Читать книгу "Переселенцы. История рода Вальтер"

Глава 20

На следующий день во время завтрака Аграфена, подойдя сначала к Жюстин, а потом к Эдит, бесцеремонно запустила в их роскошные волосы свои узловатые пальцы и, ловко отделяя одну прядь от другой, внимательно осмотрела на предмет живности открывающиеся проборы. Жюстин расплакалась, Эдит пискнула мышкой. Не обращая на их реакцию никакого внимания, хозяйка, захватив в кулак охапку волос постоялицы, заглянула под ворот её рубахи, поцарапав корявыми ногтями нежную шею.

– Эрнст, что она от нас хочет?

Эрнст взглянул на Серафима – тот спокойно ел кашу. Значит, ничего страшного, и он ободряюще подмигнул жене. Но следующий жертвой осмотра стал он сам. Запутавшись в его кудрях, Аграфена деликатно пропустила осмотр рубашки, сообразив, что молодой мужчина может неправильно истолковать её действия, и подошла к мужу. Голову Серафима Аграфена просто понюхала. Вытерев тщательно руки о передник, она подытожила вердикт осмотра одним словом

– Баня.

Серафим, потирая руки от предстоящего удовольствия, многократно повторяя: «Баня, баня», выскочил из-за стола. В дальнем углу двора стояла маленькая закопчённая избушка.

– Баня, – произнёс Серафим, имитируя мытьё головы.

– Баня – повторил за ним Эрнст Фридрих Михаэль. Новое слово на удивление было мягким, певучим и тёплым.

В полутьме небольшой баньки в чистых ушатах и лоханях, загадочно мерцая, поблескивала вода. Воздух, пропитанный запахом сухих трав, развешанных на стене, и сыростью непросохших деревянных лавок, кружил голову. Серафим быстро затопил печурку. Весело затрещал сухостой, и длинные языки пламени жадно лизнули выложенные в топке дрова. Из чрева печи повалил густой дым, вытяжной трубы не было, баня топилась по-чёрному. Закашлявшись от удушья, они выскочили на улицу, оставив двери в баню открытыми.

– Хорошо – мечтательно произнёс Серафим.

«Ничего хорошего, – подумал Эрнст и, входя в избу вслед за Серафимом, почему-то вспомнил чадящую печурку, на которой Эдит грела молоко для Марты. – Как она будет мыться в этом угаре?»

Минут через сорок Серафим, приговаривая: «Мыться, мыться», потащил его в баню. О чудо, внутри бани было тепло, чисто, а в воздухе вместо гари витал запах запаренных трав.

Аграфена, собрав свежее бельё, потащила Эдит в баню. Эдит с любопытством осмотрелась по сторонам – в Германии мылись по-другому. Стесняясь Аграфены, она решила мыться, не снимая рубашки. Номер не прошёл: сумасшедшая баба – так её про себя называла Эдит – раскинув руки, закрыла своим телом дверной проём.

– Снять! – коротко приказала она.

Эдит вцепилась в свою рубашку.

– Снять! – ещё раз повторила Аграфена, раздеваясь перед постоялицей.

От многочисленного кормления детей груди Аграфены свисали пустыми накладными карманами до середины пупка. Краснея от стыда, со слезами на глазах, молодая женщина стянула через голову злополучную рубашку. Первый раз в своей недолгой жизни она разделась донага перед незнакомым человеком. Аграфена, ничуть не смущаясь, рентгеновским лучом детально осмотрела тело маленькой фрау.

«Всё как у нас, хоть и немчура», – закончив анатомический осмотр, решила она и, довольная результатом, приветливо улыбнувшись, погнала фрау к двухъярусной лавке на верхнюю полку. Эдит, прижавшись к стене, искоса поглядывала сверху на хозяйку. Аграфена сняла с деревянного крюка пучок веток с засушенными листьями и, показав его постоялице, произнесла по слогам:

– Веник. Повтори.

Баня началась с урока русского языка.

– Веник, – послушно повторила Эдит.

