Читать книгу "Переселенцы. История рода Вальтер"

Глава 15

Россия. Ораниенбаум. 1765 год.

Промозглым сентябрьским утром от коменданта Кронштадта прибыл посыльный с приказом срочно прибыть переселенцам в порт Петербурга для дальнейшего продвижения к месту назначения. Осень, срываясь в злобной истерике моросящим нудным дождём с холодными ветрами, шла на смену короткому северному лету. Порт встретил колонистов кипучей энергией, готовясь поскорее избавиться от наплыва непрошеных гостей, приведших в хаос всю дисциплину его трудовых будней. Под неприветливым чужим небом уставшие люди терпеливо ожидали начало посадки. Тобас, зябко поёживаясь от неприятного ветра, наблюдал за лодками, снующими по зыбкой ряби залива. Осень он не любил, считая её совершенно ненужным календарным временем года.

Грубый толчок в спину вызвал неожиданный приступ ярости. Тобас, сжав объёмные кулаки, резко повернулся с твёрдым намерением пересчитать грубияну лишние зубы. Перед ним стояла Фрида:

– Иди за мной – коротко бросила она.

– Фрида, я так рад, – но Фрида, не повернув головы, прошла мимо.

Тобас, озираясь по сторонам, последовал приказу. Затерявшись в толпе, она остановилась у дальнего пирса. Тобас, широко улыбаясь от предчувствия прикосновения, раскрыв объятья, подошёл к любимой.

– Фрида, я так…

Но Фрида не дала ему договорить. Отчеканивая каждый слог, она произнесла непререкаемым голосом.

– Убери руки, открой уши и слушай внимательно. Сегодня из порта уходит последняя флотилия. Навигация закрывается. Общину будут переправлять на двух полу-бар-ках, – с трудом выговорила Фрида буквы русского алфавита. – Господи, прости, только у русских могут так смешно и странно называться большие лодки. – Ты, – ткнула она пальцем в грудь Тобаса, – сейчас пойдёшь и сделаешь всё, чтобы мы не оказались вместе. Надеюсь, ты меня услышал?

– Зачем, Фрида? – взвыл Тобас.

– Затем, – отрезала любимая, – что спрятаться на два месяца пути от твоих Раздевающих Глаз просто Невозможно. Ты забываешь, что я в трауре по старикам Гюнтера, – это раз. Ты ходишь за мной по пятам – это два. Посмотри на своё лицо.

– Что у меня с ним? – в испуге произнёс парень. – Вроде всё на месте.

– На месте? – взъярилась Фрида. – Может, оно и на месте, да только на нём большими буквами написано…

– Что на-пи-са-но?

– Я хочу тебя, Фрида, вот что написано, и притом вот такими буквами, – и Фрида наглядно показала размер букв, соответствующий желанию Тобаса.

При последних словах лицо Тобаса вспыхнуло подростковым румянцем. Как все рыжие, он легко краснел и, зная о своей слабости, краснел ещё больше. Его сразу прошибал пот, и кольца волнистых волос, склеенных прядями, прилипали ко лбу. Тобас моментально становился неуклюжей мягкой игрушкой, которую ни посадить, ни поставить невозможно – сразу упадёт. Фрида знала, как вывести его из этого состояния. Развернув парня в нужном направлении, она по-матерински шлёпнула его по мягкому месту и с ласковой угрозой в голосе произнесла,

– Не сделаешь – пеняй на себя.

Он оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, – актуальные слова на все века, когда речь идёт о любимой женщине. Увы, «Девочка-Видение» растворилась в толпе.

Зная крутой характер своей возлюбленной, Тобас пошёл искать пастора. Олаф на пирсе в компании трёх русских офицеров корректировал посадочные списки. На все увещевания пастора, что нельзя оставлять духовных чад без слова божия, офицеры только разводили руками: приказ есть приказ, и ничего, как говорится, личного. Тобас, воспользовавшись ситуацией, напомнил Олафу, что он знает все его проповеди наизусть, и попросил у него благословения на проведения духовных бесед. Пастор, не обнаружив никакого подвоха, радостно поддержал это предложение. Офицеры были не против. Тобас облегчённо вздохнул, приказ Фриды был успешно выполнен.

