После сонной зимы в деревне Фрида и Тобас вдыхали пьянящий запах города и необыкновенного чувства свободы. Влас привёз их на городской рынок, к которому полным кровотоком текли товары с ближайших и отдалённых деревень губернии. Продать и купить на рынке можно было всё; от нитки с иголкой до коровы впридачу с телёнком. Фрида, взяв в свои руки инициативу, крепко держа за руку Тобаса, пробежала экскурсионным шагом по всему рынку. Не торгуясь, сделав для отвода глаз в общем-то ненужные покупки, она с практичностью замужней женщины потащила Тобаса в обжорный ряд. Ничего не понимая в русской кухне, она положилась на свой хорошенький носик.

– Мясо? – деловито осведомилась Фрида, придирчиво обнюхивая понравившейся кусок.

– Мясо, мясо, – кивнул в ответ продавец.

Фрида, обернувшись и показав на Тобаса лукаво сощуренными глазами, со смехом спросила:

– Накормить хватит?

Тобас, вспыхнув ярким румянцем, медведем топтался рядом со смеющейся женой.

– А где рыба? Где икра? – И, следуя указанному маршруту, Фрида дальше мчалась по обжорному ряду.

Заполнив огромную корзину провизией, они вышли за территорию рынка.

– Фрида, зачем нам столько? Мы же это не съедим?

– Ещё не хватит, – взъерошив рыжие кудри на макушке мужа, рассмеялась Фрида и неожиданно звонко позвала: – Извозчик!

– Куда прикажете, барышня? – осведомился лихо подкативший кучер.

– На речку! На любовь! На кусты! – отпарировала барышня.

Кучер усмехнулся, подкрутив седеющие усы.

– Ну на кусты так на кусты, – подмигнув по-приятельски Тобасу, любезно произнёс извозчик. – Прошу-с.

Петляя по кривым улочкам города, повозка выехала на пустынный берег Тихой Сосны, поросший густым тальником. Тобас помог Фриде выйти из повозки, поднял её на руки вместе с продуктовой корзиной, целуя, пошёл вдоль берега. Извозчик, деликатно отвернувшись, развернул повозку и покатил в сторону города.

– Мы одни! – закричала Фрида, вырвавшись из объятий мужа, и, срывая на ходу с себя одежду, побежала вдоль реки.

Первыми в прибрежные кусты полетели башмаки, вызвав страшный переполох среди их обитателей. Береговые крачки со сварливым старушечьим бормотаньем поднялись в небо. Камышница с громким стрекочущим криком, в панике перебегая дорогу, плюхнулась в воду. Белохвостая пигалица, сбитая в полёте брошенной в кусты юбкой, закружила над головой Фриды со стервозным криком, пытаясь отомстить нахалке за нанесённое оскорбление. В птичьем царстве наступил коллапс.

– Какое мне дело до вас, глупые птицы! – кричала, смеясь, Фрида.

Раздеваясь на ходу, поднимая крепкими ногами фонтаны брызг, она падала в воду и, поднимаясь к солнцу нагим белым телом, кричала от счастья. По берегу Тихой Сосны бесстыдно бежала ЛЮБОВЬ. Поймав вирус сумасшествия жены, Тобас бросился в погоню.

Обнажённая Фрида, прикрытая кисеёй прозрачной речной воды, целующей её тело, расширенными глазами смотрела на лениво плывущие облака. Длинные кудри волос разметались по водной глади вокруг головы чёрными лилиями царской короны.

– Какая ты красивая, – задохнувшись от вида жены, прошептал потрясённый Тобас.

– Иди ко мне. Я хочу, чтобы ты любил меня здесь. Раздевайся. Сегодня постелью нам будет речной песок, и ты будешь любить меня как в последний раз. Иди ко мне. Возьми меня вместе с рекой и выпей до самого дна.

Тобас разделся под её гипнотическим взглядом и окунулся в бархат воды. Ласковая волна подтолкнула его к Фриде. Он накрыл её своим телом, река заботливо прикрыла их от чужих глаз полупрозрачным одеялом из мелкой ряби. Небо мягко опустилось на землю. На проходящей по реке барке, приветствуя торжество любви, заливалась рында. В ответ, словно предчувствуя беду, в кустах заунывным протяжным свистом «бур-рхи-и, бур-рхи-и» закричала авдотка. Но они, ослепшие и оглохшие от своей любви, отгородились от всего мира непроницаемым занавесом древнего эгоизма.

Из Острогожска вернулись поздним вечером с полной корзиной несъеденных продуктов. Фрида с блуждающей счастливой улыбкой на лице в ореоле рассыпавшихся на подушке кудрей спала в объятиях Тобаса. Ей снилось чудное продолжение дня, она, смеясь, бежала от Тобаса по горячему береговому песку. «Эге, русалка, остановись! – вдруг прокричал Тобас – Я ухожу». В тальнике с тоскливым рыданием свистнула авдотка. Фрида оглянулась. Тобас, круто развернувшись, прощально взмахнув рукой, уходил от неё по длинной береговой линии реки, исчезая в смрадном тумане, выползающем из прибрежных кустов. Сизое облако, сгущаясь, окутывало берег и удушающей массой вползало в лёгкие, перекрывая дыхание. «Тобас, вернись. Я задыхаюсь. Я умру без тебя», – закричала Фрида. Белохвостая пигалица, с криком вынырнув из тумана, вцепилась ей в волосы острыми когтями и, обдав гнилостным запахом болотной воды, закричала над головой.