Аграфена, что-то шепча себе под нос, положила веник в деревянный тазик с набитыми ручками.

– Это шайка, поняла?

Эдит утвердительно кивнула головой. Этот предмет она знала, правда, на родине он назывался по-другому. Положив веник в шайку и залив его кипятком, хозяйка приказала:

– Ложись на живот.

– Не понимаю.

– Ох ты, горюшко, – Аграфена подошла и, перевернув её на живот, плеснула на спину тёплую жидкость из маленького чугунка.

– Мыльная Зола. Повтори.

– Мыльная Зола, – эхом в ответ.

– Это мочалка, – показывая Эдит на собранные в комок, топорщившиеся в разные стороны древесные стружки, проговорила Аграфена.

– Зачем это – Мочалка?

– Узнаешь, – прозвучало в ответ.

Сильные руки зубастой мочалкой из рогожки сдирали со спины живую кожу. Пытка закончилась, когда спина заскрипела чистотой под пальцами Аграфены. Выплеснув на Эдит ушат тёплой воды, хозяйка перевернула её на спину. Снова увидев в руках мучительницы пыточную мочалку, Эдит, показывая на живот, в испуге закричала.

– Живот найн.

– Знаю, – был ответ на истошный вопль, и ставшие вдруг нежными руки, осторожно массируя, вымыли священное место.

Окатив свою подопечную прохладной водой и голосом корабельного боцмана рявкнув: «Поддать парку», Аграфена плеснула на печь пахучий отвар. Повторить разухабистую команду Аграфены Эдит не успела. Поднявшийся душистый обжигающий туман, проникнув в гортань густым настоем трав, лишил её голоса. Кричать и сопротивляться Аграфене было бесполезно, и Эдит безвольной тряпичной куклой сдалась в профессиональные руки Банного Палача. Она вдруг увидела себя маленькой девочкой на цветущем лугу, сидящей на коленях у мамы, которая плела для неё венок. Это был запах счастливого детства, в котором мама была живой. Тело, растворившись в поднявшемся паре, стало невесомым. Капли крупного пота, вылезая глицериновыми шариками из раскрывшихся пор, солёными ручейками скатывались по изгибам тела. «Жаркое блаженство, – подумала Эдит, – такого у меня ещё никогда в жизни не было».

Из тумана донёсся голос Аграфены:

– Веник.

– Я запомнила. – Урок русского языка прервал блаженство.

– Хо-ро-шо, – с растяжкой пропел голос снизу, и по распластанному в неге телу пробежал жгучий ветерок.

Пар впился в тело обжигающей крапивой, увы, это была ещё не сказка, а только присказка – сказка будет впереди. Веник в сплошном тумане гладил, подхлёстывал, стегал и снова поглаживал беззащитное тело. Эдит, от дикого страха моментально вспомнив нужное русское слово, истерично закричала: «Хи-ва-тить!», на что Банная Баба Яга со смехом ответила: «Нет, Голуба, не хватит», но, окатив жертву прохладной водой, всё же дала ей отдохнуть. Жар отступил. Тело расплывшимся студнем растеклось по лавке. Голова звенела младенческой пустотой. Аграфена у печки колдовала над чугунками. Подошла, прошлась пахучими руками по волосам:

– Ну как ты?

– Хорошо, – еле слышно ответила жертва.

Аграфена, приподняв голову Эдит, вылила на неё что-то тёплое и пахучее.

– Это, что?

– Молчи, а то наглотаешься.

На губах едкий травяной привкус, волосы в мягкой пене. Руки доброй феи, расчёсывая гребнем длинные пушистые пряди, тщательно смывают пену травяным настоем. Покой и нега во всём теле, и вновь смеющиеся глаза мамы, заплетающие разноцветные ленточки в её короткие косички. Скрипнула дверь, потянуло холодком. Чаша с квасом. Живительный глоток. Руки Аграфены, натягивающие на неё большую чистую мужскую рубаху. Валенки. Тулуп. Тёплый платок. Изба. Огромный самовар. Невесомое от чистоты бескровное тело. Встревоженные любимые глаза Эрнста.