Наконец все формальности завершены, и поделённые на партии по пятьдесят человек колонисты начали грузиться на шестивесёльные лодки, закупленные у адмиралтейства. Для гребцов, занимающихся этой частью переправы, форма по заказу правительств была пошита другого цвета, чтобы в первую очередь обеспечить лоцманами барки с переселенцами для скорейшего выхода из порта. Старший офицер, зачитывая фамилии колонистов по списку, пересчитывая их буквально по головам, передавал людей в руки гребцов пришвартованных к пирсу лодок. Вместе со старостой в первую партию попали Эрнст, Эдит и Фрида. Тобас с берега с тоской смотрел на Фриду, лицо его было мокро не то от дождя, не то от слёз – пойди угадай. Женщина, без которой он не мог прожить и одного дня, обрекла его на долгое изгнание.

В первой декаде сентября транспорт поручика Людвига Дитмара покинул Ораниенбаум. Несмотря на чёткую организацию, промокшие и голодные люди перебрались на галиоты только к вечеру с единственным желанием поесть что-нибудь горячее и поскорей провалиться в долгожданный сон. Даже неугомонная ребятня не проявила особого интереса к их новому пристанищу: всё это завтра, завтра, завтра… А сейчас перекус чем бог послал и… спать, спать, спать.

Галиоты рабочими лошадками, хрипя всем своим нутром, карабкались по волнам Шлиссельбургской губы под плотной завесой непрекращающегося дождя. Вверх-вниз, вверх-вниз – отхлёстывали команды брезентовые паруса. Остался позади Петербург, забрав с собой неприятные воспоминания о скученных сырых бараках и первых потерях в рядах общины. Эдит, свернувшись калачиком в объятиях Эрнста, что-то неразборчиво бормотала во сне, а он, заботливо укрыв её пледом, тихонько напевал балладу о любви. Измотанные последними событиями и переездами колонисты, сражённые усталостью, заснули мгновенно в разных местах барки, но к утру, гонимые холодом и инстинктом самосохранения, проснулись под тентами в центре палубы единым прайдом, тесно прижавшись друг к другу. Барки скользили по спокойным водам Ладоги. Пробыв в сонном забытье более суток, разбуженные чувством здорового голода, освободившись из цепких пут липкого сна, переселенцы с интересом рассматривали свой Ноев Ковчег, который на долгие дни плавания станет их домом. Добротное судно имело вполне обжитой вид. В центре палубы впечатляющей горой громоздился хорошо оборудованный очаг. В середине барки были сооружены двухъярусные нары из добрых досок – не менее 1.2 аршина от пола. В промежутках между нарами были вырезаны небольшие окна для света. Основной задачей команды сопровождающих была доставка переселенцев в пункт назначения без серьёзных потерь. Первыми проснулись мужчины, курить хотелось намного больше, чем есть. Перебросившись парой ничего не значащих фраз осипшими голосами и разогрев глотку утренним кашлем, они, не спеша, со знанием дела, приступили к ежедневному утреннему ритуалу – перекуру натощак. Разложив на коленях холщовые салфетки, колонисты, в предвкушения первой затяжки, доставали из необъятных карманов аккуратные коробочки с курительными принадлежностями. Чего там только в этих коробочках не было: скребок от нагара, ёршик для чистки канала, тампер (нож-топталка), баночка для табака, фильтр, очищающий дым от примесей, подставка для трубки и даже увлажнитель для табака. Мужские руки; скребли, выбивали, вытряхивали, продували, увлажняли, полировали принадлежащее им богатство, а мальчишки, запоминая порядок действий, мечтали о том счастливом дне, когда они, взрослые и бородатые, будут так же колдовать над курительной трубкой. Хартия курильщиков со знанием дела приближалась к пику ожидаемого удовольствия, чтобы затянуться первой долей утреннего допинга. И вот он наступил, долгожданный миг блаженства. По центру барки, на секунду зависнув ароматным облаком, поплыл запах душистого табака. Чуткие не только на сон, но и на нос, женщины, моментально открыв глаза, погнали любителей утреннего перекура за водой. Попыхивая на ходу трубками, сильная половина человечества послушной трусцой отправилась черпать воду с борта барки деревянными бадьями. Зевая многочисленными ртами, община готовилась встретить свой первый день на речных судах русской флотилии. Отто Вебер, вытащив из бесчисленных карманов своей куртки нехитрые инструменты, принялся укреплять двухъярусные нары. Молоток весело выбивал на шляпках гвоздей одну лишь ему известную мелодию. Молодые семейные пары, устраивая для себя интимные гнёздышки, отгораживались от соседей натянутыми простынями. Бригада кухарок, занимаясь стряпнёй, покрикивала на мужчин, бестолково путающихся под ногами в ожидании обеда. Через час по палубе наваристым духом поплыл запах куриной лапши. Крутящегося под ногами мальчишку послали к капитану с приглашением на обед. Солнце, спокойная река, сытный суп. Как, оказывается, мало надо человеку.

