Читать книгу "Переселенцы. История рода Вальтер"

Глава 18

Свадьбу праздновала вся Рыбная Слобода. Под малиновый перезвон колоколов, переполошивших весь город, Фрида и Тобас вышли из храма. Люди, уставшие от длительной стоянки судов, жаждали праздника, и когда праздник пришёл, они, ни секунды не сомневаясь, встретили его с большим размахом. Ликующая толпа, ворвавшись в Хлебную Биржу, с криками «Играем свадьбу» начала по-хозяйски расставлять полукругом столы обжорного ряда с готовыми для продажи разносолами. Ничего не понимающие прижимистые купцы и зажиточные крестьяне, отбиваясь кулаками и подручными средствами, пытались сохранить свой товар от грабежа средь бела дня, но бесшабашное веселье, забродившим хмелем заразившее толпу, заставило смириться их с утерянной прибылью. Махнув на всё рукой со словами: «Гулять так гулять», купцы сдались на милость грабителям. И понеслось, и поехало. Команды с пришвартованных судов тащили предназначенные для столицы деликатесы. Усушка, утряска и порча дефицитных продуктов за длительный рейс уже в те далёкие времена была удобной уловкой для списания товара. У прибывшей с Каспия баржи с нефтью нашёлся контрафакт – бочонок отличного виноградного вина. Русская народная сказка «Скатерть-самобранка» своим происхождением (по мнению автора) обязана народным воспоминаниям о проходивших в складчину стихийных гульбищах на Руси. Фрида и Тобас оказались гостями на собственной свадьбе. Свадьбу играли, да-да, именно играли, а не справляли, на русский манер: с балалайками, с ложкарями и с обязательным мордобоем. Эдит, надев на Фриду длинную белую рубаху, под песенный плач подружек заплела её кудрявые волосы в две косы. И, нарушив обрядовые каноны традиций, вместо свадебной Конуры украсила голову невесты красочным венком. Такое отступление от обряда гости приняли спокойно.

– Что с них взять, что немцы, что басурмане, всё едино, – махнув на всё рукой, рассудила жаждущая возлияний и халявной закуски толпа, пустив вековые устои на самотёк.

С женихом мороки было намного больше. Но не зря говорится: с миру по нитке… И вот жених уже стоит с картузом на рыжих волосах, в расшитой белой рубахе, перетянутой красным кушаком, и счастливой глупой улыбкой на лице, не то Иванушка-дурачок, не то Добрыня Никитич, поди-ка тут в суматохе разберись. Парень совершенно не догадывается о том, что, согласно народным традициям, его ждут испытания на завоевание руки и сердца черноглазой Фриды. И вот уже счастливого Тобаса, сияющего золотой россыпью веснушек, в сопровождении набежавших парней, представившихся дружками, ведут к невесте, просвещая жениха о правилах выкупа. Тобас, ни слова не понимая, согласно кивает головой, пытаясь глазами найти Фриду в группе девчат. В центре Хлебной Биржи встретились Он и Она, Жених и Невеста. Но едва жених, расплывшись в довольной улыбке, направился к невесте, как подружки крикливой птичьей стаей спрятали её за своими спинами и, наступая на растерявшегося жениха, затрещали по-сорочьи непонятное для него слово «выкуп».

– Что они хотят от меня? Что такое выкуп?

– Деньги и только деньги, и притом очень много денег, – словоохотливо просвещали чужеземца местные парни, – чем краше девка, тем дороже продадут.

Не понимая, почему он должен кому-то отдавать деньги, которых, впрочем, у него всё равно не было, Тобас рванулся к Фриде. Подружки встали на его пути Великой Китайской Стеной. На все просьбы дружков выложить валюту из карманов, чтобы выкупить невесту, жених упрямо отвечал: «Найн». Во-первых, Тобас, как известно, был гол как сокол, во-вторых, он никак не мог взять в толк, почему он должен покупать свою женщину за деньги. В его стране за деньги продавались и покупались совершенно другие женщины, и Фрида к их числу, слава Господу, не относилась. За такой намёк можно было бы и съездить по роже, но деньги по непонятной для него причине почему-то требовали женщины, и желание съездить по роже Тобас был вынужден спрятать очень глубоко в силу своего воспитания.

– Если найн, тогда, и невеста найн, – скаля зубы, хохотали парни.