– Ты как? Пожалуйста, не молчи. Тебе плохо?

И восторженный возглас:

– Я была на небе у Бога.

Глава 21

Зима вольною царицей гуляла по донским степям. Колонисты, постепенно вживаясь в новые реалии, изучали крестьянский быт, продираясь сквозь дебри чужого языка, засыпали на длинных проповедях пастора во время воскресной службы и безропотно отдавали десятину старосте для постройки будущей кирхи. На улице больно не разгуляешься. Небольшие морозы, напитанные ледяным ветром, многократно увеличивали воздействие на кожу вплоть до обморожения, поэтому несколько раз в неделю колонисты собирались в тёплой избе возле пышущей жаром русской печи и, попивая ароматный иван-чай; учили язык, вздыхали и плакали по утерянной родине, а, наплакавшись, строили планы на ближайшее будущее. После недельных морозов зима неожиданно смягчилась и выпавший пушистый белый снег заставил всех вспомнить о грядущем Рождестве. Община до хрипоты и разрыва связок спорила, какое Рождество они должны праздновать – Католическое или Православное. Так и не придя к общему знаменателю, решили положиться на авторитетный совет правления. Пастор, как всегда, лил воду только на свою мельницу. У старосты Отто была куча проблем по организации строительства общины на новом месте, и он просто отмахнулся от ерундового вопроса. Надежда была только на Тихого Учителя, который и предложил самый оптимальный вариант: провести праздничную Рождественскую службу по Католическому календарю, а Православное Рождество встретить с жителями деревни согласно их народным традициям для укрепления отношений с ближайшими соседями. Олаф от досады, что такая простая мысль не пришла ему первому, скрипнув зубами, вдребезги разругался со своей бестолковой головой.

Наконец-то закончился пост с надоевшей брюквой и гороховой кашей. Земля, уютно укрывшись пушистым снегом, готовилась к празднику Рождества. Ночь перед Рождеством… Несчётное количество писателей и поэтов многократно воспевали её. Звёзды крупными блестящими глазами обшаривали Землю в поисках заветного уголка, где по преданию волхвов должно было совершиться чудо из чудес – Рождение Божественного Младенца. Коленопреклонённая молитва, летящая к небесам. Потрескивание пламени свечей перед образами. Люди верили, что ровно в полночь на Рождество небо открывается и Господь слышит любую молитву, летящую к небесам. Тихая, святая ночь в первозданной вселенской тишине.

Католическое Рождество переселенцы встретили в арендной избе, под заунывную проповедь пастора, и тайно, чтобы не смущать хозяев, полакомились копчёными колбасками, которые староста Отто, каким-то чудом приобрёл в Острогожске. В православную церковь на ночную Рождественскую Литургию колонисты пришли в полном составе и, поискав глазами молельные лавки, искренне удивились, что всю службу придётся стоять на ногах. Среди прихожан прихода волной пробежал шумок – деревня басурман на службу не ждала. Священник, увидев вошедших колонистов, от неожиданности чуть споткнулся при пении праздничного тропаря, но, быстро взяв себя в руки, продолжил службу. Переселенцы, с удовольствием слушая песнопения Божественной Литургии, с интересом разглядывали праздничное убранство церкви – в родной Германии храмы и службы были сухими и аскетичными. Но самые красочные обряды с Рождественскими колядками были впереди.

Утром, услышав многоголосый смех на улице, Фрида выскочила на крыльцо. По улице шумной толпой двигалась необычная процессия.

– Тобас, иди быстрей сюда, тут такое творится.