Олаф, жмурясь от удовольствия, вылавливал остатки лапши со дна керамической плошки. Вдруг что-то большое и очень мягкое легло ему на спину. Ложка, не дойдя до конечной цели маршрута, замерла на полпути. Что-то мягкое и живое, переваливаясь по спине горячей тяжестью, утюжила лопатки Олафа. Пастор с открытым от изумления ртом, затаив дыхание, застыл в напряжённой позе. Ощущение Мгновенного и Мощного пробуждения Плоти застало его врасплох. Он всё ниже склонялся над недоеденной лапшой, стараясь скрыть от присутствующих вспыхнувшую в глазах греховную радость. Пастор не был избалован женским вниманием. Всё в его жизни было предопределено саном; он – пастор, женщина – прихожанка. Мелкие шалости в семинарии с прогрессивными институтками были не в счёт. Из-за его спины крыльями огромной птицы появились две большие женские руки с полными тарелками куриного мяса.

– Кушай, голубчик, на здоровье, – горячий шёпот в затылок напрочь снёс ему голову.

Всё его мужское естество восстало из пепла небытия. И вот она, кривая ухмылка судьбы. Час испытаний настал. Забыв церковные догмы и клятвы о воздержании, связанные с грехом прелюбодеяния, нахальная плоть росла и набухала под его сутаной. По бешено пульсирующему кровеносному сосуду на виске, по дрожанию рук и вырвавшемуся из глубины нутра стону, Женская Грудь, оценив результат контакта, колыхнулась и с сожалением выпустила из своих объятий мокрую от возбуждения спину Олафа. Пастор без единого выстрела был взят в плен. Перед ним стояли две полные тарелки любимого мяса, но есть уже не хотелось. От стола Белой Ладьёй поплыла крупная женская фигура с крутыми сочными боками. Как у каждого земного человека, у пастора была своя ахиллесова пята: он до дрожи в коленях, до потери рассудка любил больших женщин. С юношеских лет в его эротических снах присутствовали дочери Атлантиды, только на их могучую стать откликалась его вялая плоть.

Глава 16

Флотилия, подгоняемая попутным ветром, двигалась по водам Ладожского озера. Жёсткого графика движения судов не предусматривалось, остановки и стоянки можно было делать по мере усталости колонистов, но не более трёх суток на одном месте. Капитан, определив дедовским способом изменившееся направление ветра, вытерев белоснежным платком обмусоленный палец, приказал отменить ранее обговоренную с пассажирами стоянку, чтобы успеть проскочить капризные в это время года воды Ладоги. Колонисты не возражали. Под мерные звуки причмокивающих волн с барабанной россыпью дождя колонисты завалились спать. Путешествие при неблагоприятных погодных условиях, по словам капитана, могло продлиться до двух месяцев, поэтому потеря одной стоянки никого по большому счёту не волновала. Погода вернулась в золотой сентябрь бабьего лета только на четвёртые сутки. Барки плыли по красивейшим местам, демонстрирующим природное великолепие севера. Огромные корабельные сосны, отточенными карандашами упираясь в прояснившееся блеклое небо, необъяснимым чудом росли между валунами ледникового периода. Угрюмая многовековая природа пугающе гипнотизировала своей девственной непорочностью. Воспоминание о маленькой карточной Европе, сшитой искусным портняжкой из ярких лоскутов и прилизанной на единый манер модным цирюльником, было просто уничтожено холодной, величественно-самобытной красотой севера. 12 тысяч лет назад в период Валдайского оледенения по этим местам прошёл ледник высотой более 3000 метров. Огромные льдины, пробороздив поверхность земли, изменили её рельеф. Пришедшие ледники постепенно таяли, заполняя чистейшей водой огромные котлованы в разломе земной коры. Природа потрудилась на славу, подарив северу два чудесных своих творения: Ладожское и Онежское озёра.

– Святая мадонна, – промолвила Эдит, вцепившись побелевшими пальцами в канат ограждения. – Эрнст, где мы? На другой планете? Это же нереально красиво, так на земле не бывает.