Тобас не дружил с юмором. Назревал международный скандал. Услышав «Денег нет – и Фриды нет», он из плюшевого мишки на глазах озадаченных дружков превратился в монстра. Жених скандалил, дружки совещались. Драка, по праздничному сценарию, должна была состояться намного позже и уж точно не с женихом.

– Эй, кто-нибудь из немчуры, подойдите сюда! – посовещавшись, закричали парни в толпу. – У вас жених какой-то психованный, а это совсем не по правилам.

На помощь уже спешили парламентёры: Эрнст, Отто, Пастор и Тихий Учитель – законодательная власть общины. Тобас, увидев подмогу, с облегчением выдохнул, вступать в дипломатические дебаты с дружками одному против всех было провальным делом, всё равно что разговор слепого с глухонемым. Пришедшие парламентёры приступили к сложным переговорам о финансовой состоятельности жениха и извращённом обряде свадебного торжества. Дружки настаивали на обязательном выкупе. Немцы разглагольствовали, что в Европе так не принято и этот варварский обычай оскорбителен для женщины. Дружки ярились от закипавшей злобы на жадных и бестолковых немцев и предлагали им с какой-то бабушкой катиться обратно в Европу. Немцы с достоинством отвечали, что катиться на бабушке они не могут, потому что это в высшей степени непорядочно в отношении пожилой женщины, и вообще нужно срочно пригласить городового, чтобы наглую компанию арестовали за вымогательство и взятие невесты в заложницы. Дипломатическая миссия была на грани провала. Олаф, раньше всех уловивший суть вопроса, исчез в толпе. Фрида с мокрыми несчастными глазами пыталась поймать взгляд Тобаса. Подружки, не отпуская невесту, продолжали петь заунывные свадебные песни о тяжёлой женской доле, перечисляя несметное количество обязанностей жены, от которых у наших современниц волосы бы встали дыбом. Страсти накалялись. Мужчины готовы были сцепиться в драке. Драка на выкупе не приветствовалась, но в исключительных случаях разрешалась при одном условии – жениха в этой драке не били, его истерзанная рожа могла напрочь испортить репутацию свадьбы. И когда последняя стадия накала должна была прогреметь ужасающим взрывом, на площадке в роли Геракла, совершившего 12-й подвиг, появился пастор с полным картузом, набитым купюрами. Немая сцена. Пауза. Крик Тихого Учителя: «Откуда деньги?» и пафосный ответ пастора: «Я произнёс проповедь о любви и помощи близким, согласно заповеди Христовой, и убедил всех христиан сдать десятину от своих доходов.

– Того-сяво-это-во, – ахнул староста, Вы что же, отче, гостей грабанули?

– Ни в коем случае, я просто собрал пожертвование, – с достоинством ответил Олаф.

Ситуация была спасена. Весёлая чехарда с выкупом началась. Кинули жребий. Колонисты представляли интересы невесты, гости – интересы жениха. Две команды, мужская и женская, соревновались в острословии и жадности. Наконец обе стороны пришли к соглашению, и выкуп состоялся. Довольные выкупом, представители жениха и невесты дружно доели надкушенный молодожёнами свадебный каравай и, распевая частушки с двойным смыслом под аккомпанемент балалаечников и ложкарей, дружной гурьбой направились к праздничным столам. Ах, эта свадьба, свадьба объедалась, напивалась, пела и плясала, обнималась и целовалась и даже пыталась выучить немецкий язык. Колонисты, более сдержанные по натуре, чем южане, изначально повели себя скованно, но после пятого тоста с криком «ГОРЬКО!», отпустив на волю зажатые вековыми устоями нервные пружины, пошли вразнос. Пьяный гвалт и смех стояли над Рыбной Слободой. Пастор, умиляясь своей находчивости в деле спасения свадьбы, был на седьмом небе от счастья. Неожиданный холодок, ознобом пробежавший по всему телу, застал его врасплох, и каким-то шестым чувством Олаф ощутил лёгкое дыхание за своей спиной. «О боже, только не это, только не сейчас! – прокричал внутренний голос, а тело уже напряглось от нестерпимого желания. Женская Грудь, мягко прокатившись по его спине упругими сосками, ласково прошептала: «Кушай, милок», и две лебединые белые руки, обняв пастора за плечи, поставили перед ним очередную порцию закуски. «Ни за что не отпущу, пока не узнаю, кто это, к дьяволу все условности», – решил для себя Олаф, вцепившись обеими руками в полные запястья неизвестной богини. Грудь, колыхнувшись мягкими полушариями и придавив пастора к столу, протяжно вздохнула, и… в этот момент точно брошенным снарядом в глаз пастора прилетел сочный перезрелый помидор. Дочь Атлантиды, освободив спину Олафа из плена, исчезла. Он опять не увидел её. Это было даже не поражение – это был полный пипец.