Рыжая голова Тобаса появилась в проёме двери. По деревенской улице шла весёлая процессия ряженых. По народному поверью, сохранившемуся со времён Языческой Руси, ряженые были наделены высшей силой; они могли изгонять злых духов из жилищ. Во главе хохочущей и пляшущей толпы четверо парней несли Чучело Кобылы, связанное из соломы. Верхом на кобыле сидел мальчик-подросток в костюме горбатого старика с длинной бородой из рогожки. Следом за ним в старых зипунах, вывороченных шерстью наружу, в масках в образе коров, овец, свиней, и лошадей, воплощавших плодородие, весёлой гурьбой шли парни и девчата, гремя колотушками по пустым кастрюлям. Возглавлял языческую процессию Коляда – демон в образе Козла, укрощающий бесчинствующих бесов, нападающих на землю, от Рождества до Крещения. Изгнание бесов из крестьянских жилищ проходило под пение колядок с пожеланием хорошего урожая. Хозяева за освобождение своих жилищ от нечисти одаривали свиту ряженых подарками. Навстречу им из переулка двигалась ещё одна группа Коляды, предложенная новым уставом Православной церкви. В отличие от языческого обряда, они ходили по дворам с вестью о рождении Христа, прославляя Божественного Младенца. Молодой парень держал в руках высокий шест, на котором сияла Рождественская Звезда. Две процессии, Языческой и Православной церквей, встретились в центре деревни. Шумной праздничной толпой парни и девушки окружили хозяев ближайших изб и, перемежая пение колядок, плясками и гаданием стали ждать честно заработанного вознаграждения. Гостей без подарков не отпускали, чтобы не лишиться благополучия и счастья.

– Тобас, – донёсся весёлый зазыв из толпы, – иди сюда.

Молодая красивая крестьянка, задорно улыбаясь, приветливо махала парню рукой в вязаной рукавичке. Фрида напряглась. Тобас покраснел.

– Чего стоишь столбом, – подхватили девчата. – Аринка все глаза проглядела, поджидая тебя.

Красавица Аринка, кокетливо стреляя в Тобаса влюблёнными глазами, лепила снежок. Тобас под гипнозом её синих глаз сделал шаг вперёд и за излишнею смелость и поползновение сходить налево получил оплеуху от Фриды.

– Ах ты, кобель рыжий, когда только успел!

– За что, Фрида?

– За это самое.

Подхватив длинную юбку, Фрида бросилась к сопернице совершенно не с дипломатическими намерениями. Тобас потирал горевшую от оплеухи щёку – рука у Фриды оказалась тяжёлой. Аринка, рисуя в воздухе сердечко, призывно смотрела на Тобаса, потом, весело рассмеявшись, залепила в него слепленным снежком. Снежок, уравновесив оплеуху, приземлился на противоположной щеке.

– За что? – вскричал Тобас.

– За это самое, – ответила Аринка голосом Эрнста. Рука Фриды, поднятая для второй оплеухи, застыла в воздухе. К Тобасу, путаясь в длинном зипуне, подвязанным кушаком, подбежал невысокий мальчишка с большим животом.

«Что за чертовщина? – подумал ошалевший Тобас. – Беременный хлопец».

– Тебе больно? – спросил озабоченно мальчишка знакомым голосом.

– Эдит? – изумился Тобас. – Ты зачем этот живот на себя надела? – Ты…

Закончить предложение он не успел. Красавица Аринка, широко раскинув объятья, играя грешными глазами, прямиком шла на Тобаса. Клирик настороженно посмотрел на Фриду. Та с отсутствующим взглядом стояла замороженной Снежной Королевой. Эдит, отвернувшись, копалась в широких карманах зипуна. Ряженый Коляда ждал развязки.

– Эрнст, это ты? – промямлил сбитый с толку Тобас.

– Точнее не бывает, – ответила Аринка голосом друга.

Тобас упрямым трёхлетним бычком подошёл к Эрнсту и, всё ещё сомневаясь, подставив ему подножку, легонько толкнул парня в сторону. Эрнст от неожиданности завалился на бок, и цветастый платок с накладными косами соскользнул с коротко стриженной мужской головы. Вся Коляда довольно загоготала и заулюлюкала. Тобас, схватившись за ворот кокетливой шубейки, подхватил мнимую Аринку на руки и швырнул её в сугроб (из песни слов не выкинешь) мордой вниз.

– За, что? – отплёвываясь от снега, залепившего всё лицо, вскричал Эрнст.