– Это Россия, мой маленький ангел – ответил он, – это другая планета, которую мы до конца наших дней не познаем.

– Почему?

– Она просто другая, и нам остаётся лишь уповать на Господа, чтобы мы никогда не встали у неё на пути.

Густой туман, расползаясь рваным оскалом от Ладоги, прятал от любопытных глаз прибрежные скалы, покрытые тысячелетним мхом. Исчезли в дымке очертания берега, закурилась и побелела поверхность воды за бортом, под молочным киселём тумана скрылась палуба. Эдит и Эрнст плыли двумя призрачными фантомами в невесомости белесого плотного облака, боясь сдвинуться с места, чтобы не потерять друг друга в тумане. Полубарки легли в дрейф, двигаться дальше было опасно. Впереди их ждала быстрая и холодная река Свирь со сложным рельефом подводных камней. Капризное и единственное дитя Валдайского ледникового периода река Свирь, вытекающая из Онежского озера несколько раз в течение суток, поднимала уровень своих вод до трёх метров. Многочисленные пороги, играя в прятки с проходившими кораблями, затаившись под быстрым течением своенравной реки, неожиданно обнажались острыми зубцами под днищами судов, устраивая им смертельную западню. Густой туман при таких обстоятельствах многократно усложнял ситуацию. Около двух часов барки простояли в дрейфе ожидая, пока солнце, выбравшись из-под перины бесчисленных облаков, брызнет на Свирь яркими лучами. Туман, медленно теряя форму, уползал с реки в мшистую глубь леса.

– Тихий ход, – отдал команду капитан и, с хирургической точностью лавируя между огромными резцами подводных камней, повёл по курсу барку. За ним две полубарки, связанные невидимым канатом, повторяли маневры головного судна. В награду победителям Свирь за излучиной открылась ровной прибрежной полосой.

– Следовать за мной.

Матрос, прыткой обезьянкой взлетев на верхнюю площадку, виртуозно жонглируя цветными флажками, передал приказ капитана о стоянке. По сброшенным сходням дрожащими с непривычки ногами колонисты спустились на берег. Твёрдая почва, яркий солнечный день, встреча всех членов общины впервые со дня отплытия – чем не повод для праздника. Ребятня стрекочущими сороками кинулась в лес, не обращая никакого внимания на окрики матерей. У Мамаш выбора не осталось, нехотя поднявшись с тёплой земли, они поспешили за своими чадами. Зайдя в лес, они невольно остановились, задохнувшись от густого пряного запаха. Терпко-сладковатый аромат нектара концентрированной тягучей массой ликёра через бронхи вливался в лёгкие. Ни один парфюмер не смог бы разгадать и тем более соединить в нужной пропорции то, что сумела сделать природа. Это было что-то феерическое. Заблудившийся в лесу речной ветер смешал запах прелой осенней листвы с мокрым сосновым лапником и проросшими грибными спорами. Осязаемый вкус раздавленных лесных ягод, вобрав в себя масляные нотки сосны, взбитым коктейлем перемешав все ароматы воедино, выплеснул аромат в сонную тишину застоявшегося леса. Под ногами тяжёлых башмаков фонтаном бил разноцветный ягодный сок, и готовым компотом чавкали ягоды брусники, морошки, клюквы и черники. Это была удача, нежданный подарок природы. Словно извиняясь за скудность солнечных дней в своём годовом календаре, природа, открыв потайные кладовые, щедро делилась с переселенцами своим богатством. Ребятня, вся вымазанная ягодным соком, унеслась чуть выше в лес и вернулась с бесценной добычей – ядрёными крепкими грибами. Упустить такой шанс было равносильно самоубийству. О цинге знали не понаслышке. Колонисты попросили капитана продлить стоянку ещё на один день, чтобы полностью посвятить его сбору лесного урожая. Бесценное подспорье в виде даров леса было абсолютно не лишней добавкой в однообразное меню колонистов. Община разбилась на несколько бригад. Молодки собирали ягоды, мужчины относили наполненную тару на берег. Костровая бригада сортировала, сушила и уваривала ягоды без сахара, до состояния мармелада. Мужчины постарше обеспечивали топливом стихийно возникший консервный завод. Эрнст, собрав из ребятни бригаду грибоедов, совершал опустошительные набеги на лес, каждый раз возвращаясь с отменной добычей. Тут же на углях грибы сушили, нанизывая их на ивовые прутики. Пастор крутился искусственным спутником на орбите поварих, надеясь вычислить приведшую его в шоковое состояние богиню. Но богини, как тридцать витязей прекрасных, с нагулянным на бёдрах жирком, с профессиональным румянцем на упитанных щеках и гладкими увлажнёнными от пара лицами, лишь белозубо улыбались Олафу.