– Девка, юбка, юбка.

От дикой боли и треска выдираемых волос Фрида в ужасе открыла глаза. Жёлтая харя, дыша зловонием, смотрела на неё с похотливым вожделением раскосыми глазами. Корявая рука с обкусанными ногтями, царапая нежную кожу бёдер, лезла под юбку. Не понимая, где сон, а где явь, Фрида оцепенело смотрела в чёрные косые глаза с жёлтыми белками. Жадная рука полезла по ноге вверх. Масляные глаза закатились от сексуальных судорог. Зловонный рот прохрипел: «Девка». – «Ногайцы», – пронеслось в голове.

– Тобас! – закричала Фрида и, вцепившись ногтями в сальную харю кочевника, пнула его ногами в живот.

Тобас, проснувшись от крика жены, кулачищем заехал ему в маслянистую рожу. Из разбитого уха, тонкой струйкой потекла кровь. Ногаец, потеряв сознание, уткнулся в грудь Фриды.

– Убери эту мразь, – осевшим голосом прошептала она. Кочевник мягким шлепком нечистот приземлился у кровати.

Хлопнула входная дверь. Громогласная гортанная толпа, принеся с собой запах степи, лошадиного пота, грязных тел и мокрой кожи ичигов, ввалилась в избу. Под вой и проклятие хозяев кочевники сгребали в кожаные мешки приглянувшиеся вещи. Воспользовавшись поднявшейся суматохой, Тобас, подхватив Фриду на руки, спрятал её на полатях, завалив старыми тулупами. Пришедший в себя кочевник, выскочив из закутка с криком: «Багатур, девка там» кинулся к сидевшему на скамье рослому богатырю, зорко следившему за сбором дани. Лопоча что-то на своём языке, он повалился ему в ноги и, целуя грязные ичиги, тыкал корявым пальцем в своё кровоточащее распухшее ухо со сломанными хрящами. Багатур встал и, подав условный знак охране, направился за ним на вторую половину избы, где его ждал неожиданный сюрприз в виде Тобаса. Его огромные кулачищи, сложенные на груди, просто чесались от желания раскроить череп первому, кто осмелится посягнуть на принадлежавшую ему женщину.

– Покажи девку! – приказал Багатур.

– Не подходи, убью! – рявкнул в ответ Тобас.

– Убей сначала их. – Багатур хлопнул в ладоши, и косоглазые степные стервятники бросились на Тобаса.

Под вой и причитание хозяйки изба затрещала от хлёстких ударов. Но акценты битвы были изначально расставлены неверно. Кочевники лишь старательно выполняли приказ хозяина. Тобас же сражался за любимую женщину, свято веря в то, что его женщина, как и Родина, единственная в этом мире ценность, за которую он обязан отдать жизнь. Трезво оценив сложившуюся ситуацию, Багатур хлопком в ладоши остановил бой. С поломанными руками и челюстями, кочевники обессиленно рухнули на пол.

– Покажи девку. Слово каармана, (великий воин) не трону, – произнёс кочевник.

Фрида, выбравшись из убежища, встала рядом с Тобасом.

«Хороша девка, – подумал Багатур, – но таких у Оглы-Паши целый гарем. В последнее время хромой чёрт покупает только беляночек с голубыми глазами». В сложившейся ситуации более ценным товаром был рыжий богатырь. «Вот сейчас-то я тебя и проверю, – решил он, – так ли ты крепок душой, как крепок телом». И, указав плетью сначала на Фриду, а затем на Тобаса, Багатур спросил:

– Кто идёт в полон: ты или она?

– Я иду, – не задумываясь, ответил Тобас.

– Оцин карасо, – пропел кочевник.

В узких чёрных глазах блеснул жадный огонёк. «На рынке я продам его людям Мурзы-Паши за хороший калым. Всем известна его страсть к кулачным боям, перед таким богатырём он вряд ли устоит. Однако хорошая сегодня была охота». Багатур, улыбнувшись, в предвкушении хорошего калыма впервые изменил своим правилам и, разрешив Тобасу попрощаться с женой, ушёл на вторую половину избы.

– Я люблю тебя, Фрида.

– Пусть он возьмёт меня с тобой.

– Ты не выдержишь, малышка.

– Я не смогу без тебя.

Фрида, в изнеможении хватаясь за Тобаса, стала оседать на пол. Тобас, подхватив её, нежно поцеловал в чёрно-вишнёвые глаза, которые он так любил, и, глядя в них, чётко и раздельно произнёс:

– Я обязательно вернусь, Фрида, потому что я люблю тебя. Запомни это и дождись меня, слышишь – обязательно дождись.

Согнав захваченных невольников в конец деревни, ногайцы, вывернув мужчинам руки, связали их за спиной сыромятными ремнями, сквозь ремни продели деревянные шесты, каждому пленнику на шею набросили скрученную кольцом верёвку, а свободный конец аркана прикрепили к своему поясу. Опасаясь погони Острогожского казачьего полка, на привал они остановились, только когда стемнело. Костры разводить не стали, накормив пленников сырым вяленым мясом из дохлой конины. Слабым и немощным, чтобы не задерживали возвращение в Крымское Ханство, перерезали горло, женщин отдали на потеху молодым. Тобас, мой далёкий прадед по материнской линии, сжав от ярости огромные кулачищи, встал во главе колонны. Багатур, проходя мимо него, сделал вид, что не заметил своевольства пленника.