– За это самое, – буркнул в ответ Тобас, направляясь к Фриде.

– Куча-мала! – своевременно прокричал Коляда, погасив нарождающийся скандал. И обе группы колядующих вместе со зрителями бросились в пушистый мягкий снег.

Песни, игры, розыгрыши, весёлые гадания катились по деревне 12 святочных дней, до самого Крещения. Праздничные столы накрывались по-рождественски богато, заключая в себе мечту о будущем достатке. Главным угощением на столе были свиное мясо, рождественский гусь, фигурки из теста в виде маленьких коров, быков, овец – верный признак будущего благополучия, который нагадали ряженые. Община, удивляясь разухабистым зимним забавам русских, степенно проводила вечера за сытными ужинами с негромкими беседами. Молодёжь жалась по тёмным углам, а семейные матроны сквозь пальцы смотрели на их невинные шалости. Праздники полностью подчинили и закрутили в своём хороводе и детей, и взрослых. Вселенская любовь поселилась в каждом сердце.

Почувствовав спиной на себе чей-то взгляд, пастор Олаф, подчиняясь чужой воле, вышел из-за обильного стола на улицу. Навстречу ему тёмной птицей метнулась женская фигура, прикрывая лицо ярким цветастым платком. Не открывая спрятанного лица, женщина приняла в объятья растерявшегося пастора и, жарко его целуя, потащила подальше от нечаянных глаз в глубь двора.

– Идём, Милок, сегодня всё можно, вся природа ликует, на Крещение смоешь с себя этот грех. Ты священник и сам на это никогда не решишься, пусть этот грех будет на мне.

Шепча эти бессвязные слова и доведя Олафа поцелуями до полуобморочного состояния, незнакомка затащила пастора в амбар и рухнула вместе с ним в душистое луговое сено. Олаф кляксой расплылся под её большим и горячим телом. В самых грешных и срамных снах его скудная фантазия не доходила до изощрённых плотских утех, которыми одаривала его незнакомка. Платок съехал на бок, и взору пастора открылось чистое лицо с немного безумными от желания глазами. Яркий пухлый рот закрыл долгим поцелуем сведённые судорогой губы Олафа. Конвульсии страха и желания скрутили судорогой его неопытное тело. Видя его смятение, женщина сбросила с себя шубейку, и взгляду Олафа явилась ослепительная обнажённая Афродита с картины художника Герберта Дрейпера «Жемчуг Афродиты». Мраморные плечи, высокая грудь с упругими сосками, из которых в любую секунду напористой струёй готово было брызнуть молоко жизни. Взгляд к чреслам обнажённой женщины Олаф опустить не посмел ввиду своей непорочности. Божественная красота женского тела не возбудила, а, наоборот, напрочь убила неуверенную в себе мужскую плоть Олафа, не оставив ей ни малейшего шанса для гордого торжества. Природа отомстила бедному пастору за долгие годы воздержания. И он, не стесняясь своих слёз, заплакал от мужского бессилия. Она поняла его без слов. Нежно целуя, раздела и накрыла своим горячим телом.

– Не бойся, милок, я всё сделаю сама, ты только доверься мне, – и умелыми ласками в самый короткий пронзительный срок женщина вернула его бессильную плоть к жизни.

В опустошённой от дикого желания голове пронеслась спасительная мысль: «На всё воля Божия», и он отдался течению безумства. За короткую зимнюю ночь Хильда, так звали его возлюбленную, из неуверенного маленького человечка с огромным количеством комплексов выковала настоящего мужчину. Он наконец стал таким, каким видел себя в иллюзорных снах: знаменитым Гераклом, сыном Зевса и Алкмены.