Закончив с грибами, Эрнст подошёл к притихшей реке. Рыба, разгулявшись на вечерней зорьке, плескалась у самого берега. Соорудив неказистые рыболовные снасти, Эрнст пристроил между камнями садок с прикормом. Выросшая в чистой воде непуганая рыба доверчивым косяком рванула в расставленную ловушку, устроив настоящее побоище за невиданное доселе лакомство. Не прошло и минуты, как серебристый живой ком полностью заполнил садок. И вот уже в огромном котле закипает уха, дразнящий запах щекочет ноздри. Все немного возбуждены и говорят, перебивая друг друга. Фрида и Эдит, сдружившиеся за время поездки, весело смеются над Тобасом, который, корча несусветные гримасы, пытается привлечь внимание Фриды.

– Что ему от тебя надо? Он пытается тебе что-то сказать.

– Угу, пытается, – ответила со злостью Фрида и, нагнувшись к подруге, прошептала ей на ухо, о чём пытается сказать ей Тобас.

Обе женщины закатились весёлым смехом. Тобас, приняв смех как приглашение присоединиться к компании, стал пробираться поближе. Раскусив его замысел, Фрида, выставив перед собой ладошку с раскрытыми пальцами, резко оттолкнула её от себя.

– Стой! – полетел приказ.

Тобас остановился. Женские руки, используя азбуку глухонемых, показали на пальцах цифры десять и семь.

– Ты думаешь, он что-то понял? – спросила Эдит. – Мужчины в большинстве своём такие тугодумы.

– Не сомневайся, понял, – ответила Фрида, – как раз в этом ключе они соображают моментально.

И действительно, Тобас развернулся и пошёл прочь, повторяя про себя ненавистную цифру семнадцать – число долгих дней одиночества и желания.

Вечером того же дня Онега спокойно, без суеты, передала барки реке Вытегре. В начале 18 века на глаза Петру 1 попалась карта старого немецкого волока, по которому ещё с 1496 года из Ладоги к Белому озеру, волоча в междуречье по земле свои небольшие лодки, пробирались через реки Вытегра и Ковжа племена: Чуди, Веси и Лопи. Идея проложить в этом месте канал нового водного пути, который бы связал Балтийское море с Волжским бассейном, захватила Петра. Вызвав из Англии знаменитого инженера Перри, Пётр I предложил ему сделать проект нового водоканала, взяв за основу старый немецкий волок. Проект был готов в 1710 году, и уже на следующий год была построена Вянгинская пристань и прорыт водораздельный канал, открывший судоходную дорогу к Белому озеру.

Шёл 24 день плавания и 30 день траура Фриды по старикам бравого Гюнтера. Тобас с чисто немецкой педантичностью каждый вечер снимал с чёток очередную бусинку и со вздохом облегчения выбрасывал её за борт. Увидев Фриду на стоянке у Вянгинской пристани, он радостно показал ей цифру 12, но Фрида с непроницаемым лицом ответила: «Нет» и, неожиданно улыбнувшись, показала ему цифру 10. Бросившись к горящему костру, Тобас с нечленораздельным воплем бросил в пламя костра сразу две бусинки. На чётках оставалось десять штук. Но радость оказалась преждевременной. До Рыбной Слободы, в связи с отвратительной погодой, стоянки капитаном запланированы не были. Увы, ходить, как Христос, по воде Тобас, к сожалению, не умел.