Драка, как всегда, началось с довольно мирной фразы.

– Невеста чудо как хороша: узкие бёдра, тугая грудь, не то что наши девчата с большими сиськами да широкими жопами.

– Что?! – в один голос взревели два соседа заплетающимися языками. – Ах ты, падла, немецкого тела захотел? Слышь, Михей, его уже наши бабы не устраивают, прихвостень немецкий.

– А чаво говорит-то? – лениво спросил Михей; ковыряясь в тарелке.

– Да то и говорит, что жопами и сиськами наши бабы не вышли.

– Щас я ему покажу, – и Михей, взяв тарелку со студнем, вывалил её на голову любителя субтильных женских форм. – Вот теперь точно жопа, – довольный эффектом преображения, подытожил Михей.

– Антип, – заверещала голова в студне – наших бьют!

Бились смачно, азартно, с оттяжкой. Кровь фонтанными брызгами летела из разбитых носов. Трещали чубы и кости. Крякали и мычали от боли. Переворачивались столы, билась посуда. В центре поля боя на судейском месте невозмутимо сидел местный знахарь в ожидании первых потерпевших. Колонисты, оцепенев от мордобоя сначала стояли в стороне, но увидев пастора с кровавым помидором вместо глаза, с криками: «Бей всех!», построились стройной цепью по всем правилам рукопашного боя. На линии соприкосновения с бьющийся ордой колонисты дисциплинированно остановились, и выставив в качестве тарана скамью, приготовились к атаке. Прозвучала команда: «Поднять!» Скамья взлетела вверх. Колонисты замерли с поднятой скамьёй над головами противника. «О-пу-с-ти-ть!» – «Братцы! Немцы!» – фистулой взлетел над столами голос корявого мужика с остатками студня на голове. «Ах вы падлы… Наш хлеб жрать, да ещё нашей скамейкой нас же и лупить?!» Два дюжих мужика, Михей и Антип, лениво вылезли из-за стола и, закатывая рукава рубах, вышли на борьбу за справедливость.

– Ну держись, немчура!

Сгруппировавшись уже по национальному признаку, свадьба пошла стенка на стенку; у русских стена, правда, была кривовата – выпили больше.

Первым пришёл в себя пастор. Вскочив в разодранной сутане на стол, Олаф, подняв над головой белый платок, закричал:

– Нет Войне! Свадьба!

Гости посмотрели на пастора, затем все взгляды устремились на знахаря, повисла неопределённая пауза.

– Хорошо потешились, уважили. Кому нужно кости либо челюсти править, подходи, – оправив окладистую бороду, с удовлетворением подытожил знахарь. – А теперь, побратайтесь!

И под громкое «Ура» костоправ опрокинул в себя очередную чарку. Молотившие минуту назад друг друга крепкими кулаками мужики искренне извинялись, обнимались и целовались с пьяными слезами на глазах.

– Фрида, какая у тебя шикарная русская свадьба; выкуп, драка – я тебе серьёзно завидую, а у нас на свадьбе была немецкая скука, – подвела Эдит итог веселья с мордобоем.

Отшумела, отплясала свадьба. Тобас под двусмысленные шуточки и советы колонистов переселился на барку к Фриде.

Глава 19

Зосима Ипатьевич оказался прав: его ревматоидные колени с точностью до дня предсказали начало сезонных дождей. На Волге поднялся уровень воды, и перевалка грузов пошла значительно быстрее. Пронизывающий ветер с косым дождём загнал колонистов под тёплые одеяла. Наполненная большой водой Волга была похожа на родное Балтийское море, и это сравнение измученным людям радости не прибавляло. Солнце редко прорывалось сквозь лохматые свинцовые тучи. От воды поднимался туман. По народному поверью, после семи туманов должны были наступить первые холода. Загрузившиеся товаром струги уходили по большой воде из Рыбной Слободы. Барки с переселенцами сиротливо покачивались у опустевших причалов. После двух дней томительного ожидания земские власти прислали подводы за колонистами. Капитан, попрощавшись пушечным выстрелом с Рыбной Слободой, взял курс на Петербург.