Праздничные дни катились румяными пирогами с запряжёнными тройками и весело звеневшими на всю округу бубенцами, пока не наступил Крещенский Сочельник. Нагулявшиеся и нагрешившие языческими обычаями крестьяне по окончании святок смывали с себя «Скверну Переряживания», окунаясь в священную купель Иордань. В ледяную прорубь с молитвой покаяния первым вошёл пастор Олаф. Он попросил у Бога отпущения грехов рабам божьим Олафу и Хильде и одновременно поблагодарил Бога за женщину, которую тот послал ему в последнюю святочную ночь. Всю оставшуюся жизнь пастор будет просить Бога об отпущении плотских грехов, но свою Афродиту он не отпустит до самой кончины. Хильда была слишком земной женщиной, она ни за какие эдемские кущи и посулы о загробной райской жизни не готова была даже на минуту отказаться от своей любви. Она хотела жить здесь и сейчас. Сильная по натуре Хильда без особого труда подчинила себе Олафа, полностью перевернув его отношение к погрязшему во всех смертных грехах миру. Пастор даже внешне изменился: исчезли спесивость, заискивающее подобострастие перед чиновниками. Плутовские глаза не бежали впереди ног за сиюминутной славой, а смотрели вдумчиво, заново открывая мир, который он, оказывается, совсем не знал до встречи с Хильдой. Промаявшись до весны в раздвоенном состоянии, пастор Олаф пришёл к выводу, что полностью от мирской жизни он отказаться не сможет, и ранним весенним утром, взяв в руки библию и встав на колени вместе с Хильдой перед распятием, он попросил у Бога благословение на дальнюю дорогу. Пастор покинул общину и занялся миссионерством. Следы Олафа и Хильды затерялись в далёкой Америке.

Глава 22

Острогожск 1768 год.

Эдит, в русской шубейке и цветастом ярком платке, на ослепительно белом снегу смотрелась царевной с Палехской шкатулки. Прогуливаясь по деревенской улице, она часто забегала к Фриде, живущей в другом конце деревни, и засиживалась у неё до темноты. Эрнст, изнывая от безделья, как-то нашёл у Серафима сапожные инструменты и, наткнувшись на чердаке на старые, в хлам убитые сапоги, без особого труда починил их, за что и получил от Аграфены презент в виде румяных пирогов, которые они с Эдит и Жюстин уплетали два дня. Прослышав о его трудовых успехах, община по-приятельски завалила его работой. Новость о появившемся в общине самородке-сапожнике, задарма восстанавливающем из небытия столетнюю развалившуюся обувь, сорокой-белобокой облетела всю деревню. Работы было невпроворот, у каждого жителя обнаружились вековые запасы непригодной обуви, оставшиеся от дедов и прадедов, складируемой на пыльных чердаках на всякий случай. Крестьяне, как правило, расплачивались продуктами, закармливая рукастого сапожника различными разносолами. Зима к этому времени покатилась под горку, солнце всё чаще выглядывало из-за туч, готовое в любой момент распахнуть двери Весне. Эдит ждала второго ребёнка. Сверкая белыми зубами в полутёмной избе, она прожорливой гусеницей съедала всё, на чём останавливался её вечно голодный взгляд. Аграфена, наблюдая за этим вселенским обжорством, подходила к постоялице и молча сгребала в фартук пиршество.

– Жалко? – обиженно тянула Эдит.

– Вредно, – отрубала в ответ Аграфена.

– Нет! – кричала в ответ Эдит, пытаясь спасти остатки чревоугодия. – Это для моего ребёнка. Он должен расти. Я должна его кормить. Я должна всё это есть.

После этой эмоциональной тирады Аграфена обычно вытряхивала из фартука отобранное богатство, вываливала его обратно на стол, брала Эдит за подбородок и, глядя в глаза, по слогам говорила.

– Бу-дешь много есть, ре-бён-ка не родишь. А у тебя должен быть сын. Ты не хо-че-шь его родить?

Эдит в испуге хваталась за выпирающий живот, а вечером в постели тихонько жаловалась на Аграфену, по-ребячьи шмыгая носом:

– Она хочет уморить меня голодом вместе с нашим ребёнком.

– Она просто спасает тебя от будущих неприятностей, – спокойно парировал Эрнст.

– Но я же родила Жюстин?

– Аграфена сказала, что мальчишка очень крупный и раскармливать его нельзя, потерпи немного.