Глава 17

В конце октября барки с колонистами добрались до окрестностей Рыбной Слободы. Пронизывающий ветер с хлопьями мокрого снега, так напугавший переселенцев в Вягинской пристани, сменило запоздалое бабье лето. Деревья, лениво нежась в лучах тёплого солнца, не собираясь менять привычный зелёный наряд на карнавально пёстрые осенние краски. Волга, перед Рыбной Слободой разделившись на два рукава и потеряв за жаркое лето глубину, просвечивалась плешинами песчаных отмелей. Именно в месте слияния рек Волги, Шексны и Мологи великий русский князь Иоанн Третий в конце 15-го века основал на правом берегу Волги Рыбную Слободу, (ныне Рыбинск), отдав на откуп сметливому пришлому народцу богатейшие рыбные угодья, снабжавшие царский стол осётрами, белугами и стерлядью. После перенесения столицы из Москвы в Санкт-Петербург Рыбная Слобода оказалась на перекрёстке торговых путей к Балтийскому и Каспийскому морям. Постепенно рыбные ловцы превратились в купцов, предпринимателей, судовладельцев и судостроителей. Поднимаясь с низовья Волги, огромные грузовые баржи подвозили к перевалочной базе Рыбной слободы хлеб с Поволжья, лес с Сибири, нефть и соль с Каспия. К началу навигации в Рыбную Слободу приходили около 130 тысяч бурлаков, они тянули судна по берегу с низовья Волги до слободы, где крючники перегружали товар на Берлины и Паузки, которые быстрыми вестовыми доставляли груз по мелководью в Рыбную Слободу. Товары складировались в построенных амбарах, называемых хлебной биржей, до прихода грузовых барж с верховьев Волги, затем снова перегружались на более лёгкие суда, способные следовать уже вверх по течению реки Шексны – к каналам водных систем Петербурга. Судоходство было нерегулярным, баржи, пришедшие с низовья и верховья Волги, могли неделями простаивать в ожидании перевалки груза, а потом столько же ждать попутного ветра. Капитан, чтобы не сесть на мель и не застрять в пробке множества малых и больших судов, за щедрое вознаграждение договорился с бурлаками о волоке барок через мелководье. Колонисты впервые в жизни видели такой способ передвижения. Под знаменитые бурлацкие песни, с характерным ритмическим ударением, сопровождающим каждый рывок бечевы, бурлаки сильными натруженными руками потянули барки с переселенцами. Закончив волок с последним «Эй, ухнем», они, расстегнув пояса и освободившись от плечевых ремней, вернулись к мелководью. День клонился к вечеру. Дальше дороги не было. Подойти по воде к Рыбной Слободе, чтобы высадить переселенцев на берег и передать их властям для дальнейшего пути следования на Москву, было невозможно. Суда спрессованной массой стояли до противоположного берега Волги. Утром поварихи, на радостях устроив праздничный завтрак, сварили капитану чашечку отменного крепкого кофе. Бесконечному путешествию по воде наступил конец, а как сложится их дальнейший сухопутный путь, думать никому не хотелось. После завтрака пастор Олаф в свойственной для него манере предложил капитану сопроводить его в качестве переводчика в Земскую Управу Рыбной Слободы. Капитан, привыкнув к чудачествам пастора за время длительного перехода, представив его в качестве русскоязычного переводчика, усмехнувшись, согласно кивнул головой. Несмотря на ранний час, двери управы были открыты. Встретивший их на пороге целовальник; помощник, писарь и секретарь в одном лице без всяких проволочек со словами «Зосима Ипатьевич вас ждёт» препроводил капитана в кабинет, где он и предстал под светлые и, надо сказать, очень умные очи главы Земской Управы. Два разумных человека, занимавшиеся делом не только по долгу службы, но и любви к роду своей деятельности, с полуслова поняли друг друга и к обоюдному удовольствию решили насущную проблему в течение получаса. Получив списки колонистов, чиновник приказал целовальнику поставить переселенцев на баланс города под своё личное попечение, пока не будет сформирован обоз на Москву.

– Единственно, о чём я Вас попрошу, – сказал на прощание Зосима Ипатьевич, – дайте мне несколько дней, чтобы расселить колонистов в слободе. Матушка Императрица права, обозы в Москву надобно отправлять по первому снегу. А если верить моим ревматоидным коленям, на Волгу через несколько дней придут большие дожди и ни один обоз не сможет по бездорожью даже сдвинуться с места, не то что добраться до Москвы.