Бесконечные дожди превратили накатанные за лето тракты в болотное месиво с глубокими колдобинами, наполненными мутной жижей. На проходимость дорог до первых заморозков рассчитывать не приходилось. Рыбная Слобода, в которой жизнь бурлила и кипела весь навигационный период, сиротливо помаргивала из маленьких оконцев горящими сальными фитилями. Бурлаки, закончив навигацию, покинули её до следующей весны. Лишь к началу декабря первые морозы сковали раскисшую землю, и староста Отто Вебер по хрустящему первому снегу принёс общине долгожданную весть о завтрашнем выезде. Едва забрезжил хмурый рассвет, колонисты, толкая перед собой нагруженные скарбом телеги, потянулись к зданию земской управы, возле которой уже стоял сформированный обоз. В сопровождении жандармов к управе подъехал чиновник. Кряхтя и сладко позёвывая, он забрался в головную повозку, сложил калачиком руки на круглом животе и, привалившись к своему дорожному баулу, мгновенно засопел. Для переселенцев начинался самый тяжёлый этап пути, с цепочкой городов от Рыбной Слободы: через Мышкин, Углич, Калязин, Сергиев Посад, Москву и далее из Тулы на Воронеж. В преддверии наступающей зимы нужно было проехать в повозках 827 километров. С первых же дней пути запоздалая зима обрушилась на растянувшийся обоз вьюгами и трескучими морозами. Из-за высоких сугробов повозки не могли пробиться через занесённые перемётами дороги, и переселенцы на несколько дней вынужденно останавливались в крестьянских деревнях, где их пересаживали на сани, устланные добротными тулупами, чтобы не обморозиться. Только к 15 февраля обоз прибыл в Острогожск.

Русское государство, избавившись от татаро-монгольского ига, делало первые шаги по возрождению и заселению своих границ на южных рубежах. На малочисленные поселения Дикого поля продолжались набеги славных потомков скифов. Ногайцы, адыги, черкесы и калмыки, перегнувшись через круп низкорослых лошадей, с горловым гиканьем на бешеной скорости врывались в малонаселённые подворья, хватали кур, гусей, поросят, уводили в полон местных жителей для продажи в рабство, поджигали горящими стрелами дома и, ощерившись жёлтыми зубами в сатанинской ухмылке, исчезали в степных просторах. Для прекращения разорительных набегов Екатерина Вторая приказала на пути татарских набегов по Муравской и Изюмской сакмам (с тюркского – степные дороги) возвести укреплённую линию – Белгородскую засечную черту. Один за другим в Диком поле выросли города-крепости Воронеж, Старый Оскол, Белгород. На Кальмиусской сакме решено было заложить крепость Острогожск с тысячеметровой крепостной стеной. Река Тихая Сосна с крутым высоким берегом уже являлась природной защитой одной из сторон крепости. Три остальных стороны крепости защищал выкопанный при строительстве глубокий ров шириной и глубиной в четыре метра. По указу императрицы на вечное поселение в крепость Острогожск прибыли двести вольных человек из разных городов русских; сорок стрельцов, двадцать пушкарей, станичники и боярские дети. Новосёлы получили места для дворов, гумен и огородов, а также пашенные земли за посадом. Сюда же под руководством Богдана Хмельницкого после окончания войны за независимость пришло свыше тысячи малоросских переселенцев, не желавших возвращаться под власть польских панов. Прибыли они организованно целым полком под командованием полковника Дзиньковского. Служивые перешли границу Русского государства с оружием, семьями, скотом и прочим скарбом, где их переписали, привели к присяге и направили на вечное поселение во вновь строящийся город-крепость Острогожск на реке Тихая Сосна. Местные власти халатно отнеслись к указу императрицы о заселении колонистов в Острогожск, поэтому обоза с переселенцами раньше весны здесь не ждали. Крестьяне со времён Петра Первого немцев не жаловали, и на все запросы чиновников, в каких деревнях есть пригодная для их заселения земля, истово крестясь, клялись начальству, что земля в этих краях худая, сплошь суглинок да серозём и изнеженным немцам на ней ни в жисть не выжить. Пусть басурмане едут в теплоту в Саратов. Екатерине Второй пришлось повторить свой указ. Вопросом заселения колонистов занялся князь Тевяшов, который и выбрал место для расселения колонистов в семи верстах от города Острогожска на прибрежных землях реки Тихая Сосна. На весну было запланировано строительство колонии. Но до неё ещё нужно было дожить, и переселенцев Тевяшов заселил на постой в принадлежащей ему ближайшей деревне. Деревенька встретила колонистов почерневшими и кривоватыми избами, смотревшими на бренный мир слюдяными оконцами. Хозяева, Серафим и Аграфена, немолодые неприветливые люди, настороженно встретили непрошеных постояльцев с маленьким ребёнком. Эдит невольно съёжилась под суровым взглядом женщины. Заселявший их чиновник зачитал договор о найме жилья, особо подчеркнув сумму кормовых, положенных поселенцам на проживание. Когда Аграфена услышала от чиновника сумму, которая гарантировала ей и Серафиму не только безбедное существование на зиму, но и возможность заработать, её лицо искривилось подобием улыбки, и суровая хозяйка выделила непрошеным гостям небольшой угол за печкой, отгороженный занавеской от любопытных глаз. После путешествия в повозках и открытых санях по заснеженной степи крестьянская изба показалась семье сказочным дворцом. Печка была тёплой, тюфяк, брошенный на деревянную скамью, на удивление оказался чистым, мягким и душистым и при прикосновении источал пряный запах степной травы. Чиновник, выполнив свою миссию, церемонно раскланялся, до вечера ему было нужно расселить всю общину. Эрнст и Эдит, уложив спать крошку Жюстин, прилегли на лавку и, нежась около теплой печки, моментально уснули. Когда они проснулись от плывшего по всей избе запаха наваристого супа, за окном стояли ранние сумерки. Серафим, предварительно покашляв, просунул голову между занавесками и знаками попросил их выйти в горницу. Показав на стоящие скамейки около стола, жестом пригласил сесть. Аграфена, мельком бросив взгляд на постояльцев и отвернувшись к печке, недовольно загремела чугунками. Серафим, оглянувшись на жену и убедившись в том, что она ничего не видит, разыграл перед постояльцами целую пантомиму. Взяв со стола пустую ложку, он засунул её себе в рот и, от удовольствия закатывая глаза, принялся жевать и глотать невидимую пищу. Жюстин, тараща глаза, смотрела на смешного дяденьку. Эдит прыснула в кулак от рвущегося наружу смеха. Аграфена, перестав греметь заслонками, оглянулась, подцепила ухватом чугунок, поставила его на стол и вроде бы ненароком заехала локтем Серафиму в ухо. В полном молчании черпали ложками с общего чугунка неприхотливое сытное варево.