Подросшей Жюстин в связи с грядущими переменами сколотили топчан на хозяйской половине. Сегодня Эдит была особенно невыносимой, и все домочадцы облегчённо вздохнули, когда ближе к полуночи она наконец-то успокоилась и со стонами и вздохами улеглась в постель. Полная луна нахально пялилась в окно, обшаривая потайные уголки избы. На лавке, широко разинув спрятанный в бороде рот, в паузах между выбросами мощного храпа что-то дожёвывал во сне Серафим. Аграфена, всю жизнь спавшая вполглаза, бормоча проклятия, привычно толкала мужа в бок. Серафим, обиженно бормоча, почёсывал место удара, переворачивался на бок, и через секунду всё повторялось сначала.

Эдит проснулась от неожиданного сильного толчка в живот. Прислушалась. Внутри её тела происходила необъяснимая работа.

– Спи, маленький, спи – ночь на дворе, – пробормотала она спросонья, поглаживая живот.

Серия более сильных и агрессивных толчков последовала в ответ. И сразу вслед за ними острая нарастающая боль, вывернув всё тело и задержавшись в нём на несколько секунд, тихо уползла, затаившись в уголках огромного живота. «Зря не послушала Аграфену, не надо было есть столько пирожков на ночь», – запоздало промелькнула здравая мысль. Через несколько минут боль, испытывая тело на прочность, взорвалась в животе звёздами в глазах.

– Эрнст, живот, я умираю – просипела перепуганная Эдит отказавшимся повиноваться голосом.

– Не надо было налегать на пирожки, обжорка, – пробормотал в ответ муж, – постарайся уснуть.

Очередной приступ беспощадной боли, кромсая тело огненными щипцами, горячей лавой разлился по всему телу. Выгнувшись на лавке дугой, хватая воздух потрескавшимися губами, Эдит, с безумными от боли глазами, подсознательно уцепилась за спасательный круг по имени Аграфена.

– Зови её, мне страшно.

Эрнст бросился на хозяйскую половину. Зажжённая лучина отбрасывала уродливую тень на белёную русскую печь. Хозяйка молча собирала родильные принадлежности.

– Аграфена, кажется, началось.

– Знаю, сейчас приду.

Боль так же внезапно отступила, оставив на простыне истерзанное, влажное от обильной испарины тело.

– Пить, – прошептали посиневшие губы.

Прохладная мозолистая рука легла на лоб. Аграфена отдавала короткие команды бестолково топчущимся мужчинам.

– Растопить печь. Натаскать и нагреть воды. Перенести Жюстин. Сбегать за повитухой. Не путаться под ногами.

Осторожно приподняв отяжелевшую Эдит, они втроём перенесли её на широкую лавку с чистыми простынями в центральную часть избы. Схватки нещадно терзали измученное тело. Осунувшееся лицо Эдит приобрело серый оттенок, чёрные круги под глазами, прерывистое трудное дыхание и посиневшие губы не обещали ничего хорошего.

– Бегом за Лукерьей, не дай Бог помрёт девка, – прошептала Аграфена мужу.

Серафим, перекрестившись дрожащей рукой, напялил треух на седеющую голову и, забыв надеть зипун, выскочил в морозную ночь. С дальнего конца деревни прибежала повитуха; сухонькая сгорбленная неопределённого возраста старушка, через руки которой на свет в течение десятилетий появлялось горластое поколение деревни. Окинув внимательным взглядом роженицу, Лукерья, так звали повитуху, голосом, не терпящим возражений, коротко проговорила.

– Мужики, пошли отседова, неча под ногами путаться, – и, уже обращаясь к Аграфене, вполголоса описала состояние роженицы: – Поправить надобно ребёночка, лежит неправильно, а потом выдавливать. Время терять нельзя, много сил потеряла молодка, сама не разродиться. Давай-ка, Аграфенушка, подсоби: вдвоём-то лучше управимся. – Повитуха со словами молитвы: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, не дай погибнуть матери с младенцем во чреве» перекрестилась на образа. – Ну с богом, Аграфенушка, начали.