«Домой! Домой! Домой!» – пело от счастья сердце капитана. Трудный переход завершён, и хотя в Петербург баркам придётся подниматься вверх по Волге против течения, капитан был уверен, что фортуна не оставит его. Налегке, без пассажиров, барки перелётными птицами полетят к своему гнездовью и обязательно успеют до ледостава добраться до родного Петербурга. Правда, план «Б» никто не отменял. В случае ранних морозов капитан по договору обязан был оставить барки на зимовку у любой пристани и добираться в столицу с ямщиками на перекладных. Но об этом варианте думать не хотелось. Разрешив колонистам сход на берег, он занялся подготовкой судов к обратному переходу в Санкт-Петербург. Эрнст и Эдит, оставив маленькую Жюстин в компании ребятишек под надзором поварих, спустились на ближайшее судно. Со смехом перепрыгивая с одной полубарки на другую, Эдит с криком: «Ты чайка, я рыбка – лови меня!» полетела в объятья мужа. Эрнст едва успел развернуться, чтобы поймать её. «А теперь я бабочка, а ты птица, поймай меня», – и новый полёт, и новое сладостное прикосновение любимого тела. Так, со смехом перепрыгивая с одной полубарки на другую, они добрались до берега. Следом за ними Фрида тащила за собой пастора, который тяжёлым якорем висел на её руке. Пастор, в ужасе закрывая глаза, преодолевал кромку воды между лодками дрожащими от страха ногами. Он совершенно не умел плавать и поэтому смертельно боялся воды. Навстречу им продирался Тобас, разгребая себе дорогу длинными руками-вёслами. Его рыжая голова ярким подсолнухом торчала над толпой. Фрида увидела его первой:

– Тобас, я здесь. – Голова-подсолнух замерла, затем завертелась во все стороны. Глаза заметались по толпе в поисках обладательницы голоса. – Я здесь! – крикнула Фрида, пытаясь освободиться от вцепившегося в неё мёртвой хваткой пастора.

Серые глаза, выхватив из толпы тёмно-вишнёвые, тараном сметая всё на пути под шуточки и проклятия отдавленных ног, ринулись навстречу. Он схватил её, вспыхнувшую румянцем смущения, на руки и, целуя, закружил по палубе. Толпа, расступившись, деликатно обходила их стороной. Пастор Олаф онемел от увиденного грехопадения; его клирик, его помощник, служитель церкви Христовой на глазах у толпы целовал женщину.

– Тобас, опомнись, не нарушай заповеди Господней, не прелюбодействуй! – размахивая крестом, завопил Пастор.

Клирик его не слышал, он держал в своих объятиях Любовь, и даже если бы на него в этот момент обрушилось небо, он бы не отпустил её. Подхватив свою Фриду на руки с ловкостью эквилибриста, Тобас бежал к берегу, перепрыгивая с одного судна на другое. Пастор, забыв о водобоязни, трусил следом, угрожая предать клирика анафеме за греховную связь с прихожанкой. Толпа, разумеется, была на стороне влюблённых и, вырастая непреодолимой стеной, сплочённо смыкала свои ряды перед осатаневшим чёрным карликом, посягнувшим на Любовь. Добравшийся до берега Тобас, не отпуская завоёванную с таким трудом добычу, повернувшись, крикнул:

– Отче, я люблю эту женщину, и она тоже любит меня, прошу, благословите нас.

Но пастор, задохнувшийся от длительного марафона с препятствиями, продолжал заезженной пластинкой осыпать клирика угрозами. Грузчики и пассажиры судов, ставшие невольными свидетелями запретной любви, приняли сторону влюблённых и требовали от пастора благословения. Опасаясь скандала, а скандалы достопочтенный пастор не любил, он, моментально вспомнив свои прямые обязанности, заставил Тобаса и Фриду встать на колени и, осенив влюблённых крестом, произнёс каноническую фразу:

– Во имя Отца и Сына, и Святого Духа…

Громогласное «Аминь», подхваченное толпой, разнеслось по площади. Эрнст и Эдит первыми бросились с поздравлениями. Богатыри-грузчики, усадив жениха и невесту на прихватизированную с пристани скамейку, под радостные крики: «К венцу, к венцу» понесли молодых на руках мимо торговых рядов Хлебной Биржи к старинной церкви, стоящей в центре площади. Пастор моментально нашёл священника и, возведя в экстазе плутоватые глаза к небесам, на корявом русском языке убедил его, дабы не случилось волнения в массах, исполнить обряд венчания без-от-ла-га-тель-но. Последний аргумент, произнесённый свистящим шёпотом в заросшее глуховатое ухо священника, возымел действие. Священнику абсолютно не нужны были проблемы на территории храма. Счастливые, смущённые и растерянные, Тобас и Фрида стояли перед алтарём. Их венчал Русский священник, по Российским законам, как Российских граждан. При огромном количестве свидетелей они давали клятву Верности и Любви. И был день, и была свадьба.