– Эрнст, что ей не нравится, почему она так смотрит на нас? – спросила Эдит после обеда.

– Не обращай внимания, они просто неулыбчивые люди. Русские народ суровый.

– Почему? И мы должны стать такими? – со страхом спросила Эдит.

– Нет, моя маленькая птичка, нам не надо быть такими, мы другие. У русских всё время была трудная жизнь. Они триста лет были под монголами. На них постоянно идёт войной весь мир, стараясь завладеть их богатством и территорией. Они от рождения суровые воины, и лучше не стоять у них на пути, это я точно знаю. Пойдём-ка лучше проведаем Тобаса и Фриду, узнаем, как они устроились.

Морозный воздух, пузырьками молодого яблочного сидра пощипывая горло, пьяным коктейлем проникал в лёгкие. Эрнст, поправив сбившийся платок на голове жены, чмокнул её в холодный нос и произнёс тоном озабоченной няньки:

– Дыши, Эдит, полной грудью, привыкай к эликсиру здоровья. Воздухом диких степей ты ещё никогда не дышала, это тебе не блошиная Европа, это Россия.

– Ты становишься русским, – с грустью подметила маленькая птичка.

– Почему ты так решила?

– Ты думаешь, как русский. А мне ночами снится мой маленький уютный Зульцфельд, сплошь увитый виноградом, и праздник молодого шипучего вина, на который каждый год приезжали гости с соседних земель.

– Не думай об этом, иначе тоска сгложет тебя. Смотри, вон наши стоят, мы там точно найдём Тобаса с Фридой.

Придя в себя после небольшого отдыха, переселенцы, не сговариваясь, вышли на вечерний моцион, поделиться впечатлениями о своём временном жилье. За длительный переезд в чужую страну община срослась сиамскими близнецами. Последнее напутствие чиновника о том, что новая жизнь вносит новые реалии и язык, они должны знать все, иначе им в этой стране просто не выжить, для послушных немцев прозвучал как приказ. Впереди была холодная зима с длинными, бестолковыми и пустыми вечерами. «Почему бы и не поучиться?» – подумали колонисты, и через несколько дней с чисто немецкой педантичностью уселись на скамьи в крестьянской дымной избе изучать: Великий и Могучий…