Аграфена молча кивнула головой и сноровисто прошлась быстрыми пальцами по животу Эдит, нащупывая головку ребёнка. Удовлетворённо хмыкнув, примерилась. Лукерья колдовала с другой стороны. Эдит лежала без сознания. «Будто тесто на пирожки катают», – не к месту подумал Эрнст. Словно подслушав его мысли, Аграфена, обернувшись, увидела голову Эрнста, заглядывавшего в комнату через неприкрытую дверь.

– Гуляй отседова, – и для большей убедительности, вдруг немчура не поймёт, указала на дверь. – Закрой.

– Готово, головка на месте, – прозвучал голос Лукерьи, – приводи её в чувство.

Аграфена поднесла к губам Эдит маленькую скляночку и, приоткрыв ей нижнюю челюсть, заставила проглотить роженицу пахучую жидкость. Эдит пришла в себя.

– Ту-жь-ся, – глядя в угасающие от боли глаза, раздельно произнесла Аграфена, ласково потрепав её по щеке.

– Что? Я не знаю это.

Аграфена с утробным звуком и стиснутыми в оскале зубами, закряхтев, наглядно изобразила родовые потуги и для большей убедительности добавила:

– Горшок. Какать. Поняла? – Эдит молча кивнула. – Ну что, Лукерья, с Богом? – перекрестившись на образа, произнесла Аграфена и, встав у изголовья роженицы, взяла в руки сложенное вдвое большое льняное полотенце. Схватка. Вдох. На выдохе команда: «Тужься» – нечеловеческий вопль Эдит от невыносимой боли, давящее полотенце, проталкивающее плод по родовым протокам матери, кровавые искры в глазах. Схватка. Вдох. «Тужься-я-я. Ещё, ещё, тужься-я-я-я», – колокольным набатом гремел голос Аграфены над головой Эдит, и сильные чуткие руки прокатывали полотенце в нужном направлении. Лукерья, согнувшись над чревом роженицы, священнодействовала над чудом рождения новой жизни. Предсмертный хрип. Глубокий обморок. Возвращённое сознание от звонких пощёчин и отвратительный резкий вкус жидкости на губах, вылитой в искажённый от боли рот. И снова угрожающее ненавистное: «Тужься-я-я», от которого просто не хотелось жить. Глоток воды, мокрое полотенце, и от слов Лукерьи: «Слава Богу, головка вышла» вспыхнувшие радостью глаза Аграфены. И удивительно мягкий голос: «Молодец девочка, самое страшное позади. Отдыхай».

На заре – первый детский крик, летящий навстречу первым лучам проснувшегося солнца. Слёзы боли и счастья в глазах матери. Испуганный, нетерпеливый вопрос в голосе Эрнста.

– Кто?

Торжествующие глаза и сильные руки Аграфены, показывающие ей младенца:

– Сын.

Вопрос Эдит:

– Теперь наш ребёнок, Русский?

– Да, моя маленькая птичка, наш малыш, Русский.

Саркастическая улыбка, прилетевшая от Аграфены, с добавкой:

– Немец.

И мягкий ответ Лукерьи:

– Наш, малыш наш, коль на русской земле родился.

Запёкшиеся, в кровь искусанные губы еле слышно прошептали:

– Мой малыш, Русский Немец, это очень красиво, и он будет счастлив на этой земле.

Примирительная всепоглощающая любовь Эдит к двум женщинам – ангелам, которые помогли ей ещё раз стать матерью. И долгий спокойный сон, в котором она гуляла по неземному саду с ребёнком на руках. Сына назвали Эрдман Фридрих Матхеус Вальтер. Вот и слава Богу, значит, Федюнькой зваться будет сразу, определилась Аграфена. Остальные имена новорождённого русская баба сразу опустила за ненадобностью и немецкой вычурностью. Завернув младенца в домотканую льняную пелёнку, Аграфена с удовольствием чмокнула Эрдмана Фридриха-Федюню в мягкую щёчку.